Жанр: Любовные романы
Стеклянная свадьба
... осуждение, когда я сообщила, что помолвлена.
— Ты никогда не хотела, чтобы я вышла замуж за Питера, так ведь? —
спросила я, пока она зажигала тонкую сигару. Повисло молчание. Лили
выдохнула дым.
— Не хотела, — признала она, пожав плечами.
— Но почему? Почему ты была против?
— Мне казалось, ты все пустила на ветер.
— Что — все?
— Ну, в первую очередь, свой диплом.
— Но ты-то даже не получила диплома. Ты же бросила Кембридж на втором
курсе.
— Да, но я так поступила потому, что мне представилась возможность
заниматься тем, чем я всегда хотела, — работать в журналах, —
объяснила она.
— А мне представилась возможность быть тем, кем я всегда хотела быть —
женой и матерью.
Она закатила глаза.
— Можешь презирать меня сколько угодно, Лили, — сказала я, —
но это была моя мечта. Мне никогда не хотелось сделать блистательную
карьеру, как тебе, — продолжала я. — У меня не было ни блестящих
способностей, ни больших амбиций, как у тебя. Я встретила Питера в
девятнадцать лет, и стрела Амура попала точно в цель. Можешь состряпать из
этого неплохой сюжет для своего журнала — что-нибудь типа
Когда первая
любовь становится последней
, — но именно так и вышло у меня с Питером.
Ты всегда была нетерпима к нему, Лили, но это не твоя жизнь, а моя. Я
отчаянно хотела бы вновь оказаться с Питером вместе, — закончила я
тихо. — И меня убивает то, что это невозможно.
Она крутила солонку, опустив глаза вниз на стол, и я впервые увидела, как по
ее прекрасному лицу тенью скользнуло виноватое выражение.
— Ну... А это точно его ребенок? — неловко спросила она.
— Да, в этом нет сомнения.
— А откуда он знает, что она беременна?
— Она сделала тест.
— И какой срок?
— Два с половиной месяца.
— Похоже, это случилось во время их поездки в Штаты.
— Не знаю я, когда это случилось, — пробормотала я мрачно, —
я только знаю, что мы оба помешались от горя.
— Дети уже знают?
— Пока нет. Можно еще подождать. Питер скажет им в конце четверти.
— Мне очень жаль, — сказала Лили, когда мы встали, — мне
очень жаль, что ты несчастна. Правда. Но мне при этом кажется, что тебе
неслыханно повезло, что рядом есть такой человек, как Джос.
Я уставилась на дверь, сосредоточив все внимание на красной надписи
Входа
нет
.
— Да, — произнесла я без выражения, — пожалуй, мне повезло,
что он все еще со мной.
— А ты уверена, что он не знает? — добавила она, сгребая Дженнифер
в охапку.
— Это очень странно, — бросила я через плечо, — но он даже
ничего не заподозрил.
Возвращаясь на метро в Чизуик, я снова подумала об этом. Я подумала, как
странно, что Джос, казалось, совсем не заметил, что последний месяц я была
сама не своя. Мое возбуждение от встреч с Питером должно же было как-то
проявиться, несмотря на все сказки, которые я выдумывала. Вот почему мне
снились паутины, поняла я: потому что я стала экспертом в плетении лжи. Но
Джос не только не обратил внимания на мое двусмысленное поведение, он стал
даже еще нежнее, чем прежде.
Мне действительно повезло, решила я и тяжело вздохнула, и Лили сказала мне
хоть и горькую, но правду. Возвращение к Питеру было иллюзией. Всего лишь
иллюзией. Растаявшим миражом. Что же мне теперь делать, думала я, мчась в
поезде на запад. Ужас одиночества окатил ледяной волной — одной мне не
справиться. А при мысли о том, что надо будет начинать все с нуля еще с
одним мужчиной, у меня подкосились ноги. Итак, я решила, что буду уповать на
помощь свыше и останусь с Джосом. Тут было нечем гордиться. По правде
говоря, я почувствовала отвращение к самой себе. Но что бы вы сделали на
моем месте? Джос был здесь, рядом, я по-прежнему была нужна ему, а мне не
хотелось остаться одной. И хотя я и презирала себя за это, думаю, все мы
время от времени занимаемся такой вот арифметикой.
Когда я вернулась домой, я услышала приветливое послание от Джоса на
автоответчике:
Я загляну в воскресенье вечером, милая, — говорил
он. — Можем сходить посмотреть фейерверк
. Я почувствовала огромное
облегчение от того, что мы можем продолжать общаться, как раньше. Второе
сообщение было от Роури Читем-Стэбба. Он давно уже не звонил.
— Прошу прощения за долгое молчание, миссис Смит, — учтиво
извинился он, когда я ему перезвонила.
— Ничего страшного, — ответила я.
— У меня было много дел.
— Разумеется. Я понимаю, — сказала я.
— Полагаю, вы уже в нетерпении и мечтаете поскорее закончить?
— В общем, не совсем. Хотя... да, конечно же.
— Спасибо, что прислали все бумаги.
— Не за что.
— Но теперь, я думаю, пришло время поднажать. Так что давайте поторопим
дело, как вы считаете? В том смысле, что причин откладывать у нас нет, не
так ли, миссис Смит?
— Нет, больше нет, — ответила я.
— Предварительное решение суда появится в конце месяца и вступит в силу
через шесть недель и один день. Это значит, к январю вы будете уже свободны.
Январь? Месяц, в котором мы поженились.
— Теперь еще один вопрос: вы хотите, чтобы я сам подал документы для
окончательного решения суда? Это многое бы упростило, вам не пришлось бы
подписывать все эти мерзкие бумаги. Мне взять это на себя, миссис Смит?
— Да, — уныло сказала я, — пожалуйста.
— Хорошо. Итак, вы довольны?
— О, я просто счастлива! — сказала я.
— Монетку для Гая Фокса! — попросили двое мальчуганов в
воскресенье утром, когда я шла за газетой.
— Что? — очнулась я.
— Монетку мисс! — повторили они.
Я оглядела их потрепанный наряд и нехотя открыла сумочку.
— Вот, держи, — сказала я, вздыхая, и дала одному из них двадцать
пенсов.
— И это все? — спросил он недовольно.
— Да, — сказала я тоном, не терпящим возражений, — это все.
— Обычно нам дают хотя бы фунт, — обиженно протянул его дружок.
— Ну, а я не дам, — отрезала я.
Ну, мисс, пожалуйста, дайте еще.
— Я сказала нет, неблагодарные щенки!
Грэм удивленно поднял голову. Как я уже говорила, он всегда очень чутко
улавливает мое настроение. В любом случае, подумала я, они больше напоминают
попрошаек. Да, именно так. И я никогда не позволила бы Мэтту заниматься чем-
то подобным. И тут, вот уж действительно ужас, мимо прошла беременная
женщина. У нее был огромный живот, он поднимал ее платье парусом, и от
взгляда на этот живот меня замутило. Чуть позже молодая мамочка задела меня
плечом, пробираясь вперед с детской коляской, и меня захлестнула волна прямо-
таки физической боли! У меня предродовая депрессия, подумала я с горечью.
Меня тошнит по утрам, как и бывает в таких случаях. Потому что при мысли о
том, что внутри Энди зреет плод, мой организм начинает вырабатывать яд и
желчь. Мизантропик. Вот кто я. Мисс Энн Тропик, мрачно хмыкнула я про себя.
Наконец я дошла до киоска, и первым делом увидела — да что же это? —
Журнал для родителей
. О боже! И еще
Мать и дитя
. Но тут вся моя злость
испарилась, и я не веря глазам своим уставилась на свежие газеты.
СЕКСУАЛЬНЫЙ СКАНДАЛ В
УТРЕННИХ НОВОСТЯХ
! — объявила
Санди Экспресс
.
ПОЗОР ТЕЛЕВЕДУЩЕЙ УТРЕННЕЙ ПРОГРАММЫ! — вторила
Мейл
.
В ПОСТЕЛИ С СОФИ! — заливалась
Санди Миррор
.
ТАЙНЫЕ СВЯЗИ ТЕЛЕЗВЕЗДЫ! — завлекали
Ньюс
. — Эксклюзивный
репортаж! Страницы 2, 3, 4, 5, 6, 7, 9 и 23!
У меня упало сердце. Дрожащими руками я скупила все мыслимые газеты и
поспешила домой, где тут же разложила их на кухонном столе и стала
просматривать. История была столь оглушительна, что у меня глаза вылезали из
орбит, и я чуть не потеряла линзы.
Возможно, для кого-то Софи Уолш — это приветливая, спокойная, собранная
телеведущая, которая каждое утро появляется на ваших экранах, — писала
Мейл
. — Но двадцатичетырехлетняя выпускница Оксфорда, этакий синий
чулок, скрывала под своей невозмутимой внешностью секрет столь грязный, что
сейчас он грозит разрушить ее карьеру. Бывшая любовница требует вернуть ей
ценности и украшения, подаренные Софи на протяжении двухлетней связи, —
говорилось дальше. — Лавиния Дэвенпорт, сорока пяти лет, председатель
Дигиформ
, фирмы-производителя телеоборудования, подала иск на десять тысяч
фунтов. Их отношения с Уолш оборвались восемь месяцев назад, после того как
Уолш стала встречаться с блистательной представительницей по связям с
общественностью в мире моды Александрой Джонс, двадцати трех лет Как только
все открылось, будущая карьера Уолш на телевидении оказалась под угрозой.
Так вот оно что, поняла я. Значит, Алекс — женщина? А потом я подумала, а
почему, собственно, будущее Софи под угрозой? Что с того, что она лесбиянка?
Ну что за ублюдки эти издатели желтых газетенок! Я стала читать дальше, и
мое сердце ухнуло куда-то в пятки.
Лавиния Дэвенпорт дала интервью воскресной газете. Она упоминает о том, как
познакомилась с Уолш, когда та работала стриптизершей в лесбийском ночном
клубе
Кэнди Бар
в Сохо. Дэвенпорт признается, что сунула двадцатифунтовую
купюру Софи в лифчик...
Я открыла
Ньюс
и там, на второй и третьей страницах, увидела две огромные
фотографии Софи. Она выглядела на них немного моложе, и на ней не было
ничего, кроме пикантного боа из перьев да пары белых вечерних перчаток. Боже
мой, подумала я. Бедная девочка. Это было ужасно. Даррилу это совсем не
понравится. И в этот момент я вспомнила, как Софи однажды сказала:
Бульварные газетенки могли бы хорошо повеселиться за мой счет
.
Теперь я открыла страницы четыре и пять. Под фотографией заплаканной Лавинии
Дэвенпорт было напечатано интервью, в котором та изливала душу,
переполненную своим
разочарованием
в Софи.
Я обезумела от горя, когда узнала об измене Софи... Я содержала ее два
года... Я обеспечивала эту девчонку, одевала ее с ног до головы... Шанель,
Феррагамо... Она использовала меня, а потом бросила, как ненужную вещь... Я
считаю, что матери семейств, которые смотрят на нее каждое утро, должны
знать всю правду о ее порочном прошлом.
Как это подло, подумала я с отвращением. Как подло! Эта женщина была
председателем процветающей фирмы, и в ее поступке не виделось никакого
смысла. Причина могла быть только одна — месть. Она решила лишить Софи
карьеры во что бы то ни стало. И тут я вспомнила злобные намеки Терри насчет
того, что в ночь фейерверков все петарды достанутся Софи. Да, это
взрывоопасно, поняла я, отбрасывая газеты. Терри и Татьяна. Конечно! Кто же
еще? Я вспомнила злые замечания Терри на совещании. О да, эти двое на славу
порылись в чужом белье.
Весь день вокруг взрывались петарды и трещали фейерверки, заставляя
вздрагивать и Грэма, и меня. В семь приехал Джос. Я приготовила ужин, и все
было вроде бы хорошо. Мы решили, что не пойдем на салют далеко в парк.
Вместо этого мы вышли в сад, где стояли и смотрели, как небо рассекает красно-
рыжий блицкриг.
ПИ-УУУУУУУУУ! БУММ! — словно бы слышались отголоски Первой Мировой
войны.
ТРА-КАТА-КАТА-КАТА-КА-ТАМ! — трещало, как из пулемета. Ракеты взлетали
вверх, оставляя за собой яркий след на темном небе. А потом раздавалось:
УИИИИИИИИИ! УИИИИИИИИИ! — словно безумный свист падающих снарядов.
Теперь по небу неслись, извиваясь, десятки огромных серебряных головастиков.
Они похожи на сперматозоиды
, — подумала я и загрустила.
УУУУУУХ! — Падало сердце под звуки фейерверков. А потом:
ААААХХХХХ! — и последние петарды устремились вверх, подобно военным
ракетам
земля-воздух
. Миг они еще горели в темноте, потом побледнели,
стали меркнуть, и наконец растворились.
Редкие взрывы доносились со стороны соседних домов еще долго после того, как
мы ушли спать. Я лежала и, глядя в потолок, слушала назойливый треск.
— Фейт, с тобой все в порядке? — прошептал Джос. — Уже
половина второго.
— Что?
— Кажется, тебе никак не уснуть.
— Разве?
— Тебя что-то беспокоит?
— А, нет-нет-нет, — солгала я. — Это просто фейерверки.
Но в конце концов я, видимо, забылась, потому что сигнал будильника в три
тридцать пронзил мой сон роем иголок, равномерно впивающихся в голову. Я в
буквальном смысле вытолкала себя из постели.
Приехав на работу без десяти пять, я проглотила две чашки двойного эспрессо
и открыла газеты. Софи по-прежнему была на первых полосах.
ВРЕМЕННОЕ ОТСТРАНЕНИЕ СОФИ ОТ ДОЛЖНОСТИ! — заливалась
Миррор
.
ОТСТАВКА ЛЕСБИЯНКИ! — визжала
Сан
.
У СОФИ РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА! — не унималась
Мейл
. Тут же поместили
фотографии Софи, бледной и расстроенной, выезжающей из квартиры в Хэмпстеде.
В
Дейли Экспресс
было опубликовано отвратительное интервью с Терри, в
котором он говорил, как ему
грустно
, что все так вышло. Очень жаль... ее
карьера шла так хорошо... ей с самого начала не следовало скрытничать...
нет, нет, никто из нас не догадывался... да, ведь это семейное шоу... нет,
нет, конечно, меня это не радует... я ужасно расстроен...
Да, ты просто в отчаянии, злобно сказала я про себя, глядя, как он
прохаживается с победоносным видом, точно павлин.
— Бедное дитя, — сказал Икбол, когда я спустилась
гримироваться. — У нее так хорошо получалось.
— Она замечательная ведущая, — подхватила Мэриан. — Она не
заслужила всего этого. А Татти получила что хотела, — добавила
она. — Смотрите!
На угловом мониторе мы увидели, как Татьяна заняла желанное место на диване
рядом с Терри.
— Как ты думаешь, Софи вернется? — спросила я Икбола, пока он
наносил мне грим.
— Очень сомневаюсь, — ответил он.
— Но это не имеет никакого отношения к ее работе.
— Да, но ты же знаешь Даррила. Он, несомненно, уже говорит, что она
принесла нашей программе дурную славу.
— Дурную славу! — воскликнула я. — Да разве можно принести
дурную славу программе, которая ежедневно потчует зрителей полоумными
старушками, говорящими попугаями и прочей чепухой?
Я с трудом приступила к своим обязанностям. Тоска по Питеру усугублялась
тем, что рядом не было Софи, мне не хватало ее дружеского присутствия. Я не
могу сказать, что мы были близкими подругами, но за последний месяц мы стали
как бы союзницами. Я всегда помнила о том, как она меня поддержала, и сейчас
мне тоже хотелось ей помочь. Но что я могу? У меня был номер ее телефона, и
я решила позвонить, когда приду с работы.
Позвоню днем, пообещала я себе, вернувшись домой в пятнадцать минут
одиннадцатого.
Я взяла Грэма, и мы отправились на прогулку на пустырь Чизуик, испещренный
следами ночных фейерверков. Вернувшись, я просто-таки свалилась на кровать.
Но несмотря на то что я страшно устала, мой разум был перевозбужден, и сон
не шел. Отчаявшись, я потянулась и включила приемник, настроенный на Радио
4.
— Программу
Женский час
вы сможете услышать завтра, в это же
время, — говорила ведущая. — Сегодняшний выпуск вела Дженни
Мюррей, продюсер Мими Кларк.
Мими, откликнулось измученное сознание. Мы не виделись уже несколько
месяцев. Она была занята ребенком, я избегала близких друзей из-за развода.
Я вспомнила, что она хотела пригласить Лили в
Женский час
. Хорошая
программа, кстати. Женский час... Ну конечно! Я скинула одеяло, бросилась
вниз и набрала нужный телефон.
— Фейт! — тепло говорила Мими пять минут спустя. — Какой
приятный сюрприз! Я как раз вспоминала о тебе, — добавила она. —
Что там за шум и гам у вас на телевидении?
— Я, собственно, поэтому и звоню, — объяснила я, чуть
задыхаясь. — Софи Уолш — мой друг. Ее самым гнусным образом подставили,
Мими, и ей срочно нужна реабилитация в глазах зрителей. Ты не могла бы
пригласить ее в свою программу?
— Да, это можно организовать, — рассудительно ответила она. —
Я только не совсем представляю, в каком контексте это преподнести. Слушай, я
поговорю с редактором, но я обещаю, что сделаю все, что в моих силах. Не
знаешь, кто ее агент?
— Сван Бартон — номер есть в справочнике.
— А как ты сама, Фейт? — добавила Мими ласково. — Извини, что
давно не звонила.
— Да ничего, все нормально. Я... в порядке.
— До меня дошли приятные слухи, что вы с Питером почти помирились.
Мне словно нож вонзили в сердце.
— Это не так, — уныло ответила я. — Мы разводимся.
— О, мне так жаль, Фейт, — пробормотала она. — Вы казались всегда такими счастливыми.
— Мы и были счастливыми, — ответила я. — Пятнадцать лет,
Мими. Мы были счастливы, как моллюски во время прилива.
Положив трубку, я подумала, что мы с Питером не разговаривали вот уже пять
дней. Возможно, это не имеет никакого значения — в конце концов, о чем бы мы
стали говорить? Раненое животное убегает и прячется, мы сделали то же самое.
Дети опять не приезжали на выходные. И ему незачем было звонить; и хотя я
невыносимо скучала по нему, так было лучше. Потому что говорить с ним и
знать, что мы никогда не будем вместе, было бы невыносимо больно. И увидеть
его будет пыткой, мне придется научиться смотреть на него новыми глазами. Я
должна жить дальше, сказала я себе, жить своей жизнью. Я должна постараться
и — как это говорят? — закрыть эту тему, потому что моя замужняя жизнь
скоро закончится. Итак, после всех катастрофических последствий романа с
Питером, стрелка моего эмоционального компаса стала медленно клониться в
сторону Джоса.
Вечером, когда мы ужинали, я рассказала ему, что у Энди будет ребенок. Он,
казалось, был искренне поражен.
— Он знал, что она пытается забеременеть?
— Не совсем. Она просто сделала так, как хотела.
— Не думаю, что женщинам следует так поступать, — сказал он. При
этих словах его всего передернуло, но я догадалась почему.
— Все в порядке, — нежно сказала я, — тебе не о чем
волноваться. Я никогда не поступлю так с тобой.
Он потянулся через стол и взял меня за руку, тихонько ее пожав.
— Я знаю.
— Но Энди сочла это возможным, — продолжала я. — И она
правильно рассчитала, что Питер никуда не денется. Понимаешь, Питер очень
порядочный человек, — добавила я. — Он всегда поступает так, как
следует.
Джос убрал тарелки и крепко обнял меня.
— Так это из-за ее беременности ты в последнее время стала такой
сдержанной, Фейт?
Я кивнула, испытывая облегчение от того, что мне дали подсказку.
— Полагаю, это неприятно удивило тебя? — добавил он.
— Да уж, до костей проняло.
— Что?
— В том смысле что... да, мне было неприятно, потому что мы еще даже не
разведены.
— Но не станешь же ты утверждать, что это имеет для тебя
значение, — мягко говорил Джос. А я подумала:
Если бы ты только
знал
. — Питер живет своей жизнью, — резонно заметил он, — и
ты тоже. Давай лучше поговорим теперь о чем-нибудь приятном. Я хочу
забронировать путевки на Теркс и Кайкос. Ты готова обсудить числа?
При мысли об отпуске я воспряла духом. Больше года я никуда не уезжала.
Полная смена декораций и теплое солнце, возможно, пойдут мне на пользу и
улучшат мое настроение. Возможность побыть вдвоем с Джосом, наедине,
позволит нам стать ближе. Так что на следующий же день я попросила отпуск,
затем Джос заказал билеты на Карибы: мы вылетали пятого декабря. В тот
вечер, чистя зубы, я остановилась взглядом на отражении картины, которую
Джос нарисовал на стене ванной. Я смотрела на пальмы, казавшиеся настоящими,
и лазурное море и думала, что скоро все это воплотится в реальность.
А на работе пока что помалкивали об отстранении Софи. Она была вычеркнута из
разговоров, как советский диссидент из учебника по истории. К понедельнику
табличка с именем исчезла с двери ее гримерной. С Софи было покончено. Она
прекратила свое существование. Я трижды пыталась до нее дозвониться, но все
время попадала на автоответчик. И я решила, что она просто не хочет ни с кем
говорить. Так что я очень удивилась, когда, включив Радио 4 в среду вечером,
услышала в программе
Лабиринт морали
:
— Сегодня мы говорим о свободе прессы. Мы пригласили в студию Софи
Уолш, — начал программу Майкл Бьорк.
— Это же Софи! — воскликнула я, обращаясь к Грэму. Он завилял
хвостом.
— Софи, — продолжал Майкл Бьорк, — ваша личная жизнь была
выставлена напоказ и в бульварной прессе, и в уважаемых изданиях на этой
неделе. Можно ли сказать, что вы сторонница закона о неприкосновенности
личной жизни?
Еще бы, подумала я. Было слышно, как Софи вздохнула, собираясь с мыслями, а
потом ответила:
— Первым об этом заговорил французский историк Алексис де Токевиль. Он
заявил, что наряду с неоспоримыми преимуществами, которые дает свобода
слова, необходимо учитывать и неизбежное зло, которое она порождает. Я
категорически против ограничения свободы слова в печати; я целиком и
полностью за то, что у нас уже существует — за саморегулирование.
Послышался изумленный вздох остальных участников дискуссии.
— И что же, вы ничего не имеете против того, как с вами
обошлись? — спросил Дэвид Старки с негодованием.
— Нет, это вовсе не то, что я хочу сказать, — спокойно продолжала
Софи. — Конечно, я против. Конечно, никому не нравится, когда восемь
фотографов беспрестанно дежурят под окном и норовят снять тебя каждый раз,
как ты выглядываешь из дома. Никому не нравится, когда роются в твоих мешках
с мусором и вскрывают почту. Никому не нравится, когда подставное лицо
обзванивает всех твоих знакомых в поисках компромата. Но я хочу сказать, что
моя любовь к свободе прессы сильнее, чем мое неудовольствие от вторжения в
личную жизнь.
— Но в вашу жизнь не просто вторглись, над ней злостно
надругались! — горячо заявила Джанет Дэйли.
— Да, — согласилась Софи, — вы совершенно правы.
— И правительство, апеллируя к Европейской декларации прав человека,
может запретить газетам публиковать истории, подобные вашей, которые не
представляют интереса для широкой общественности.
— Это так, — ответила Софи, — но я считаю, это было бы
ошибкой. В итоге мы получили бы прессу, контролируемую парламентом, а я не
могу представить себе ничего хуже. В итоге, — продолжала она, —
остается лишь два пути. Либо журналисты — рупоры сильных мира сего, и тогда
они работают по их указке, либо — независимые корреспонденты, и тогда они
подвержены физическому риску. Нужно ли нам это? Естественно, нет. Свободная
пресса — свободная настолько, чтобы совершать иногда даже негативные
поступки, — остается живым оплотом демократии. Как еще попались бы на
крючок такие, как Максвелл или Джонатан Эткинс, если бы прессе можно было
закрыть рот? И если член совета министров обманывает жену, одновременно
обещая своим избирателям лучшую жизнь, они имеют право узнать про жену и
обман, не правда ли?
— Да, но ваша история не затрагивала никаких интересов
общественности, — настаивал Майкл Бьорк.
— Никаких, — отвечала она. — Совершенно никаких. Это было
просто развлечение, способ возбудить читательский интерес и пощекотать
нервы. Но это на самом деле правда, — добавила она, — так на что
же мне жаловаться? Меня не оболгали. Хотя я решительно отверг
...Закладка в соц.сетях
