Жанр: Философия
Система вещей
... субстанций, накапливаемых
и простодушно выставляемых напоказ.
54 Система вещей.
Такая натурализация сама собой нагружается морально-пси
хологическими отсылками. Характерна в этом отношении сама
рекламная лексика с ее развитой эмоциональной терминоло
гией: "тепло", "уют", "сияние", "подлинность". В рекламном
дискурсе исчислимость форм и "функциональный стиль" аккомпанируются
целой риторикой "природных" смыслов. "Теп
лота", "подлинность", "добросовестность" позволяют многое
понять в этой двусмысленной системе, где проступают в каче
стве знаков (наподобие птиц, пространства и моря, о которых
говорилось выше) традиционные, давно утраченные ценности.
Разумеется, здесь нельзя говорить о "лицемерии". Но не явля
ется ли такой систематичный, однородно-функциональный мир
красок, веществ и форм, где влечение, желание и взрывчатая
сила инстинкта во всем если не отрицаются', то отвергаются,
опровергаются. - не является ли этот мир еще и миром
моральным, даже гиперморальным? В наши дни лицемерие
состоит уже не в том, чтобы прикрывать непристойность при
роды, а а том, чтобы довольствоваться (или хотя бы
стремиться к этому) безобидном природностью знаков.
In. ЗАКЛЮЧЕНИЕ:
ПРИРОДНОСТЬ И ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ
В итоге своего анализа смысловых элементов расстановки и
среды мы можем заключить, что данная сисгема в целом основы
вается на понятии функциональности. Краски, формы, матери
алы, расстановка, пространство- все функционально. Все вещи
объявляют себя функциональными, так же как все политические
режимы - демократическими. Между тем это понятие, включа
ющее в себя все современные факторы привлекательности, само
по себе сугубо двойственно. Будучи производным от "функции",
оно подразумевает, что вещь реализует себя, точно соответствуя
реальному миру и человеческим потребностям. Фактически же из
вышеприведенного анализа вытекает, что "функциональным"
именуется отнюдь не приспособленное к некоторой Целя,
но приспособленное к некоторому строю или системе;
функциональность есть способность интегрироваться в целое. В
случае же вещи это не что иное, как способность преодолеть свою
"функцию" ради какой-то вторичной функции, способность стать
элементом игры, комбинаторной исчислимости в рамках всеобщей
системы знаков.
Моральный отказ от инстинкта еще означает, что последний все-таки
остается где-то рядом. Здесь же никакой близости больше не осталось:
природа во всех ее формах одновременно обозначается и отвергается
одними и теми же знаками.
Природность и функциональность 55
Таким образом, функциональная система всякий раз одно
временно и сугубо двусмысленно характеризуется как:
1) Преодоление традиционной системы в трех ее аспектах
(первичной функции вещей, первичных влечениях и потребно
стях, символическом соотношении того и другого).
2) Одновременный отекал от всех этих трех взаимосвязанных
аспектов традиционной системы.
Иными словами:
1 ) Связность функциональной системы вещей возникает оттого,
что эти вещи (и отдельные их аспекты - цвет, форма и т.д.)
обладают уже не самостоятельным смыслом, но всеобщей функ
цией знаковости. В них всегда присутствует строй Природы
(первичная функция, бессознательное влечение, символическая
соотнесенность с человеком), но присутствует лишь в виде знака.
Материальность вещей больше не сталкивается в них непосредст
венно с материальностью потребностей: происходит выпадение
этих двух несвязно-первичных антагонистических систем, в силу
того что между ними вклинивается абстрактная система манипулируемых
знаков - функциональность. Одновременно исчезает
и символическая соотнесенность: в знаке всякий раз предстает
природа обузданная, обработанная, абстрактная, без времени и без
страха и постоянно переходящая в культуру в силу самой сущности
знака; это природа систематизированная - природность (или,
если угодно, культурность)*. Подобная природность является,
таким образом, частным следствием любой функциональности.
Такова современная коннотация системы "среды".
2) Своим постоянно преодолеваемым присутствием в сис
теме (в форме гораздо более связной и исчерпывающей, чем во
всех культурах прошлого)* Природа сообщает этой системе
достоинство культурной модели и свою объективную динамику.
Действительно, культура и природа противопоставлены здесь лишь
формально, в знаке они могут меняться местами, в обоих понятиях -
"природность" и "культурность" - важнее всего суффикс. Этот суф
фикс нам уже попадался и еще будет попадаться сплошь и рядом: "цель
- целесообразность", "функция - функциональность", а в дальней
шем также и "история - историчность", "личность - личностность"
(персонализация) и т.д., - обозначая всякий раз переход к абстракт
ному вторичному смыслу на уровне знака и обладая в силу этого
первостепенной важностью при анализе любой систематики, особенно
же коннотативных структур.
Действительно, культура была такой всегда. Но сегодня перед нами
впервые открываются на уровне повседневного быта предпосылки неко
торой системы, способной вобрать в свою абстракцию все атрибуты
вещей, то есть достичь очень высокой внутренней автономии и, может
быть, даже (именно такова цель, на которую она нацелена) полной
синхронии между человеком и окружающей его бытовой средой, сведя
и того и другую к простым знаковым элементам.
56 Система вещей.
Но своим постоянно опровергаемым, присутствием в систе
ме Природа делает эту систему системой отказа, дефицита.
алиби (хотя и в этом она является более связной, чем все
системы прошлого).
То, что с одной стороны организуется и исчисляется, с другой
стороны - коннотируется и не признается; и здесь и там
выступает одна и та же функция знака, одна и та же реальность
функционального мира.
ПРИЛОЖЕНИЕ:
ДОМАШНИЙ МИР И АВТОМОБИЛЬ
Проделанный выше анализ в целом касается только домаш
ней обстановки, домашнего быта. Действительно, почти все
наши обиходные вещи сосредоточены в пространстве частного
жилища. Однако система не исчерпывается одним лишь домаш
ним интерьером. Она включает и один внешний элемент,
вводящий в нее новое измерение, - автомобиль.
Это вещь из вещей, в том смысле что она покрывает собой
все аспекты нашего анализа: абстрагирование от всякой
практической цели ради скорости и престижа; формальную
коннотацию; техническую коннотацию; форсированную диф
ференциацию; нагруженность страстями; проекцию фантазмов.
В автомобиле четче, чем где-либо еще, проявляется
взаимосвязь субъективной системы потребностей и объективной
системы производства. Все эти аспекты анализируются в других
главах. Здесь же нам хотелось бы остановиться на гам, каково
место автомобиля в общей системе.
Автомобиль включен в систему как элемент, дополнительный
ко всем прочим вещам вместе, и каждая из них рядом с ним
предстает как нечто частное - не просто менее сложное по
устройству, но не занимающее само по себе особого положения
в системе. По своей позиционной значимости сравниться с
автомобилем способна лишь вся сфера домашнего быта как
целое (мебель, бытовая техника, "гаджеты" и т.д.), структури
рованная по основной оппозиции расстановки/среды. Разу
меется, в нашем житейском опыте домашняя сфера, с ее
множественностью забот, функций и отношений, гораздо важ
нее, чем "сфера" езды на автомобиле. Но в системном плане
приходится признать, что она образует лишь один из двух
полюсов общей системы, тогда как вторым является именно
автомобиль.
Автомобиль, вбирая в себя все оппозиции и скрытые значения
домашнего интерьера, привносит дополнительно еще и идею
мощи, некоторую недостающую трансцендентность, - но при
этом никогда не ставит под вопрос самое систему; благодаря
Домашний мир и автомобиль 57
машине частный быт делается соразмерен целому миру, не
переставая оставаться повседневным бытом; то есть система
обретает эффективную насыщенность, не выходя за собствен
ные рамки.
Передвижение является необходимостью, скорость - удо
вольствием. Обладание же автомобилем дает нечто еще большее
- как бы свидетельство о гражданстве; водительские права
служат дворянской грамотой для новейшей моторизованной
знати, на гербе которой начертаны компрессия газов и предель
ная скорость. А изъятие водительских прав - это ведь сегодня
своего рода отлучение, социальная кастрация*.
Даже если не усматривать в автомашине современную вер
сию древнего мифа о кентавре, сливающем в себе человеческий
ум и животную силу*, можно тем не менее признать, что это
вещь не простая, а сублимированная. В ней как бы заключается
в скобки обиходная повседневность всех остальных вещей.
Преобразуемый ею материал - пространство-время - не
сравним ни с каким иным; и динамический синтез, который
дается автомобилем в форме скорости, также глубоко отличается
от какой бы то ни было обыкновенной функции. Движение уже
само по себе оказывает на нас глубоко благотворное воздействие,
но механическая эйфория скорости - это нечто иное: в нашем
воображаемом под нею скрывается чудесное перемещение "само
собой". Подвижность без усилий - это некая блаженная
ирреальность, где приостанавливается существование и отменя
ется ответственность. Интегрируя в себе пространство-время,
скорость делает мир двумерным, сводит его к плоскому образу;
она не считается с его рельефностью и с его становлением и
как бы приводит нас к возвышенно-неподвижной созерцатель
ности. "Движение, - пишет Шеллинг, - это всего лишь
стремление к покою". На скорости свыше ста километров в час
возникает презумпция вечности (а также, возможно, и невроза).
Эйфория от езды в автомобиле, питаемая этим чувством своей
неподвластности миру (он остается далеко позади или же
впереди), не имеет ничего общего с активным жизненным
тонусом: здесь происходит пассивное удовлетворение в посто
янно меняющихся декорациях.
Такая "динамическая эйфория" противостоит статичным
удовольствиям семьи и недвижимости, а вместе с тем и абстра
гируется от социальной действительности. Например, в "Жали
мэ" приводились признания одного из тысяч таких людей, для
кого автомобиль - это нейтральная территория между работой
и семейным домом, пустой вектор чистого перемещения: "ПриИногда
оно применяется как мера против сутенеров.
О мифологии Кентавра и фантазмах, проецируемых на лошадь и на
автомобиль, см. главу "Коллекция".
58 Система вещей.
ятные минуты, - говорит он, - бывают у меня только по дороге
из дома в контору. Я куда-то еду, еду... А сегодня и той радости
нет, потому что движение слишком плотное". Таким образом,
машина не просто противостоит дому, образуя вторую половину
повседневного быта, - она и сама представляет собой особое
жилище, только недоступное для посторонних; это замкнутоинтимная
сфера, но без обычных черт уюта, с острым чувством
формальной свободы, с головокружительной функциональ
ностью. Интимность очага - это интимность инволюции,
замкнутости в отношениях и привычках домашнего быта. Ин
тимность автомобиля - это интимность метаболизма, стреми
тельного прорыва сквозь время и пространство, и вместе с тем
это место, где всегда возможен несчастный, случай; в этой
случайности, часто так и не реализуемой, но постоянно вообра
жаемой и всегда изначально признаваемой, достигает высшей
точки та интимность наедине с собой, та формальная свобода,
которая краше всего в смерти. Осуществляется необычайный
компромисс: оставаясь у себя дома, мы все более удаляемся от
дома. Итак, автомобиль - это средоточие новейшей субъектив
ности, центр без окружности, тогда как у субъективности
домашнего мира всегда есть внешняя граница.
Подобной сублимированности, преображенности мира не
дает ни одна другая вещь, техническое устройство или "гаджет"
повседневного обихода. Любой функциональный предмет несет
в себе дополнительный смысл .могущества, но в домашне-быто
вой сфере он минимален. Да и вообще дом не та область, где
человек обретает свою социальную ценность, - разве что дом
сам выходит за собственные пределы в категориях престижа или
светского общения. (В том и состоит одна из главных проблем
супружеской жизни, что в ней часто не удается присваивать
друг другу ценность.) По отношению к этому "горизонтально
му" сектору домашнего быта машина с ее скоростью составляет
как бы "вертикаль", третье измерение*. Это фактор облагора
живающий, освобождающий человека не только от ограничений
органического существования, но и от ограничений социальных.
Если домашний быт замыкается в себе, не доходя до социаль
ности, то автомобиль, чистая функциональность которого свя
зана лишь с покорением пространства и времени, обретает свое
обаяние как бы по ту сторону ее. Фактически же по отношению
к общественной сфере и домашний очаг и' автомобиль образуют
одну и ту же абстракцию частной жизни; их двучленность
сопряжена с двучленностью труда и досуга, образуя вместе
общую структуру повседневной жизни.
Подобная систематическая биполярность, эксцентричность и
Отсюда - хорошо известная неприязнь среднего водителя к автомо
бильной технике безопасности (ремням и т.д.). Безопасность пусть будет
дома - машина же в этом смысле именно нечто иное, чем дом, нечто
обратное ему.
Домашний, мир и аетомобчль 59
вместе с *ем дополнительность машины по отношению к очагу,
имеет тенденцию накладываться на распределение социальных
ролей между полами. Действительно, машина, как правило,
остается достоянием мужчины. "У папы своя "Пежо", у мамы
- свои. "Пежо", - говорится в одной рекламе; то есть у мужчины
- автомобиль, а у женщины - миксер, кофемолка, кухонный
комбайн и т.д.1 Мир семейного быта - это мир пищевых продуктов
и многофункциональной техники. Мужчина же царит во внешней
сфере, наиболее действенным знаком которой является автомобиль;
оттого-то его и нет на рекламной картинке. Таким образом, как в
плане вещей, так и в плане человеческих ролей действует одна и
та же оппозиция - но в данном случае, что существенно, в рамках
одной и той же фирмы "Пежо".
Очевидно, это сочетание не случайно. В самом деле, оно вступает
в корреляцию с глубинными психосексуальными факторами.
Мы видели, что скорость - это одновременно трансцен
дентность и интимность. Покоряя пространство, абстрактно
означающее собой реальный мир, осуществляя в нем свое
могущество, человек осуществляет тем самым нарциссическую
самопроекцию. Стоит задуматься об "эротической" значимости
автомобиля или скорости* снимая социальные табу, а одновре
менно и непосредственную ответственность, автомобиль своей
подвижностью устраняет целый ряд психологических сопротив
лений, действовавших по отношению к самому человеку и к
другим; в автомобиле, в ситуации, где ни за что не требуется
расплачиваться, человек обретает и тонус, и блеск, и обая
тельность, и дерзость, а с другой стороны, такая ситуация
благоприятствует эротическим отношениям, обращая двойную
нарциссическую проекцию на один и тот же фаллический
объект (машину) или на одну и ту же объективированную
фаллическую функцию (скорость). Таким образом, эротизм
автомобиля связан не с активно-наступательным сексуальным
поведением, а с пассивно-нарциссическим самообольщением
каждого из партнеров, обретающих нарциссическую сопричаст
ность в одном и том же объекте*. Эротическая окрашенность
играет здесь ту же роль, что и реальный либо психический образ
при мастурбации.
Следует признать, что такая тесная сопряженность мужчины с
машиной, а женщины с домом имеет тенденцию к ослаблению - если
не на уровне представлений, то на уровне фактов.
Не так давно подобное отношение нарциесического сообщничества
через посредство вещи или же целой системы вещей было показано, в
ситуации супружеской пары, в романе Жоржа Перека "Вещи" (изда
тельство "Летр нувель", 1965). Очевидно, здесь и заключается совре
менная особенность семейной жизни: сегодня все способствует тому,
чтобы вещи питали собой взаимоотношения, а взаимоотношения (сек
суальные, супружеские, семейные, микрогрупповые) оказывались рам
кой для потребления вещей.
60 Система вещей
Поэтому ошибочно видеть в автомашине "женский" пред
мет*. Хотя в рекламе о ней всегда говорится как о женщине:
"гибкая, породистая, удобная, практичная, послушная, горячая"
и т.д., - это связано скорее с общей феминизацией вещей в
рекламе: вещь-женщина - это эффективнейшая схема убеж
дения, социальная мифология, все вещи, и машина в том числе,
притворяются женщинами, чтобы их покупали. Здесь, однако,
работает общекультурная система. Для самой же машины глу
бинная фантазматизация происходит иначе. В зависимости от
ее использования, от ее характеристик (гоночный "спайдер" или
же лимузин на бархатном ходу) автомашина может приобре
тать психическую нагрузку как мощи, так и убежища, предста
вать как снарядом, так и жилищем. В глубине же, как и любой
функциональный механический предмет, автомобиль прежде
всего переживается - причем всеми, мужчинами, женщинами,
детьми, - как фаллос, объект манипуляции, бережного ухода,
фасцинации. Это фаллическая и вместе с тем нарциссическая
самопроекция, могущество, очарованное собственным образом.
Мы уже разбирали в связи с автомобильным крылом, как этот
бессознательный дискурс коннотируется непосредственно в
формах автомобиля.
' Само слово "автомобиль" в разных языках бывает как мужского, так
и женского рода.
B. ВНЕФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА,
ИЛИ ДИСКУРС СУБЪЕКТА.
I. МАРГИНАЛЬНАЯ ВЕЩЬ -
СТАРИННАЯ ВЕЩЬ
Имеется целая категория вещей, которые по видимости не
укладываются в проанализированную выше систему. Это вещи
уникальные, диковинные, фольклорные, экзотические, старин
ные. Они как будто противоречат требованим функциональной
исчислимости, соответствуя желаниям иного порядка - выра
жать в себе свидетельство, память, ностальгию, бегство от
действительности. Возникает соблазн усмотреть в них пережи
ток традиционно-символического строя. Однако, при всем своем
отличии, такие вещи тоже включаются в современную цивили
зацию и в рамках ее обретают свой двойственный смысл.
СМЫСЛ В ПЛАНЕ СРЕДЫ:
ИСТОРИЧНОСТЬ
Фактически они даже не занимают в системе особого места:
просто функциональность современных вещей становят
ся историчностью в вещах старинных (или маргинальностью
- в вещи-диковинке, экзотичностью - в вещи
первобытной), отнюдь не переставая при этом, выполнять
системную функцию знака. Среди знаков прежних культур
ных систем наибольшее развитие получает, по сути, "природНасть",
"природная" коннотация. Описанная выше зажигалка
уже мифологизирована своей отсылкой к морю, но она все-таки
еще для чего-то служит; старинная же вещь чисто мифологична,
отсылая к прошлому. Она лишена какого-либо выхода в прак
тику и явлена нам исключительно затем, чтобы нечто означать.
Она неструктурна, отрицает структурность в принципе, знаме
нует собой совершенное отречение от первичных функций.
Однако же она не является внефункциональной или просто
"декоративной", и в рамках системы у нее есть вполне специ
фическая функция: ею обозначается время'.
Система "среды" развертывается вширь, но она стремится
быть целостной, и поэтому она должна вобрать в себя всю
' Здесь мы ограничимся лишь анализом "старинных" вещей, состав
ляющих наиболее наглядный образец вещей "внесистемных". Очевидно,
однако, что подобному анализу на тех же самых основаниях могут быть
подвергнуты и другие категории маргинальных вещей.
62 Система вещей.
сложность жизни, включая такое важнейшее ее измерение, как
время. Разумеется, в старинной вещи ухватывается не реальное
время', а лишь его знаки, культурные индексы. Они аллегорич
ны и тем самым не противоречат организации целого: здесь все
осуществляется через знаки, от них не ускользает ни природа,
ни время. Но время не так легко, как природа, поддается
абстракции и систематизации. В нем заключено жизненное
противоречие, которое плохо интегрируется в логику системы.
Именно эта "хроническая" несистемность и читается в зритель
ной коннотации старинных вещей. Если коннотация природности
умеет быть тонкой, то коннотация "историчности" всегда
грубо бросается в глаза. Старинная вещь всегда как бы "подпи
рает стену"; будь она сколь угодно красивой, она все равно
остается "эксцентричной", и даже при всей своей подлинности
в чем-то кажется подделкой. Да она и действительно подделка.
постольку поскольку выдает, себя за подлинную в рамках
системы, основанной отнюдь не на подлинности, а на
абстрактно-исчм-слимом знаковом отношении.
СИМВОЛИЧЕСКАЯ ЗНАЧИМОСТЬ:
МИФ О ПЕРВОНАЧАЛЕ
Итак, старинная вещь обладает особым статусом. Поскольку
ее задача в рамках "среды" - заколдовывать время и пережи
ваться как знак, то она не отличается от любого другого
элемента и соотносится с ними всеми*. Поскольку же, напротив,
она обладает меньшей соотнесенностью с другими вещами и
выступает как нечто целое, как некая наличная подлинность.
то у нее появляется специальный психологический статус. Она
переживается иначе. Именно в этом глубинная польза этой
бесполезной вещи. Откуда такая устойчивая тяга к старинным
вещам - старой мебели, вещам подлинным и "стильным", к
деревенским и ремесленным поделкам ручной работы, туземной
керамике, фольклорным предметам и т.д.? Откуда этот сво
еобразный феномен аккультурации, который заставляет ци
вилизованных людей тянуться к знакам, эксцентричным в
пространстве и времени по отношению к их собственной кульПодобно
тому как природность - это по сути отречение от природы.
так и историчность есть отказ от истории, скрываемый за превознесе
нием ее знаков: история присутствует, но не признается.
Фактически старинная вещь вполне интегрируется в структуры
"среды", поскольку там, где она помещена, она в общем переживается
как "теплый" элемент, в противоположность всему "холодному" совре
менному окружению.
Маргинальная вещь - старинная вещь 63
туркай системе, всякий раз связанным с культурой прошлого,
- феномен обратный тому, который заставляет жителей "не
доразвитых" стран тянуться к изделиям и техническим знакам
индустриальных обществ?
Императив, которому отвечают старинные вещи', - это
императив завершенного, законченного в себе существа. Время,
в котором живет мифологический предмет, - перфект; это то,
что имеет место в настоящем в качестве сбывшегося прежде и
что в силу этого глубоко укоренено в себе самом, то есть
"подлинно". Старинная вещь - это всегда в широком смысле
слова "семейный портрет". В конкретно-вещественной форме
она запечатлевает в себе некое достопамятное прошлое: на
уровне воображаемого такой процесс соответствует устранению
времени. Этого, разумеется, недостает функциональным вещам,
которые существуют лишь ныне, в актуальном индикативе или
практическом императиве, исчерпываясь своим применением и
не обладая предшествующим бытием; более или менее заполняя
собой пространство, они не обеспечивают наполненность вре
мени. Функциональная вещь обладает эффективностью, ми
фологическая вещь - завершенностью. Знаменуемое им
состоявшееся событие - это событие рождения. Я - не тот,
кто живет сегодня (в этом мой страх), я тот, кто уже был
раньше, согласно логике обратного рождения, знаменуемого мне
таким предметом, который из настоящего устремлен в глубь
времени; это и есть регрессия*. Таким образом, старинная вещь
выступает как миф о первоначале.
"подлинность"
Любовь к старине нельзя не сопоставить со страстью коллекЕще
раз повторим, что это приложимо и ко всем экзотическим
вещам: для современного человека удаленность по географической
широте вполне эквивалентна погружению в прошлое (ср. туривм).
Ручные поделки, туземные изделия, сувениры разных стран чаруют не
столько своей живописной множественностью, сколько связью с преж
ними формами и способами производства, отсылая к иному, ушедшему
в прошлое миру, который всегда сопрягается с миром детства и детских
игрушек.
Два этих движения идут в противоположных направлениях: посколь
ку старинная вещь стремится интегрироваться в нынешнюю культурную
систему, она из глубины прошлого знаменует в настоящем пустое
аременное измерение. Поскольку же она является индивидуальной
регрессией, то она, напротив, устремлена из настоящего в прошлое.
пытаясь спроецировать в него пустое измерение бытия.
64 Система вещей.
ционировать': между ними имеются глубокие сходства - в том,
что касается нарциссической регрессии, системы отмены време
ни, воображаемого господства над рождением и смертью. Одна
ко в мифологии старинных вещей следует различать два аспекта
- ностальгическое влечение к первоначалу и обсессию подлин
ности. И то и другое, по-видимому, вытекает из мифической
отсылки к рождению, каковую представляет собой старинная
вещь в своей временной замкнутости; действительно, всякая
рожденность предполагает наличие отца и матери. Инволюция
к истокам - это, разумеется, регрессия в материнскую утробу;
чем более старинны вещи, тем более они приближают нас к
некоей оставшейся в прошлом эпохе, к "божеству", к природе,
к первобытным знаниям и т.д. Согласно Морису Реймсу, подо
бная мистика существовала уже в раннем средневековье: для
христианина IX века греческая статуэтка или резной камень с
языческими значками приобретали магическую силу. Стремле
ние же к подлинности - это, строго говоря, нечто совсем иное;
оно выражается в навязчивом желании удостоверить подлин
ность произведения, будь то подлинность его происхождения,
датировки, авторства, авторской подписи. Вещи сообщает осо
бую ценность уже самый факт того, что некогда она принад
лежала кому-то знаменитому или могущественному. Так и
обаяние ремесленной поделки возникает от того, что она вышла
из чьих-то рук и в ней запечатлен труд этого человека; это
обаяние сотворенности. (а стало быть, уникальности, по
скольку момент творения невозвратим). Так что стремление
найти в произведении след творчества - будь то реальный
отпечаток руки автора или же хотя бы его подпись, - это тоже
поиски своих родовых корней и трансцендентной фигуры отца.
Подлинность всегда исходит от Отца - именно в нем источник
ценности. И старинная вещь являет нашему воображению
одновременно и благородные родовые корни, и инволюцию в
материнское ло
...Закладка в соц.сетях
