Жанр: Философия
Система вещей
...но.
НЕОКУЛЬТУРНЫЙ СИНДРОМ:
РЕСТАВРАЦИЯ
Таким образом, поиски подлинности, (укорененности бытия
в себе) точно совпадают с поисками алиби (ино-бытия). Пояс
ним эти два понятия на хорошо известном ныне примере
ностальгической реставрации: "Как построить себе старинные
руины" .
Вот каким образом современный архитектор перестраивает
см. ниже, главу "Коллекция".
Маргинальная вещь - старинная вещь 65
для себя старинную ферму где-то в "Иль-де-Франсе": "Стены,
прогнившие из-за отсутствия фундамента, снесены. Амбар,
располагавшийся в южной стороне чердака, частично ликвиди
рован, чтобы освободить место для террасы... Все три капиталь
ных стены незаметно надстроены. Для защиты от сырости под
асфальтированной плитой на уровне пола создано пустое про
странство глубиной 0,70 м... В старой постройке не было ни
лестницы, ни камина, равно как и марсельских оконных рам,
кламарской плитки, бургундской черепицы, гаража в саду,
широкихстеклянных дверей... Кухня на 100% современная, так
же как и ванная и т.д." Однако "хорошо сохранившийся
деревянный фахверк использован и в новой постройке", однако
"при сносе стен тщательно сохранен портал главной входной
двери, при перестройке заново использованы старые камни и
черепица" ("Мазан франсез", май 1963 г.). Приводятся и
фотографии, показывающие, что же, собственно, осталось от
старинной фермы, после того как "архитектор простукал в ней
каждый камень и принял свои решительные меры"; остались
рожки да ножки. Но "на камне сем я создам загородный дом
свой" - на считанных старинных камнях дверного портала
(символично, что это именно вступительный элемент) в ценно
стном отношении покоится все здание. Именно они избавляют
его от тяжести архитектурного компромисса между современной
цивилизацией и природой - во вполне невинном, впрочем,
стремлении приумножить комфорт. Став владельцем фермы,
архитектор фактически выстроил на *е месте современный дом,
которого ему и хотелось; но современность еще не придает ему
ценностной значимости, еще не превращает его в настоящее
"жилище"; дому все еще не хватает бытия. Как храм бывает
по-настоящему освящен лишь тогда, когда в него поместят
святые мощи или реликвии, - так и наш архитектор сможет
по-настоящему почувствовать себя дома (то есть заглушить в
себе страх), только если в новеньких стенах своего жилища он
будет ощущать неприметное, но облагораживающее присутст
вие старинного камня - свидетеля поколений прошлого. Не.
будь этих камней, и мазутное отопление и гараж (прикрытый
сверху альпийским садиком) оставались бы - увы1 - всего
лишь самими собой, то есть унылыми требованиями комфорта.
Своей достоподлинностью эти ка*ни оправдывают не только
функциональную обстановку дома, но в известной мере также
и культурный экзотизм его современного вторичного оформле
ния (хотя оно и "выдержано в очень хорошем вкусе и отнюдь
не в грубо-деревенском стиле"): тут и лампы из опалинового
стекла, и декоративные соломенные кресла, и далматское крес
ло, "которое раньше приторачивалось на спину осла", и роман
тическое зеркало, и т.д. Культура в исхищрениях своей нечистой
совести даже приходит к странному парадоксу: в том время как
гараж укрывается под ложным альпийским садиком, о такой
з*7
66 Система вещей
принадлежности деревенского быта, как постельная грелка,
говорится, что "она здесь вовсе не для украшения, а для дела"!
"Зимой она используется по назначению"! В первом случае
практическая материальность вещей вуалируется, во втором -
та же самая их практическая сущность восстанавливается вновь
с помощью циркового фокуса. Действительно, в доме с мазут
ным отоплением постельная грелка совершенно ни к чему. Но
тогда она перестанет быть настоящей, сделается не более чем
культурным знаком, и в такой окультуренной, ничем не оправ
данной грелке слишком ясно отражается все тщеславие этого
дома, силящегося заново обрести природное состоянием слишком
ясно отражается в ней и сам архитектор, которому, по сути,
нечего здесь делать, чья социальная жизнь всецело протекает в
других местах, чье бытие сосредоточено не здесь, так что
природа для него - лишь особая культурная роскошь; хорошо,
конечно, что он может позволить себе такую роскошь, но сам-то
он воспринимает это иначе; если грелка ни для чего не служит,
она становится не более чем знаком богатства, из области бытия
она перемещается в область имущества и престижа. Потому-то
о ней и говорится, что она для чего-то служит, - тогда как
реально полезные предметы, мазутная печь или гараж, тщатель
но камуфлируются, словно неизгладимый порок на теле приро
ды. Итак, грелка здесь сугубо мифологична, как, впрочем, и весь
дом (хотя на ином уровне он вполне реален и функционален,
отвечая весьма конкретному желанию жить с комфортом и на
свежем воздухе). Если архитектор решил не просто снести
старую постройку и соорудить на ее месте новую, комфорта
бельную, но сохранить из старой хотя бы несколько камней, то
это потому, что изысканно-безупречная функциональность за
городного дома переживалась им как неподлинная, не давала
ему глубокого удовлетворения.
В функциональной обстановке человек не бывает "дома", и
как церковь освящается щепкой от Креста Господня, так и здесь
в самом сердце реальности, оправленный в нее и ее оправдыва
ющий, должен помещаться некий талисман, кусочек абсолют
ной реальности. Именно такова старинная вещь, которая в
окружающей ее обстановке всегда осмысляется как эмбрион,
материнская клетка. Благодаря ей рассеянное в вещах бытие
обретает самотождественность в идеально-первоначальной си
туации зародыша, совершая инволюцию в пренатальное, микрокосмическое
состояние бытия. Подобный фетишизированный
предмет служит поэтому не аксессуаром и не просто культурным
знаком среди прочих: в нем символизируется внутренняя транс
цендентность, фантазматическое средостение реальности; в
этом фантазме, которым живет всякое мифологическое и всякое
индивидуальное сознание, проецируемая деталь оказывается
эквивалентом моего "я", и вокруг нее организуется весь осталь
ной мир. Это фантазм сублимированной подлинности, которая
Маргинальная вещь - старинная вещь 67
всегда кончается, не доходя до реальности (sub linlina). Подобно
реликвии', секуляризуя в себе ее функцию, старинная вещь
осуществляет реорганизацию мира в виде констелляции, в
противоположность его функционально-протяженной организа
ции, в попытке предохранить от нее глубинную (очевидно,
сущностно необходимую) ирреальность нашей внутренней жиз
ни.
Мифологический предмет, символизируя собой схему вклю
чения ценностной значимости в замкнутый круг завершенного
времени, представляет собой дискурс, обращенный уже не к
другим, а к себе. В своем довременном состоянии эти баснос
ловные вещи-острова отсылают человека к детству или даже к
еще более дальней пренатальной стадии, где чистая субъектив
ность вольно-метафорически выражала себя в окружающей
"среде", а сама эта "среда" была лишь безупречным самонаправленным
дискурсом человеческого существа.
СИНХРОНИЯ, ДИАХРОНИЯ, АНАХРОНИЯ
В рамках частного быта подобные предметы образуют сферу
особо приватную: человек имеет их, как имеет предков - не
как собственность, а как заступников, - а предки суть наиприватнейшее,
что есть в его жизни. Они служат бегством от
повседневности, а самое радикальное и глубокое бегство - это
бегство во времени*, в свое собственное детство. Подобный
метафорический побег присутствует, видимо, и в любом эсте
тическом переживании, но произведение искусства как таковое
требует некоторого рационального прочтения, тогда как старин
ная вещь в чтении не нуждается, она сама по себе "легенда",
ибо характеризуется мифическим коэффициентом подлинно
сти. Ее специфическая переживаемость не меняется в зависи
мости от эпохи и стиля, от того, уникальное это изделие или
серийное, драгоценное или нет, настоящее или поддельное; она
и не бывает настоящей или поддельной - она "совершенна";
она не бывает внутри или вовне - она есть "алиби"; она не
бывает синхроничной или диахроничной (не включается ни в
структуру "среды", ни в структуру времени) - она анахронич
на; к своему владельцу она не относится ни как атрибут при
В таком смысле реликвия - это возможность заключить существо
Бога или душу мертвых в некоторую вещь. И реликвия не может не
быть оправлена в раку. Психическая значимость как бы "перетекает"
на золотую раку от реликвии, открыто демонстрируя ее подлинность и
становясь тем самым еще более символически эффективной.
Таким образом, туристическая поездка всегда сопровождается по
исками утраченного времени.
68 Система вещей.
глаголе "быть", ни как объект при глаголе "иметь" - в
грамматике ее аналогом будет скорее категория внутреннего
объекта, почти тавтологически развертывающего в себе содер
жание самого глагола.
Функциональный предмет есть небытийность. Его реаль
ность препятствует регрессии в ту область "совершенства",
откуда необходимо происходить, чтобы быть сущим. Поэтому
он так скуден: действительно, каковы бы ни были его цена,
качество и престижность, в нем запечатлена и всегда будет
запечатлеваться утрата Отца и Матери. Функционально богатый
и знаково бедный, он соотнесен с сиюминутностью и исчерпы
вается будничным обиходом. Мифологический же предмет,
минимально функциональный и максимально значимый, соот
несен со временем предков или даже с абсолютным прошлым
природы. В житейском плане эти две противоречащих друг другу
установки уживаются в одной и той же системе как взаимодополнительные.
Именно поэтому в доме архитектора есть одно
временно и мазутное отопление и крестьянская грелка. Точно
так же уживаются вместе карманное и редкое или старинное
издание одной и той же книги, электрическая стиральная
машина и старая стиральная доска, скрытый от глаз функцио
нальный стенной шкаф и выставленный напоказ испанский
сундук'; в пределе такая взаимодополнительность иллюстриру
ется распространенным ныне обычаем иметь два жилища:
городскую квартиру и загородный дом*.
Такая дуальность вещей - это, по сути, дуальность созна
ний; она знаменует собой некоторую слабость и попытку пре
одолеть эту слабость на путях регрессии. В рамках цивилизации,
где синхрония и диахрония стремятся к всеобъемлющему
Не будем искать здесь буквальных соответствий - для современных
вещей функциональное поле членится иначе, чем для старинных. Кроме
того, в случае последних функциональность фигурирует лишь как
отмененная функция.
Таким раздвоением традиционно уникального домашнего очага на
главное и второстепенное местожительство, на жилище функциональное
и "натурализованное", по-видимому, лучше всего иллюстрируется про
цесс систематизации: чтобы достигнуть равновесия, система распадается
на формально противоречивые, а по сути взаимодополнительные члены.
Это проявляется во всем повседневном быте в целом - в структуре
труда-досуга, где досуг отнюдь не преодолевает активную жизнь и даже
не дает из нее выхода, а просто одна и та же будничная жизнь
распадается надвое и по ту сторону реальных противоречий утвержда
ется как связная и завершенная система. На уровне отдельных вещей
этот процесс, разумеется, не так заметен, но любая вещь-функция все
равно способна сходным образом разделиться пополам, формально
противопоставившись сама себе и тем самым еще лучше интегриру
ясь в целое.
Маргинальная вещь - старинная вещь 69
систематическому контролю над действительностью, она обра
зует (как в плане вещей, так и в плане поступков и социальных
структур) третье, анахроническое измерение. Свидетельствуя
о том, что системность дает осечку, это регрессивное измерение
тем не менее в этой же самой системе и укрывается, парадок
сальным образом позволяя ей функционировать.
ОБРАТНАЯ ПРОЕКЦИЯ:
ТЕХНИЧЕСКИЙ ПРЕДМЕТ У ПЕРВОБЫТНОГО
ЧЕЛОВЕКА
Понятно, что такое двусмысленное сосуществование совре
менной функциональности и старинного "декора" появляется
лишь на известной стадии экономического развития, на стадии
промышленного производства и полного хозяйственного освое
ния окружающей среды. Представителям же менее благопо
лучных социальных слоев (крестьянам, рабочим) и людям
"первобытным" нечего делать со стариной, и они стремятся к
функциональности. Однако обе тенденции имеют нечто общее.
Когда "дикарь" жадно хватает часы или авторучку просто
потому, что это "западная" вещица, мы ощущаем в этом некий
комический абсурд: вместо того чтобы понять, для чего служит
предмет, человек алчно присваивает его себе - это инфантиль
ное отношение к вещи, фантазм могущества. У вещи больше
нет функции, остается лишь смысловое свойство знака. Но разве
не тот же самый механизм импульсивной аккультурации и
магической аппроприации влечет "цивилизованных" людей к
иконам или деревянным поделкам XVI века? Как "дикарь", так
и "цивилизованный" улавливают в форме вещи некое "свойст
во" - один связывает, его с современной техникой, другой со
стародавними временами пращуров. При этом само "свойство"
в том и другом случае оказывается различным. "Недоразвитый"
нуждается в образе Отца как Могущества (в данном случае
- могущества колониальной державы)*; страдающий носталь
гией "цивилизованный" - в образе Отца как рожденности. и
ценности. В первом случае это проективный миф, во втором -
инволютивный. И будь то миф о могуществе или миф о
первоначале, вещь всегда психически нагружается тем, чего
Для ребенка окружающие предметы также первоначально исходят
от Отца (а в самом раннем возрасте - и от фаллической матери).
Присваивая себе вещи, можно присвоить себе могущество Отца (Р.Барт
отмечает это в связи с автомобилем - "Реалите", октябрь 1963 г.).
Пользование вещью соответствует процессу идентификации с Отцом,
включая все вытекающие отсюда конфликты; оно всегда двойственно и
в чем-то агрессивно.
70 Система вещей.
недостает человеку: для "недоразвитого" в техническом пред
мете фетишизируется могущество, для "цивилизованного" че
ловека технической цивилизации в предмете мифологическом
фетишизируются рожденность и подлинность.
При всем том фетишизм есть фетишизм: в пределе каждая
старинная вещь красива просто потому, что она дожила до
наших дней, а тем самым становится знаком некоей.
прошлой, жизни.- Тревожно-любознательная тяга к своим кор
ням заставляет ставить рядом с техническими предметами, то
есть знаками нашей нынешней власти над миром, предметы
мифологические как знаки былого. Ибо нам хочется быть только
собой и одновременно быть "чьим-то" - наследовать Отцу,
происходить от Отца. Пожалуй, человек никогда не сумеет
сделать выбор между прометеевским проектом переустройства
мира, требующим поставить себя на место Отца, и иным
проектом - обрести благодать происхождения от некоего пер
вородного существа. О неразрешимости этой дилеммы свиде
тельствуют сами вещи. Одни из них опосредуют для нас
настоящее, другие - прошлое, и последние значимы тем, что
знаменуют некий дефицит. У старинных вещей есть как бы
аристократическая частица при .имени, и своим наследственным
благородством они компенсируют слишком быстрое старение
вещей современных. В прошлом старцы считались прекрасны
ми, так как они "ближе к Богу" и богаче опытом. Нынешняя
же техническая цивилизация не признает мудрости ста
риков, зато преклоняется перед внутренней плотностью
старинных вещей: в них одних запечатлен нетленный
смысл.
РЫНОК СТАРИНЫ
Во всем этом сказывается нечто большее, чем снобистский
зуд культурного престижа, описанный, например, у Взнса
Паккарда в книге "Одержимые стэндингом", - когда, скажем,
в Бостоне считается шиком вставлять в окна старинные стекла
с фиолетовыми отблесками. "Сами дефекты таких окон чрезвы
чайно ценятся, поскольку это стекло происходит из партии
низкокачественного товара, отправлявшегося в Америку англий
скими стекольщиками более трех столетий тому назад" (с. 67).
Или же "когда житель предместья в мечте приобщиться к
высшим слоям среднего класса начинает скупать антикварные
вещи - символы старинной респектабельности, ставшие ему
доступными благодаря недавно сколоченному состоянию"
Маргинальная вещь - старинная вещь 71
(с. 67). В самом деле, социальный престиж может быть выражен
множеством способов - через автомобиль, современную виллу
и т.д.; почему же он так тяготеет к знакам былого?* Всякая
благоприобретенная ценность стремится превратиться в наслед
ственную, полученную свыше благодать. Поскольку же чистота
крови, благородное происхождение и дворянские титулы утра
тили свою идеологическую значимость, то теперь вместо них
такая трансцендентность знаменуется знаками материальными
- мебелью, вещами, драгоценностями, художественными про
изведениями всех стран и времен. И вот ради этого рынок
заполняется несметным множеством знаков и идолов, "отсыла
ющих" к чему-то (неважно, подлинных или нет); вырастает
целый волшебный лес настоящей или поддельной мебели, ма
нускриптов и икон. Все прошлое в целом вновь включается в
цикл потребления и даже образует особый черный рынок. Чтобы
насытить непомерные аппетиты буржуазных интерьеров Запа
да, охочих до всего примитивно-ностальгического, уже не хва
тает Новых Гебридов, романской Испании и базарной рухляди.
Все чаще и чаще из музеев и церквей исчезают картины и
статуи богоматери и святых. Они продаются из-под полы бога
тым собственникам, в глубине души не удовлетворенных своими
чересчур новенькими резиденциями. В итоге экономической
истиной становится культурный парадокс: такой жажде подлин
ности способна удовлетворить одна лишь контрафакция.
КУЛЬТУРНЫЙ НЕОИМПЕРИАЛИЗМ
Покорять природу с помощью технических вещей и приру
чать чужие культуры с помощью вещей старинных - это, по
сути, один и тот же империализм. В быту он заставляет человека
окружать себя функционально-прирученными вещами и приру
ченными знаками минувшего, вещами-пращурами, по сущности
своей сакрально-десакрализованными; их задача - являть свою
сакральность (или историчность) среди лишенной истории
домашней обстановки.
Таким образом, к набору современных форм потребления
добавляется еще и полный набор форм прошлого, образуя вместе
как бы трансцендентную сферу моды.
Это, несомненно, все сильнее сказывается по мере восхождения по
социальной лестнице, но уже начиная с весьма низких моей, с некото
рого минимального уровня "стендинга" и "городской аккультурации".
72 Система вещей.
и. МАРГИНАЛЬНАЯ СИСТЕМА:
КОЛЛЕКЦИЯ
В словаре Литтре дается, помимо прочих, такое определение
слова "предмет": "То, что является причиной, поводом некото
рой страсти. Преимущественно в переносном значении: предмет
любви".
Будем исходить из того, что предметы нашего быта в самом
деле суть предметы страсти - страсти частной собственности,
по своей аффективной нагрузке ничуть не уступающей другим
людским страстям; такая бытовая страсть нередко преобладает
над всеми прочими, а то и царит в одиночестве, в отсутствие
всех прочих. Это страсть размеренно-диффузная, регулятивная,
и нам плохо известно ее фундаментальное значение в жизнен
ном равновесии индивида и социальной группы, даже в самой
их решимости жить. В этом смысле в определенный момент
вещи, помимо своего практического использования, становятся
еще и чем-то иным, глубинно соотнесенным с субъектом; это не
просто неподатливое материальное тело, но и некая психиче
ская оболочка, в которой я царю, вещь, которую я наполняю
своим смыслом, своей собственностью, своей страстью.
ВЕЩЬ, АБСТРАГИРОВАННАЯ ОТ ФУНКЦИИ
Если я пользуюсь холодильником для охлаждения продуктов,
то он служит практическим опосредованием - это не вещь, а
холодильник. Именно поэтому я им не обладаю. Обладать
можно не орудием, отсылающим нас к миру, но лишь вещью,
абстрагированной от своей функции и соотнесенной с
субъектом. На данном уровне все предметы обладания прича
стны одной и той же абстракции и отсылают друг к другу в
той самой мере, в какой они отсылают лишь к субъекту. Тогда
они организуются в систему, благодаря которой субъект пыта
ется восстановить для себя мир как некую приватную целост
ность.
У каждой вещи, стало быть, две функции: одна - быть
используемой, другая - быть обладаемой. Первая функция
связана с полем практической тотализации мира субъектом,
вторая же - со стремлением к абстрактной самототализации
субъекта вне мира. Эти две функции находятся в обратном
соотношении. В предельном случае чисто практическая вещь -
машина получает социальный статус. Или наоборот, вещь как
таковая, лишенная функции или абстрагированная от своего
применения, получает сугубо субъективный статус - становит
ся предметом коллекции. Это уже больше не ковер, стол, компас
или статуэтка - это просто "вещь". "Прекрасная вещь", -
Коллекция 73
скажет коллекционер, а отнюдь не "прекрасная статуэтка". Не
определяясь более своей функцией, вещь квалифицируется
самим субъектом; но тогда все вещи оказываются равноценны в
плане обладания, то есть страсти к абстракции. Одной вещи уже
не хватает, для полноты проекта всегда требуется серия вещей,
в пределе - их всеобъемлющий набор. Поэтому обладание
какой бы то ни было вещью несет человеку одновременно и
удовлетворение и разочарование: за нею беспокояще прогляды
вает целая серия. Примерно то же самое происходит в плане
сексуальном: если любовное отношение ориентировано на лю
бимого во всей его единичности, то любовное обладание как
таковое удовлетворяется лишь сменой предметов, или повто
рением одного и того же, или взаимной подстановкой всевоз
можных предметов. Только при более или менее сложной
организации вещей, отсылающих одна к другой, каждая вещь
делается достаточно абстрактной, чтобы переживаться в абст
рактном чувстве обладания.
Такая организация называется коллекцией. Обычные ок
ружающие нас вещи сохраняют двойственный статус: их фун
кциональность постоянно растворяется в субъективности,
обладание смешивается с применением в тщетных попытках
достичь целостной интеграции. Напротив того, коллекция мо
жет служить нам моделью обладания - здесь эта страсть
торжествует победу, здесь проза обиходных вещей превращается
в поэзию, в триумфальный дискурс бессознательного.
ПРЕДМЕТ-СТРАСТЬ
"Коллекционерство, - пишет Морис Гейме, - это своеоб
разная игра страстей" ("Странная жизнь вещей", с. 28). Для
ребенка это зачаточный способ освоения внешнего мира -
расстановка, классификация, манипуляция. Активная фаза кол
лекционерства бывает, судя по всему, у детей семи - две
надцати лет, в латентный период между препубертатным и
пубертатным возрастом. В момент полового созревания страсть
к коллекционерству имеет тенденцию пропадать, но нередко
вновь появляется сразу же после. В дальнейшем же эта страсть
чаще всего бывает у мужчин в возрасте после сорока лет. В
общем, во всех случаях она четко соотносится с сексуальным
состоянием субъекта; коллекционерство выступает как мощный
компенсаторный фактор в критические фазы сексуальной эво
люции. Эта страсть всякий раз взаимодополнительна с активной
генитальной сексуальностью; однако она не просто подменяет
ее, а знаменует регрессию к анальной стадии, выражающейся
в жестах накопления, упорядочения, агрессивной задержки и
т.д. Коллекционерское поведение не равнозначно поведению
74 Система вещей
сексуальному, оно не имеет целью удовлетворить влечение (как
фетишизм), однако оно может давать не менее интенсивное
реакциональное удовлетворение. Здесь вещь всецело осмысля
ется как предмет любви. "Пристрастие к вещи заставляет
рассматривать ее как сотворенную самим Богом; так коллекци
онер фарфоровых пасхальных яиц считает, что сам Бог сотворил
для них прекраснейшую и оригинальнейшую форму, причем
сделал это исключительно на радость коллекционерам..." (Мо
рис Реймс, с. 33). "Я без ума от этой вещи", - говорят
коллекционеры, и все они без исключения, даже при отсутствии
фетишистской перверсии, окружают свою коллекцию атмосфе
рой скрытности, затворничества, таинственности и лживости,
где проступают все характерные черты запретных отношений.
Именно такая страстная игра сублимирует это регрессивное
поведение, вплоть до мнения, что человек, ничего не коллекцио
нирующий, - "кретин и жалкий человеческий отброс"'.
Итак, сублимация коллекционера связана не с природой
собираемых им вещей (они могут варьироваться в зависимости
от возраста, профессии, социальной среды), но с его собствен
ным фанатизмом. Этот фанатизм - один и тот же у богатого
любителя персидских миниатюр и у собирателя спичечных
коробок. В этом смысле нередко проводимое различение "кол
лекционера" и "любителя" (один любит вещи в их серийной
последовательности, другой - в их чарующе-единичном разно
образии) ничего не решает. И тот и другой наслаждаются
обладанием вещами, основанным на том, что каждый элемент,
с одной стороны, абсолютно единичен и тем самым эквивален
тен живому существу, в конечном счете самому субъекту, - а
с другой стороны, может образовывать серию, то есть допускает
бесконечную игру подстановок. Здесь налицо и квинтэссенция
качественности и манипуляция количеством. Возникая из сме
шения разных чувств (осязания, зрения), из интимного отно
шения к избранному предмету, обладание связано также и с
поиском, упорядочением, обыгрыванием и соединением вещей.
Одним словом, в нем чувствуется аромат гарема, вся прелесть
которого во взаимопроникновении серийности и интимности
(при том что один элемент всегда является привилегированым).
Человеку легче всего стать владельцем тайного сераля среди
своих вещей. Отношения между людьми, осуществляясь в сфере
уникальности и конфликтности, никогда не позволяют так тесно
слить абсолютную единичность и безграничную серийность;
поэтому такие отношения всегда являются источником страха.
Напротив того, в сфере вещей, последовательно-гомологичных
элементов, можно обрести спокойствие. Разумеется, ценой хитГ-н
Форам, президент общества собирателей сигарных колец (см.
журнал "Льем", "Клуб франсэ дю ливр", май 1964 г.).
Коллекция "15
роумной ирреализации, абстракции и регрессии - но это
неважно. "Вещь для человека, - пишет Морис Реймс, - это
что-то вроде
...Закладка в соц.сетях
