Жанр: Философия
Система вещей
...303). Действительно, с одной стороны, второстепенные
усовершенствования вещей, их усложнение и введение новых
систем (систем безопасности, престижа) поддерживают в обще
стве иллюзию "прогресса", скрадывая необходимость более
глубоких преобразований (это, так сказать, "реформизм" ве
щей). С другой стороны, мода, беспорядочно приумножая вто
ричные системы, является царством случая и вместе с тем
бесконечного повторения форм, где, следовательно, и концент
рируется максимум коммерческих поисков. Между вертикалью
техники и горизонталью прибыли, между непрестанным про
цессом превосходящих друг друга технических изобретений и
замкнутой системой вещей и форм, повторяющихся в интересах
производства, существует фундаментальная противопоставленНасть.
Здесь-то и сказывается то, что вещи призваны служить
заменой человеческих отношений. В своей конкретной функции
вещь - это разрешение некоей практической проблемы. В
несущественных же своих аспектах это разрешение не
коего социального или психологи-ч-еского конфликта.
Именно такова современная "философия" вещи у Эрнста Лих
тера, пророка исследований мотивации: она сводится к убе
ждению, что любое напряжение, любой индивидуальный или
коллективный конфликт разрешимы посредством некоторой
вещи ("Стратегия желания", с. 81 ). Как на каждый день в году
см. ниже, "Модели и серии".
Безусловно, для целого исторического периода влияние капитализма
было здесь решающим. Но с достижением известного уровня техниче
ской эволюции и доступности изделий и благ все становится не столь
ясно.
106 Система вещей
есть свой святой - так и для каждой проблемы есть своя вещь;
главное - в нужный момент изготовить ее и выбросить на
рынок. Если Лихтер видит в этом идеальное решение проблем,
то Л.Мэмфорд с большим основанием усматривает здесь реше
ние вынужденное и критически рассматривает всю нашу циви
лизацию через подобную концепцию вещи и техники как
подмены человеческих конфликтов: "Механическая организа
ция зачастую представляет собой временную и дорогостоящую
замену настоящей социальной организации или же здоровой
биологической адаптации" (с. 244). "В некотором смысле ма
шины санкционируют собой неэффективность общества" (с.
245). "В нашей цивилизации машина отнюдь не является
знаком могущества социального строя, но знаменует нередко его
бессилие и паралич" (с. 366).
Нелегко определить, во что обходится обществу в целом такое
отвлекающее действие техники (рабски зависимой от моды и
форсированного потребления) по отношению к реальным кон
фликтам и потребностям. Эти потери колоссальны. Если об
ратиться к примеру автомобиля, то сегодня трудно даже
представить себе, каким он мог бы стать потрясающим орудием
перестройки человеческих отношений, обеспечивая покорение
пространства и стимулируя структурное преобразование целого
ряда технических процессов; однако он очень скоро оказался
отягощен паразитарными функциями престижа, комфорта, бес
сознательной проекции и тд., которые затормозили, а затем и
вовсе заблокировали развитие его функции человеческого син
теза. Сегодня эта вещь находится в полной стагнации. Все более
абстрагируясь от своей социальной функции транспортного
средства, все более замыкая эту функцию в рамках архаических
пережитков, автомобиль переделывается, перестраивается и
преображается в безумном темпе, но в непреодолимых пределах
раз навсегда данной структуры. На стадии автомобиля способна
остановиться в своем развитии и целая цивилизация.
Следует разграничивать три уровня, на которых параллельно,
происходит эволюция:
- техническое структурирование вещи (конвергенция функ
ций, их интеграция, конкретизация, экономия),
- параллельное структурирование мира и природы (победа
над пространством, контроль над энергией, мобилизация мате
рии; все большая информированность, взаимосоотносительность
мира),
- структурирование человеческой практики, индивидуаль
ной и коллективной, в сторону все большей "относительности"
и мобильности, открытая интеграция и "экономия" общества
аналогично тому, что происходит в передовых технических
изделиях.
В таком случае приходится констатировать, что при всей
несогласованности, связанной с собственной динамикой каждого
Гаджеты. и, роботы. 107
из этих трех уровней, их развитие по сути синхронно замедля
ется или же замирает. Техническое изделие, достигнув требуе
мого результата и застыв на этом уровне (в случае автомобиля
это частичная победа над пространством во втором аспекте), в
дальнейшем лишь коннотирует эту неподвижную структуру, все
более захлестываемую всякого рода субъективными мотивация
ми (регресс в третьем аспекте). И тогда автомобиль, например,
утрачивая свою динамику как технического изделия (регресс в
первом аспекте), начинает неподвижно-взаимодополнительно
соотноситься с домом: дом и машина составляют замкнутую
систему, психически нагруженную условными человеческими
значениями, так что машина, вместо того чтобы служить фак
тором отношений и обмена между людьми, всецело превра
щается в предмет чистого потребления. "Не только старые
технические формы тормозили собой развитие неотехнической
экономики, Нои новейшие изобретения нередко содействовали
тому, чтобы поддерживать, подновлять и стабилизировать
структуру устаревшего строя" (Мэмфорд, с. 236). Автомобиль
уже не устраняет преграды между людьми - напротив, люди
делают эти самые преграды его нагрузкой. Побежденное про
странство разделяет их еще более непроходимо, чем непобеж
денное' .
ТЕХНИКА И СИСТЕМА БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО
Следует, однако, задуматься о том, не обусловлена ли из
начально эта относительная стагнация форм и технических
средств (а в дальнейшем, в главе "Модели и серии", мы
убедимся, что такой систематический дефицит чрезвычайно
эффективен в плане социальной интеграции) еще и чем-то
иным, кроме своекорыстного диктата определенного строя про
изводства, кроме абсолютной инстанции социального отчужде
ния. Иначе говоря, представляет ли собой недоразвитость вещей
"несчастную случайность социальной жизни", по выражению
В этом смысле понятно, что и кино и телевидение прошли или
проходят мимо своих грандиозных возможностей "переменить нашу
жизнь". Как пишет Эдгар Морен ("Кино и человек воображаемый", с.
15), "никого не удивляет, что кинематограф с самого своего рождения
круто отошел от своих очевидных научно-технических задач, вступил в
стихию зрелищ и превратился в "кино"... Бурный подъем "кино"
обернулся атрофией таких его потенций, которые могли бы показаться
вполне естественными". И далее он показывает, каким образом медли
тельность технических нововведений в кинематографе (освоение звука,
цвета, объемности) связана с его эксплуатацией как потребительского
"кино".
108 Система вещей
Л.Мэмфорда? (Если бы люди были здесь "ни при чем" и в
неполноценности нашей техники был бы повинен один лишь
строй производства, то это была бы в самом деле несчастная
случайность, некое необъяснимое противоречие, равно как и в
обратной ситуации - в буржуазной легенде об "опережающем"
развитии техники и "отставании" человеческой морали.) Фак
тически же никакой случайности здесь нет, и хотя очень
большую роль действительно играет здесь систематическая
эксплуатация, осуществляемая определенным строем производ
ства (структурно связанным с определенным социальным стро
ем) по отношению к целому обществу с помощью особой
системы вещей, - в то же время система эта столь прочна и
стабильна, что невозможно не заподозрить некую согласован
ность между коллективным строем производства и индиви
дуальным (пусть и бессознательным) строем потребностей;
согласованность как тесные отношения негативного сообщниче
ства, как взаимообусловленность между дисфункциональностью
социоэкономической системы и глубинным воздействием систе
мы бессознательного, о чем мы уже начали говорить в нашем
анализе робота.
Коннотация и персонализация, мода и автоматика сходятся
вместе во внеструктурных элементах, которые вовлекаются в
систему производства, систематизируясь в своих иррациональ
ных мотивациях; быть' может, это оттого, что у человека просто
нет ясной воли и возможности преодолеть свои собственные
архаические структуры проекции; по крайней мере, в нем есть
некое глубинное сопротивление, не дающее поступиться своими
субъективно-проективными возможностями и их бесконечной
повторяемостью ради какой-то конкретно-структурной эволю
ции (одновременно технической и социальной); проще говоря,
имеется глубинное сопротивление, не дающее поставить рацио
нальный порядок на место случайной целенаправленности на
ших потребностей. Очевидно, здесь в способе существования
вещей, да и самого общества, происходит роковой поворот.
Начиная с известного уровня технической эволюции, по мере
удовлетворения первичных потребностей у нас, видимо, появ
ляется новая, не менее, а то и более сильная потребность -
важна не столько настоящая функциональность вещей, сколько
их фантазматическая, аллегорическая, подсознательная "ус
вояемость". Почему автомобили не получают иных форм (на
пример, с кабиной спереди и обтекаемыми контурами,
позволяющими человеку эффективно переживать покрываемое
им пространство, чтобы машина не подменяла для него дом или
же самого субъекта, одержимого желанием стать метательным
снарядом)? Возможно, потому, что нынешняя форма, создавае
мая по абсолютно-недосягаемому образцу гоночных машин с их
непомерно длинным капотом, дает возможность спроецировать
Гаджеты и, роботы 109
на себя нечто более существенное и более важное, чем любые
достижения в искусстве пространственного перемещения?
Человек, видимо, нуждается в том, чтобы мир был наполнен
еще и таким бессознательным дискурсом, а тем самым останов
лен в своей эволюции. В этом направлении можно зайти очень
далеко. Если внеструктурные элементы, в которых явно кристаллизируются
самые стойкие желания человека, представляют
собой не просто параллельные функции, усложняющие и допол
няющие структуру, но именно нарушения, прорывы функцио
нальной цепи, отклонения от объективно-структурного порядка;
если целая цивилизация, как мы видим, отходит тем самым от
реального преобразования своих структур и если все это не
случайно - позволительно задаться вопросом, не склоняется ли
человек, по ту сторону мифа о функциональной расточи
тельности ("персонализированном изобилии"), фактически скры
вающего собою обсессиональную озабоченность собственным
образом, не склоняется ли он скорее к дисфункциональности,
нежели ко все большей функциональности мира. Быть может,
человек сам играет в эту игру дисфункциональных нарушений,
в результате которой нас обступают вещи, застывшие в своем
росте из-за своих же внешних наростов, не сбывшиеся сами и
разочаровывающие нас тем более, чем более они близки нашей
личности?
Здесь еще сильнее сказывается то, что чуть выше предстало
нам как одно из определяющих качеств вещи, а именно ее
способность к подменам; на уровне бессознательных кофликтов,
еще с большим основанием, чем на уровне конфликтов соци
альных или осознанно психологических (о которых идет речь у
Э.Дихтера и Л.Мэмфорда), можно утверждать, что применение
техники, а проще говоря потребление вещей, играет роль
отвлекающего средства и воображаемого решения проблем.
Техника может быть действенным опосредованием между людь
ми и миром; но это путь наибольшего сопротивления. Путь же
наименьшего сопротивления заключается в создании системы
вещей, выступающей как воображаемое разрешение любых
противоречий; в ней происходит, так сказать, короткое замыка
ние технической системы и системы индивидуальных потребно
стей, разряжающее энергию и той и другой. Но тогда и не
удивительно, что возникающая отсюда система вещей отмечена
знаком распада: в этом структурном изъяне всего лишь отража
ются те противоречия, формальным разрешением которых яв
ляется данная система вещей. Будучи индивидуальным или
коллективным алиби для тех или иных конфликтов, система
вещей неизбежно несет на себе печать нежелания знать эти
конфликты.
Но что же это за конфликты? И по отношению к чему
составляют они алиби? Человек связал все свое будущее с
одновременным осуществлением двух проектов - укрощением
no Система вещей.
внешней природной и внутренней либидинозной энергии; и та
и другая переживаются им как роковая угроза. Бессознательная
экономика системы вещей представляет собой аппарат про
ецирования и укрощения (или контроля) либидо с помощью
опосредованного воздействия. Достигается двойная выгода: гос
подство над природой и производство жизненных благ. Беда
лишь в том, что такая замечательная экономика содержит в себе
двойную угрозу для строя человеческой жизни: 1 ) сексуальность
оказывается как бы заколдованной, запертой в строе техники,
2) с другой стороны, этот строй техники искажается в своем
развитии под действием конфликтной энергии, которой он
нагружен. Эти два члена вступают, таким образом, в неразре
шимое противоречие, создают хронический дефект: система
вещей, как она функционирует сегодня, содержит в себе в
качестве всегда присутствующей возможности согласие на
подобную регрессию, на соблазн положить конец сексуальности.
раз навсегда амортизировать ее в вечно повторяющейся и
стремящейся вперед технической эволюции.
На практике строй техники всегда сохраняет некоторую
присущую ему динамику, препятствующую бесконечной повто
ряемости регрессивной системы, которая в совершенном своем
состоянии была бы не чем иным, как смертью. Тем не менее ее
предпосылки имеются в нашей системе вещей, которая посто
янно испытывает соблазн инволюции, все время ужива
ющийся с шансами на эволюционное движение вперед.
Такой соблазн инволюции - по сути, инволюции в смерть,
избавляющей от страха сексуальности, - в строе техники порой
приобретает в высшей степени яркие и резкие формы. Он
оказывается при этом поистине трагическим соблазном сделать
так, чтобы сам этот строй техники обратился против установив
шего его человека; чтобы вырвалась наружу фатальная сила
этого строя, призванного как раз обуздывать ее; такой процесс
однотипен описанному Фрейдом прорыву вытесненной энергии
сквозь вытесняющую инстанцию, который приводит в негод
ность все защитные механизмы. В отличие от постепенной
инволюции, сулящей нам безопасность, трагическое связано с
головокружительно резким разрешением конфликта между сек
суальностью и "я". Головокружение происходит от вторжения
тех энергий, что были скованы в технических изделиях как
символах господства над миром. Такая противоречивая установ
ка - побеждать рок, одновременно провоцируя его, - отра
жается и в экономическом строе производства, где непрерывно
производятся вещи, но лишь вещи искусственно лишенные
прочности, частично нефункциональные, обреченные на скорую
гибель, то есть система работает на производство вещей, но
одновременно и на их разрушение.
Следует уточнить: трагична не сама непрочность вещей и не
их гибель. Трагичен соблазн этой непрочности и гибели. Этот
Гаджеты и роботы 1 1 1
соблазн отчасти удовлетворяется тогда, когда вещь перестает
нас слушаться, - при том что одновременно такой отказ создает
нам помехи и приводит нас в отчаяние. Здесь происходит то же
лукаво-головокружительное удовлетворение, которое, как мы
видели, проецируется в фантазмы бунта и саморазрушения
робота. Вещь мстит за себя. В своем бунте она "персонализи
руется", но в данном случае - не на благо, а во зло. Нас
шокирует и удивляет это ее враждебное преображение, но
следует признать, что достаточно быстро развивается и чувство
покорности этому бунту как роковому событию, в котором
наглядно проявляется приятная нам непрочность вещей. Оди
ночная техническая неполадка нас злит, зато целый их каскад
может вызвать эйфорию. Нам неприятно, если кувшин треснет,
зато доставляет удовлетворение, если он разобьется вдребезги.
Поломка вещи всегда переживается нами двойственно. Она
подрывает, надежность нашего положения, но одновре
менно и. матерчализует наш постоянный, спор с самим.
собой, который, также требует себе удовлетворения. От
зажигалки мы ждем, что она сработает, но одновременно думаем
- а то и желаем этого, - что она может и не сработать
(ЭЛихтер, с. 91). Попробуем представить себе совершенно
безотказную вещь - она была бы источником разочарования в
плане того спора с самим собой, о котором идет речь, безотказ
ность в конечном счете неизбежно вызывает страх. Дело в том.
что мир безотказных вещей был бы миром, где окончательно
поглощена фатальность, то есть сексуальность. Поэтому малей
ший знак того, что эта фатальная сила вновь ожила, вызывает
в человеке глубинное удовлетворение: в таком просвете на миг
оживает сексуальность, пусть даже как сила враждебная (а в
подобной ситуации она всегда оказывается таковой), пусть даже
ее вторжение знаменуег собой неудачу, смерть или разрушение.
Заключенное в нас противоречие и разрешается противоречиво
- могло ли быть иначе?'
Наша "техническая" цивилизация, в той мере в какой она
поддается предвидению на основании американской модели, -
это мир одновременно систематичный и непрочный. Система
вещей и иллюстрирует собой эту систематику непрочности.
эфемерности, все более частой повторяемости, все более непреТакова
легенда о "пражском студенте", которого преследует матери
ализовавшееся в его двойника отражение в зеркале (в результате сделки
с дьяволом). У него нет больше зеркального образа, зато его преследует
этот образ, ставший двойником. Однажды, улучив момент, когда этот
двойник, как и в исходной сцене, оказался между ним и зеркалом, он
стреляет в него и убивает; но убивает он, разумеется, самого-себя,
поскольку двойник забрал себе его реальность. Перед смертью, однако,
он видит в осколках разбитого зеркала свое реальное отражение.
112 Система, вещей
одолимой тяги к повтору; систематику удовлетворения и разоча
рования, ненадежного заклятия реальных конфликтов, угрожа
ющих индивидуальным и социальным отношениям. Благодаря
обществу потребления мы можем впервые в нашей истории
оказаться перед лицом организованной и необратимой попытки
всецело интегрировать общество в раз навсегда данную систему
вещей, которая всегда и во всем будет подменять собой открытое
взаимодействие природных сил, человеческих потребностей и
технических средств; ее движущей силой становится офици
ально предписанная и организованная смертность вещей -
грандиозный коллективный "хэппенинг", где в эйфории разрушительства,
в ритуальном истреблении вещей и жестов соци
альная группа торжествует свою собственную смерть*. Еще раз
повторим: можно считать, что это всего лишь детская болезнь
технического общества, относя все эти нарушения роста исклю
чительно на счет дисфункциональности нынешних социальных
структур (капиталистического строя производства). В таком
случае в дальней перспективе остается шанс превзойти всю эту
систему в целом. Но если здесь присутствует нечто иное, чем
анархическая целесообразность производства, служащего ору
дием социальной эксплуатации, если здесь сказываются неко
торые глубинные конфликты - сугубо индивидуальные, но
отзывающиеся мощным резонансом на коллективном уровне, -
тогда надежда на социальную прозрачность потеряна навсегда.
Так что же это - трудности роста, переживаемые обществом,
которому все-таки суждено жить в лучшем из миров, или
организованная регрессия перед лицом неразрешимых конфлик
тов? Анархия производства или же инстинкт смерти? Что
именно вносит расстройство в цивилизацию? - этот вопрос
остается открытым.
Это может быть названо потребительским нигилизмом (Э.Морен).
D. СОЦИОИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ СИСТЕМА
ВЕЩЕЙ И ПОТРЕБЛЕНИЯ.
I. МОДЕЛИ И СЕРИИ
ДОИНДУСТРИАЛЬНАЯ ВЕЩЬ
И ИНДУСТРИАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ
В статусе современной вещи важнейшую роль играет оппо
зиция модель/серия. В известной мере так было и всегда. В
обществе всегда имелось привилегированное меньшинство, слу
жившее экспериментальным полигоном для сменявших друг
друга стилей, а уже в дальнейшем эти стилевые решения.
методы и ухищрения повсеместно тиражировались ремесленни
ками. Тем не менее до наступления индустриальной эпохи
невозможно говорить в точном смысле слова ни о "модели", ни
о "серии". С одной стороны, в доиндустриальном обществе
между всеми вещами имеется больше однородности, поскольку
способ их производства - всякий раз ручная работа, поскольку
они не столь специализированы по своим функциям и разброс
культурных форм не столь широк (они очень мало соотносятся
с культурами прошлого и чужих стран); с другой стороны, между
разрядом вещей, претендующих на "стиль", и ремесленной
продукцией, обладающей всего лишь потребительной стоимо
стью, пролегает более резкий раздел. Сегодня крестьянский стол
обладает культурной значимостью, а еще тридцать лет назад он
годился лишь для практического применения. В XVIII веке стол
"Людовика XV" никак не соотносился с крестьянским столом
- эти два разряда вещей, равно как и два социальных класса,
с которыми они связаны, разделяла непроходимая пропасть. Они
не интегрировались ни в одну общую систему'. Однако и нельзя
сказать, чтобы стол Людовика XV являлся моделью, а бес
численные столы и стулья, имитировавшие его впоследствии,
образовывали серию*. При ограниченном тиражировании ремесВпрочем,
различие между классами вещей, видимо, никогда не
бывает таким же четким, как между классами общества. Абсолютность
различия и иерархического порядка в системе общественных групп
сглаживается в системе вещей благодаря практическому применению:
на всех ступенях социальной лестницы стол имеет одну и ту же
первичную функцию.
Если в гораздо более близкие к нам времена сделался предметом
серийной обстановки буфет в стиле Генриха 11, то это произошло совсем
другим, окольным путем, через запуск в промышленное производство
"культурных" вещей.
114 Система, вещей.
ленных приемов здесь не происходит тиражирования смыслов:
"модель" остается абсолютом, который связан с чем-то транс
цендентным. Она не порождает никакой "серии" в современном
нашем понимании слова. Свой статус вещь получает от обще
ственного строя: она бывает либо благородной, либо нет, и
благородная вещь не составляет особо отмеченного элемента
социальной серии, благородство изливается на него подобно
благодати, абсолютно выделяя из всяких рядов. Эквивалентом
такого трансцендентного понимания вещей может быть то, что
мы называем "стильностью".
Очень важно это различие между доиндустриальными
"стильными" вещами и современными вещами-моделями. Оно
единственно может позволить нам точнее понять, по ту сторону
их формальной противопоставленности, реальные отношения
между моделью и серией в нашей современной системе.
В самом деле, наблюдая, как широкие слои современного
общества обходятся серийными вещами, формально и психоло
гически отсылающими к моделям, которыми пользуется меньшин
ство, - мы ощущаем сильный соблазн упростить проблему,
противопоставив друг другу эти два типа вещей, а затем приписав
лишь одному из двух полюсов достоинство реальности: иначе
говоря, отделить модель от серии и связать что-то одно с реальным.
а другое - с воображаемым. На самом деле, однако, серийные
бытовые вещи не являются ирреальными по сравнению с миром
моделей как миром якобы истинных ценностей, но и сфера
моделей, относясь лишь к ничтожному меньшинству и тем самым
как будто бы выходя за рамки социальной реальности, не является
тем не менее воображаемой. В наши дни, благодаря распро
странению моделей средствами массовой информации и ком
муникации, сложился, наряду с оборотом вещей, также и
"психологический" оборот, и в этом глубокое отличие индустри
альной эпохи от эпохи доиндустриальной, когда существовало
трансцендентное достоинство "стиля". Человек, купивший себе
ореховый спальный гарнитур от "Дюбонбуа" или же серийную
бытовую электроаппаратуру, осуществивший тем самым некото
рую мечту о социальном возвышении, тем не менее знает, благо
даря прессе, кино и телевидению, что 'на рынке бывают еще и
"гармонизированные", "функционализированные" гарнитуры. Он,
безусловно, переживает их как особый, роскошно-престижный
мир, от которого он отрезан практически непреодолимым барьером
денег, но никакой классово-юридический статус, никакая правовая
трансцендентность его от них в наши дни более не отделяет.
Психологически это чрезвычайно важно, поскольку в силу этого
пользование серийными вещами всегда имплицитно или экспли
цитно сопровождается утверждением модели, несмотря на фрустрацию
и полную материальную невозможность такую модель
заполучить.
С другой стороны, и сами модели уже не замыкаются более
Модели и, серии. 1 15
в жизни определенной касты', но включаются в процесс про
мышленного производства и тем самым раскрываются для се
рийного тиражирования. Они теперь тоже предстают как
"функциональные" (что было всегда чуждо "стильной" мебели)
и де-юре доступные всем. В результате каждый, через посред
ство даже самой скромной вещи, оказывается причастен де-юре
и к ее модели. Кроме того, теперь все реже и реже встречаются
чистые модели и чистые серийные вещи. Между двумя полюса
ми все больше и больше бесконечно дифференцирующихся
промежуточных звеньев. Подобно производству, вещь проходит
через все цвета социальной призмы. И такого рода промежуточ
ные звенья повседневно переживаются нами как доступность
или же как фрустрация: тот, кто имеет дело с серией, носит в
себе модель, а тот, кто причастен модели, тем самым обозначает,
отрицает, преодолевает, противоречиво переживает серию. Та
кая циркуляция, пронизывая собой все общество, возводя серию
к модели и постоянно тиражируя модель в серию, в своей
непрерывной динамике есть не что иное, как идеология нашего
общества.
"ПЕРСОНАЛИЗИРОВАННАЯ" ВЕЩЬ
Отметим, что дистрибутивная схема "модель/серия" не ко
всем категориям вещей применима в равной мере. Она ясна,
когда речь идет об одежде ("платье от Фата"/"конфекция")
или об автомобиле ("фасоль-вега"/"2 CV"). Она становится
менее очевидной, по мере того как мы обращаемся к категориям
вещей, более спе
...Закладка в соц.сетях
