Жанр: Философия
Система вещей
...евозно
сится помимо всякой функции. Действительно, для участников
конкурсов Ленина очистка яиц от скорлупы с помощью солнечной
энергии или какая-нибудь другая столь . же нелепая задача пред
ставляют собой лишь алиби для обсессиональных манипуляций и
созерцаний. Эта обсессия, как, впрочем, и всякая иная, может
обрести свое поэтическое достоинство, которое более или менее
ощущается нами в машинах Пикабиа, механизмах Тенгли, даже
в зубчатых колесиках обыкновенных старых часов или же в вещах,
чье назначение забылось, оставив по себе лишь волнующе-фасцинирующий
эффект механизма. То, что ни для чего не годится,
всегда может пригодиться нам.
ПСЕВДОФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ:
"ШТУКОВИНА"
Такой функционализм на холостом ходу описывается словом
"штуковина". Всякая "штуковина" обладает способностью что96
Система вещей.
то делать. Но если машина (machine) открыто заявляет о своей
функции, то "штуковина" (machin) остается неопределенным
членом функциональной парадигмы, да еще и с пренебрежи
тельным оттенком "безымянности" и "неудобоназываемости"
(аморальна та вещь, которая неизвестно для чего служит). И
тем не менее она функционирует. "Штуковина" - это зыбкий
пробел в функциональном мире, вещь, оторванная от своей
функции, в ней подразумевается размытая, ничем не ограни
ченная функциональность, то есть скорее психический образ
воображаемой функциональности.
Невозможно как-то упорядочить все поле этой обсессиональной
многофункциональности: оно простирается от "вистамбуара"
Марселя Эме, о котором никто ничего не знает, кроме того,
что он точно для чего-то там служит, до игры в "вещь" на
"Радио-Люксембург", когда тысячи слушателей бесчисленными
вопросами подыскивают имя для какого-нибудь ничтожного
предмета ("нержавеющая пластинка из специального сплава,
установленная внутри тромбона без вентилей и служащая для
того, чтобы...", и т.д.), от домашних поделок по выходным дням
до супергаджета а-ля Джеймс Бонд; здесь перед нами развер
тывается целый музей волшебных принадлежностей, который в
итоге выливается в грандиозные промышленные мощности для
производства вещей и "гаджетов", бытовых "штуковин", по
своей маниакальной специализации ничем не уступающих до
брой старой фантазии домашних умельцев. Действительно, что
такое машина для мытья посуды с помощью ультразвука,
удаляющего грязь без соприкосновения с ней, или же тостер,
допускающий девять разных степеней обжаренности хлеба, или
же механическая ложка для сбивания коктейлей? Что прежде
было лишь милой причудой и индивидуальным неврозом, ныне,
на серийно-индустриальной стадии, становится непрестанной
деструктурацией бытового сознания, смятенного или же взвин
ченного обилием деталей.
Задумавшись о том, что именно может быть обозначено как
"штуковина", впору устрашиться, как много вещей подпадают
под это пустое понятие. Можно заметить, что чем больше
становится этих бытовых мелочей, тем огромнее делается и наш
дефицит понятий; наш язык далеко отстает от обновляющихся
структур и сочленений тех функциональных вещей, которыми
мы столь привычно пользуемся. В нашей цивилизации все
больше и больше вещей и все меньше и меньше терминов для
их обозначения. В то время как "машина", включившись в
сферу общественного труда, сделалась точным родовым терми
ном (каковым она была не всегда - еще в конце XVIII века это
слово имело современный смысл "штуковины"), "штуковина"
покрывает собой все то, что в силу крайней специализации, не
отвечая никакому коллективному императиву, не поддается и
наименованию, проваливаясь в сферу мифа. "Машина" отноГаджеты
м роботы 97
сится к системе функционального "языка-кода", "штуковина"
же - к субъективной области "речи". Излишне объяснять, что
в цивилизации, где становится все больше безымянных вещей
(или же именуемых с трудом, посредством неологизмов и
парафраз), люди гораздо менее устойчивы против мифологии,
чем в такой цивилизации, где все вещи знакомы и наименованы
вплоть до своих деталей. По словам Ж.Фридмана, мы живем в
мире "воскресных водителей" - людей, которые никогда не
заглядывали в мотор своей машины и для которых в функци.-
онироеании вещи, заключена ее не просто функция, но ч
тайна.
Приняв, таким образом, что наше окружение, а следова
тельно, и наше бытовое мировидение в значительной части
слагаются из функциональных симулякров, следует задаться
вопросом о том, в каких верованиях этот дефицит понятий
находит себе продолжение и компенсацию. В чем заключается
эта функциональная тайна вещей? - в смутной, но стойкой
обсессии мира-машины, мировой механики. Машина и "штуко
вина" взаимно исключают друг друга . Дело Нев том, что машина
- совершенная форма, а "штуковина" - форма вырожденная;
это просто разнопорядковые величины. Машина - это реальный
операторный предмет, "штуковина" же - воображаемый. Ма
шиной обозначается и структурируется тот или иной комплекс
практической реальности, "штуковиной" же - лишь чисто
формальная операция, зато операция над миром в целом.
"Штуковина" бессильна в плане реальности', зато всесильна в
плане воображаемого. Какая-нибудь электрическая машинка
для извлечения косточек из фруктов *или же новейшая пылесосная
щетка, чтобы чистить крыши шкафов, по сути, быть может,
не очень-то практичны, зато удовлетворяют нашей вере, что для
каждой потребности имеется возможность механизации, что
любая практическая (и даже психологическая) трудность может
быть предусмотрена, предупреждена и заранее разрешена с
помощью некоторого технического устройства, рационального и
абсолютно приспособленного; к чему именно приспособленного
- неважно. Главное, чтобы мир изначально выступал как
объект "оперирования". Таким образом, фактически означае
мым "штуковины" является не косточка сливы и не крыша
шкафа, но вся природа в целом, открытая вновь согласно
техническому принципу реальности; это целостный симулякр
природы-автомата. Вот в чем ее миф и ее тайна. Как и во всякой
мифологии, здесь есть две стороны: мистифицируя человека,
погружая его в грезу о функциональности, эта мифология
одновременно мистифицирует и вещь, погружая ее в сферу
Но некоторый минимум реально-практической применимости всетаки
требуется, как алиби для проекции воображаемого.
4-367
98 Система вещей.
действия иррациональных факторов человеческой психики. Че
ловеческое, слишком человеческое и Функциональное, слишком
функциональное действуют в тесном сообщничестве: когда мир
людей оказывается проникнут технической целесообразностью.
то при этом и сама техника обязательно оказывается проникнута
целесообразностью человеческой - на благо и во зло. Мы более
восприимчивы к нарушению человеческих отношений из-за
абсурдно-тоталитарного вторжения в них техники, зато менее
восприимчивы к нарушению технической эволюции из-за аб
сурдно-тоталитарного вторжения в нее человеческих факторов.
Между тем именно в силу иррациональных фантазмов человека
за каждой машиной вырастает "штуковина", иначе говоря за
любой конкретно-функциональной практикой появляется фантазм
функциональности.
По-настоящему функциональной "штуковина" оказывается
в области бессознательного, этим она нас и привораживает. Она
абсолютно функциональна, абсолютно приспособлена - но к
чему? А дело в том, что приспособлена она к некоему иному,
непрактическому императиву. Миф о волшебной функциональ
ности мира соотносится с фантазмом волшебной функциональ
ности тола. Схема технической сделанности мира связана со
схемой сексуальной завершенности субъекта; в этом смысле
"штуковина" как высшая форма орудия по сути представляет
собой замену фаллоса как высшей формы операторного средст
ва. Вообще, любая вещь - в какой-то мере "штуковина"; в той
мере в какой скрадывается ее практическая инструментальность,
она может быть наполнена инструментальностью либидинозной.
Так происходит уже с игрушкой у ребенка, с
каким-нибудь камнем или деревяшкой у "первобытного" чело
века, с простейшей шариковой ручкой, которая становится
фетишем в глазах "нецивилизованного" дикаря, но также и с
любой ни для чего не служащей механикой или же старинной
вещью у человека "цивилизованного".
В любой вещи принцип реальности всегда может быть
вынесен за скобки. Стоит вещи утратить свое конкрет
но-практическое применение, как она переносится в сфе
ру психической, практики. То есть, проще говоря, за каждой
реальной вещью стоит вещь как предмет грезы.
Мы уже видели это в связи со старинными вещами. Но их
преодоление, психическое абстрагирование были связаны скорее
с их материалом и формой, с инволютивным комплексом
рождения, тогда как в вещах псевдофункциональных, "штуко
винах", происходит абстрактное самопреодоление функциони
рования, и тем самым они связаны с проективно-фаллическим
комплексом могущества. Еще раз повторяем, что это чисто
аналитическое разграничение, потому что вещи лишь в реаль
ности обладают обычно одной четкой функцией, в психике же
нашей их функциональность безгранична, в них могут найти
Гаджеты и, роботы 99
себе место любые фантазмы. Однако в связанном с ними
воображаемом намечается некая эволюция - переход от анимической
к энергетической структуре. Традиционные вещи
были по преимуществу свидетелями нашего присутствия,
статичными символами наших телесных органов. Фасцинация
технических предметов - иного рода, они отсылают к некото
рой виртуальной энергии, и в этом смысле не столько содержат
в себе наше присутствие, сколько несут в себе наш динамиче
ский образ. Впрочем, и здесь требуется учитывать различные
нюансы, так как в современной технике сама энергетика ста
новится скрытой, а форма изделий - обтекаемо-эллиптичной.
В мире коммуникаций и информации энергия редко выставляет
себя напоказ. Миниатюризация вещей и сокращение жестов
делают менее наглядной символику'. Но это не беда: если вещи
порой и ускользают от практического контроля со стороны
человека, то от его воображаемого им не уйти никогда. Харак
тер воображаемого следует за характером технической
эволюции, и в будущем новый характер технической действен
ности также вызовет к жизни новый тип воображаемого. Его
облик пока еще нелегко разглядеть, но возможно, что на смену
анимистским и энергетическим структурам воображаемого при
дет новый объект изучения - кибернетические структуры
воображаемого, где центральным мифом будет не миф об
абсолютной органичности или абсолютной функциональности,
а миф об абсолютной соотносительности мира. Сегодня наша
бытовая обстановка еще разделена, в неравных пропорциях, на
эти три сектора. Старинный буфет, автомобиль и магнитофон
уживаются вместе в быту одной и той же семьи; а между тем
они радикально различаются по своему способу воображаемого
существования, равно как и по способу существования техниче
ского.
В любом случае, как бы ни функционировала вещь, мы
переживаем это как сбое функционирование. Как бы она ни
действовала, мы проецируем себя в эту действенность, пусть
даже она и абсурдна, как в случае "штуковины". И даже
особенно - если она абсурдна. На этот счет имеется знамени
тая, магическая и комическая одновременно, формула: "это
всегда может пригодиться", хотя вещь иногда и служит для
чего-то определенного, еще чаще она глубинным образом слу
жит ни для чего и для всего сразу - именно для того, чтобы
она "всегда могла пригодиться".
В таком мире миниатюрных, бесшумных, неопосредованных и бе
зупречных устройств большой, наглядно зримой вещью остается авто
мобиль, в котором живо ощущается присутствие двигателя и процесс
вождения.
LOO Система вещей.
МЕТАФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ:
РОБОТ
Предельным случаем такого воображаемого проецирования
являются предметы-грезы научной фантастики, где царствует
"штуковина" в чистом виде. Не следует думать, будто здесь мы
выходим за пределы повседневной жизни; в своей вольной
сюжетной игре фантастика всего лишь экстраполирует ир
рациональные тенденции этой жизни. Не обладая никакой
пророческой ценностью, она зато составляет ценнейшее свиде
тельство о нашей цивилизации, подчеркивая некоторые свойст
венные ей аспекты вещей. Она практически ничего общего не
имеет с реальным будущим технической эволюции: по отноше
нию к нему она составляет, так сказать, лишь "предбудущее",
питаясь волшебными архаизмами из репертуара уже имеющих
ся форм и функций. В ней мало структурной изобретательности,
зато неисчерпаемо много воображаемых решений для удо
влетворения стереотипных потребностей и функций, зачастую
маргинальных и невразумительных. По сути, это апофеоз ве
щей-самоделок. Но при всей своей реально-познавательной
скудости она представляет собой богатейший источник данных
в том, что касается бессознательного.
В частности, в ней иллюстрируется уже рассмотренный нами
глубочайший и в то же время, быть может, иррациональнейший
императив современной вещи - автоматика. Собственно, фан
тастика изобрела одну-единственную сверхвещь - робота.
Человеку больше нет нужды даже косить по воскресеньям траву
у себя на лужайке: косилка сама собой придет в движение и
сама остановится. Быть может, иной судьбы вещам и не дано?
Предначертанный им здесь путь неуклонного совершенствова
ния своей функции вплоть до полной автоматизации (и даже
- кто знает - вплоть до вполне "спонтанного" самозарождения
по образцу живых существ, когда кофемолки будут, как в
детском воображении, производить маленькие кофемолки)* не
столько связан с будущей техникой человека, сколько обусловЗдесь
проходит рубеж: машина, способная юготовить идентичную
себе машину, технологически немыслима. То был бы, разумеется, верх
автономии, а ее дискурс всегда заканчивается тавтологией. Но наше
воображаемое не может до этого дойти, разве что ценой магическиинфантильной
регрессии до стадии автоматического удвоения (вегета
тивного размножения). Кроме того, подобная машина была бы и верхом
абсурда: ее единственной функцией было бы самовоспроизводство -
как же ей при этом еще и горох лущить? Для человека размножение
именно что не составляет единственную функцию. Наше воображаемое
не безумно - оно все время поддерживает дистанцию между человеком
и его двойником.
Гаджеты и, роботы 101
лен его современной психологией. Таким образом, миф о роботе
вбирает в себя все пути бессознательного в сфере вещей. Это
символический микрокосм человека и мира, подменяющий
собой как человека, так и мир. Это синтез абсолютной функцио
нальности и абсолютного антропоморфизма. Его предтечу уже
являет собой кухонный комбайн ("робот-Мари"). В силу этого
робот по сути представляет собой мифологическое завершение
наивной фазы воображаемого, когда осуществляется проециро
вание непрерывно-8м(?м.ддам функциональности. Действитель
но, подмена должна быть наглядной. Своим металлическим
корпусом, резко-отрывистыми, нечеловеческими движениями
робот ясно показывает, что он представляет собой механический
протез, но этим лишь вернее нас фасцинирует. Если бы его
двойничество с человеком доходило до плавности жестов, он
вызывал бы страх. Его дело - служить символом всецело
функционализированного и одновременно персонализированно
го мира, то есть символом во всех отношениях ободряющим, в
предельной мере воплощающим абстрактную силу человека, но
не впадающим при этом в тождество с ним'.
Для бессознательного робот представляет собой идеальный
предмет, вбирающий в себя все прочие, - но не просто потому,
что это симулякр человека в его функциональной действенно
сти, а потому, что, уподобляясь человеку, он уподобляется ему
не настолько совершенно, чтобы стать его двойником, он хотя
и человек, но при этом явно остается вещью, то есть рабом. В
глуйине своей робот - всегда раб. Он может обладать любыми
достоинствами, кроме одного, составляющего суверенную при
надлежность человека, - пола. Именно в этих пределах об
ретает он свою фасцинирующую силу и символическую
значимость. Своей многофункциональностью он свидетельству
ет о фаллическом всевластии человека над миром, но одновре
менно, будучи контролируемым, подвластным, управляемым и
бесполым, свидетельствует и о том, что фаллос здесь порабощен,
что сексуальность приручена и не вызывает более страха; от
нее осталась лишь послушная функциональность, воплощенная
(если можно так выразиться) в похожей на меня вещи, покоря
ющей весь мир, но покорной мне; наложив заклятие на эту
Напомним еще раз притчу об автомате XVIII века (см. выше, глава
"Абстракция могущества"): когда иллюзионист, в качестве высшей
уловки, делает механическими свои собственные жесты и чуть разла
женной свою собственную внешность, то это опять-таки нужно для того,
чтобы возвратить спектаклю его смысл - удовольствие от различия
между автоматом и человеком. Зрителям было бы слишком не по себе
теряться в догадках, который из двух "настоящий". А иллюзионист знал,
что совершенство автомата важно, но еще важнее разница между ним
и человеком, так что лучше уж пускай машину принимают за человека,
а человека за машину.
102 Система вещей
угрожающую часть себя самого, я теперь могу ею гордиться, как
всемогущим рабом, созданным по моему образу.
Теперь понятно, откуда берется тенденция совершенствовать
каждую вещь до стадии робота. Именно на этой стадии вещь
вполне осуществляет свою бессознательную психологическую
функцию. На этой же стадии она и обретает свой конец. Ибо
для робота уже невозможна дальнейшая эволюция: он застыл
в своей. человекообразности. и в своей функциональной
абстрактности, достигаемой любой ценой. Одновременно это и
конец активной генитальной сексуальности, ибо сексуальность,
спроецированная на робота, оказывается в нем нейтрализована,
обезврежена, заклята; фиксируя эту вещь, она и сама в ней
фиксируется. Такова нарциссическая абстракция: мир научной
фантастики - это мир бесполый.
Робот интересен еще и в ряде других отношений. Поскольку
это мифологический предел вещи, то в нем скапливаются все
фантазмы, которыми наполнены наши глубинные отношения с
окружающей средой.
Робот - это раб, но мотив раба всегда, начиная еще с легенды
об ученике чародея, связывался с мотивом бунта. В научно-фан
тастических произведениях нередко происходит, в той или иной
форме, восстание роботов; имплицитно же оно подразумевается в
них всегда. Робот подобен рабу, он и очень добр и очень коварен;
он очень добр, пока его сила в оковах, и очень зол, будучи способен
их порвать. А потому человек с полным основанием опасается
возрождения той силы, которую он заковал, заключил в свой образ.
Сила эта - его собственная сексуальность, обращающаяся против
него самого и тем пугающая. Освобожденная, раскованная, мятеж
ная сексуальность становится смертельным врагом человека; это и
проявляется в том, что роботы нередко и непредсказуемо начинают
вести себя "не так", превращаясь в разрушительную силу, или же
просто в том, что мы постоянно испытываем страх из-за такого
всегда возможного превращения. При этом человек оказывается во
власти глубинных сил своей собственной психики, сталкивается со
своим двойником, наделенным его же собственной энергией, а из
преданий мы знаем, что появление двойника означает смерть. В
бунте роботов происходит восстание порабощенной фаллической
энергии, и в этом и состоит смысл их механического коварства (а
равно и в нарушении функциональности окружающей нас среды).
Здесь возможны .два сюжетных исхода: либо человеку удается
обуздать "дурные" силы, и все возвращается в рамки "добропоря
дочности", либо воплощенные в роботе силы разрушают сами себя,
доводя свой автоматизм до самоубийства. Мотив разладившегося
робота и его саморазрушения также распространен в научной
фантастике, логически вытекая из мотива его бунта. Читательский
интерес питается здесь скрытой в вещах, в Вещи как таковой
апокалипсичностью. Соблазнительно даже связать подобный
сюжетный поворот с моральным осуждением науки как люциГаджеты
и, роботы. 103
феровского непокорства: техника губит сама себя, и человек
возвращается к благостной природе. Такой моральный мотив,
безусловно, активно присутствует в фантастических произведе
ниях, но он слишком наивен и одновременно слишком рацио
нален. Мораль никогда никого не фасцинировала, тогда как
долгожданный самораспад робота доставляет нам странное удов
летворение. Устойчивая повторяемость такого фантазма риту
ального расчленения, где торжествующая функциональность
вещи достигает своего предела, обусловлена не столько мораль
ным императивом, сколько некоторым фундаментальным жела
нием. Мы смакуем здесь зрелище смерти, и если признать, что
робот символизирует порабощенную сексуальность, то прихо
дится также признать, что его распад доставляет человеку
символическое зрелище распада его собственной сексуальности,
которую он уничтожает, предварительно подчинив своему об
разу. Если следовать Фрейду вплоть до последних выводов, то
можно даже предположить, что человек в этих образах взбесив
шейся техники торжествует грядущее событие своей собствен
ной смерти или, быть может, отрекается от сексуальности,
чтобы освободиться от страха.
К. этому великому сюжету научной фантастики - "само
убийству" или же убийству вещи - подводит нас и такое модное
представление, как "хэппенинг" ("Событие"), которое можно
охарактеризовать как оргиастический сеанс разрушения и уни
жения вещей, как ритуальное всесожжение, где вся пресыщен
ная цивилизация празднует свой полный упадок и гибель. В
США мода на "хэппенинг" привела к его коммерциализации:
там продаются красивые сложные механизмы с зубчатыми
колесами, рычагами, передачами и т.д. - настоящие чудеса
никчемной функциональности, обладающие свойством после
нескольких часов действия внезапно и бесповоротно развали
ваться. Люди дарят друг другу такие вещи, и их распад,
уничтожение, смерть празднуется дружеским пиром.
Но даже если не заходить столь далеко, в некоторых совре
менных вещах явно воплощен какой-то фатум. Особую роль
опять-таки играет здесь автомобиль. В него человек вкладывает
всю свою душу - и хорошее и дурное. Он пользуется его
услугами, но одновременно принимает и, быть может, даже
ожидает от него некую роковую участь, ритуальным воплоще
нием которой стал, например, кинематографический мотив
смерти в автомобильной аварии.
АВАТАРЫ ТЕХНИКИ
Итак, порождаемые техникой функциональные мифологии
прослеживаются вплоть до уровня своеобразного фатума, где эта
104 Система вещей
техника, призванная подчинять себе мир, кристаллизуется в
своей противоположной, опасной направленности. Достигнув
этого пункта, мы должны:
1) По-новому поставить проблему нестойкости вещей, их
распада: изначально представая нам как фактор надежности
жизни, фактор равновесия, хотя бы невротического, они одно
временно постоянно являются и фактором разочарования.
2) Заново рассмотреть имплицитно заложенное в нашем
обществе представление о рациональности целей и средств в
строе производства и в самом техническом проекте как таковом.
Оба эти аспекта - социоэкономическая система производ
ства и психологическая система проекции - способствуют
дисфункциональности, противо-целесообразности вещей. Необ
ходимо выяснить взаимную обусловленность этих двух систем,
их взаимодействие.
Техническое общество живет стойким мифом о непрерывном
развитии техники и о нравственном "отставании" от нее людей.
Оба аспекта взаимосвязаны: благодаря "стагнации" нравов тех
нический прогресс получает новый облик, предстает как един
ственная надежная ценность, как высшая инстанция нашего
общества; тем самым получает оправдание и весь строй произ
водства. Под прикрытием морального противоречия уходят,
таким образом, от противоречия реального, состоящего в том,
что современная система производства, работая для реального
технологического развития, сама же ему и противится (а тем
самым противится и перестройке социальных отношений). Миф
об идеальной конвергенции техники, производства и потребле
ния прикрывает собой всевозможные противо-целесообразности
в политике и экономике. Да и вообще, как может система
технических средств и вещей гармонически развиваться, в то
время как система отношений между производящими их людьми
переживает стагнацию или регресс? Люди и техника, потреб
ности и вещи взаимно структурируют друг друга - к лучшему
или к худшему. В ареале той или иной данной цивилизации
структуры индивида и общества связаны с технико-функцио
нальными особенностями едва ли не универсальным законом.
Он действует и в нашей технической цивилизации: техника и
вещи страдают от той же порабощенности, что и люди, -
процесс их конкретного структурирования, то есть объективный
технический прогресс, страдает от тех же задержек, отклонений
и отступлений назад, что и процесс конкретной социализации
человеческих отношений, то есть объективный социальный
п регресс .
Вещи как бы болеют раком: безудержное размножение в них
внеструктурных элементов, сообщающее вещи ее самоуверен
ность, - это ведь своего рода опухоль. А между тем именно на
таких внеструктурных элементах (автоматике, аксессуарах, не
существенных различиях) зиждется вся система моды и управГаджеты
и, роботы 105
ляемого потребления*. Именно к ним, как к своему завершению,
стремится техническая эволюция. В них вещь, изначально
перенасыщенная, внешне пышущая здоровьем в своих метамор
фозах, истощается в судорожно-броских изменениях формы. По
словам Льюиса Мэмфорда ("Техника и цивилизация", с. 341),
"с точки зрения техники перемены в форме и стиле суть
признаки незрелости. Они знаменуют собой переходный период.
Капитализм же* сделал этот переходный период постоянным".
В качестве примера он приводит тот факт, что в Соединенных
Штатах после героической эпохи 1910-1940 годов, когда появи
лись на свет автомобиль, самолет, холодильник, телевизор и
т.д., новые изобретения практически прекратились. Вещи улуч
шались, совершенствовались, по-новому оформлялись - де
лались привлекательнее, но без структурных нововведений.
"Главное препятствие к дальнейшему, более полному развитию
машины, - продолжает Мэмфорд, - состоит в том, что вкус
и мода связываются с расточительством и коммерческой выго
дой" (с.
...Закладка в соц.сетях
