Жанр: Любовные романы
Руби
...к, будто это все пустяки.
— Ты тоже слышала?
— Конечно, слышала. Что ты скажешь об этой юбке? — спросила
Жизель, сдергивая юбку с вешалки и прикладывая к себе. — Не такая
короткая, как твои, но мне нравится, как она облегает бедра, и это нравится
Бо, — добавила она, многозначительно улыбаясь.
— Очень красивая. Что ты хотела этим сказать —
конечно, слышала
?
Почему
конечно
?
— Потому что это часто делает папа.
— Что? Что он делает?
— Он ходит в комнату дяди Жана и плачет о нем. Он делает это с тех
пор... с тех пор, как я помню себя. Он просто не может примириться с этим
несчастным случаем и с нынешним положением вещей.
— Но он сам сказал мне, что наверху никто не плачет, — возразила
я.
— Ему не хочется, чтобы кто-то знал об этом. Мы все делаем вид, что
ничего не замечаем, — объяснила Жизель. Я печально покачала головой.
— Это так трагично. Папа рассказал мне. Жан, судя по его рассказу, был
таким замечательным человеком, и умереть молодым, когда все у тебя впереди.
— Умереть? Что ты хочешь этим сказать? Разве он сказал, что дядя Жан
умер?
— Что? Я просто... он сказал, что Жан ударился и... — Я задумалась
на мгновение, припоминая подробности. — И он стал подобен растению, но
я думала, он имел в виду...
— О нет. Жан не умер.
— Не умер? Что же с ним случилось?
— Он и стал как растение, но все еще весьма хорошо выглядит. Он просто
расхаживает без единой мысли в голове и смотрит на всех и вся, будто никогда
не видел или не помнит.
— А где он?
— В специальном заведении в пригороде. Мы навещаем его только раз в
год, в день его рождения. По крайней мере я вижу его только тогда. Папа,
возможно, ездит чаще. Мама не ездит никогда. Как насчет этой блузки?
Жизель подняла блузку. Она вся насквозь просвечивала. Я подождала, пока
сестра ее надевала.
— Почему нигде нет фотографии Жана?
— Может, хватит говорить об этом? Папа обычно не переносит этих
разговоров. Меня удивляет, что он вообще рассказал тебе что-то. Фотографии
нет потому, что это очень тяжело для папы. А теперь спрашиваю в последний
раз, что ты думаешь насчет этой блузки? — Она повернулась, чтобы
взглянуть на себя в зеркало.
— Очень мила, — сказала я.
— О, ненавижу это слово, — вскричала Жизель. — Мила... Она
сексуальна?
Я посмотрела на сестру серьезно.
— Ты забыла надеть бюстгальтер, — заметила я. Жизель улыбнулась.
— Не забыла. В наши дни многие девушки обходятся без него.
— Правда?
— Конечно. Да, тебе многому придется научиться. И тебе просто повезло,
что ты выбралась из болота, — добавила она.
Но именно сейчас я и не была уверена, что мне так уж повезло.
Глава 15
Поездка в Сторивилль Я сидела с Жизель во внутреннем дворике и ела свой ленч, в то время как она
пощипывала свой завтрак и жаловалась, что ее желудок все еще побаливал от
вчерашней дурноты. Она обвиняла всех, кроме себя.
— Бо должен был не давать мне пить слишком много. Я старалась сделать
так, чтобы всем остальным было хорошо, и не заметила, что перепила, —
заявила она.
— Я предупреждала тебя еще до того, как мы начали, — напомнила я
ей. Но Жизель лишь ухмыльнулась.
— Со мной никогда раньше ничего подобного не случалось, — сказала
она и скривилась от боли.
Ей пришлось сидеть в своих больших очень темных очках, потому что даже самый
слабый свет посылал волны боли в ее голову. Она наложила толстый слой румян
на щеки и густо накрасила губы, как только увидела, какой бледной и тусклой
выглядела ее кожа.
Длинные серые облака, которые омрачили большую часть утра, разошлись к
горизонту, и мягкое сочетание голубого с золотым окрасило все вокруг,
добавляя яркости цветам магнолий и камелий. Голубые сойки носились с ветки
на ветку с удвоенной энергией, а их песни звучали более мелодично.
Наблюдая все это великолепие, трудно было оставаться несчастной или
подавленной, но я все же не могла избавиться от темного предчувствия,
пробирающегося в мои мысли. Оно продвигалось медленно, но неотступно, как
тень облака. Дафна была очень недовольна мной. Скоро и отец будет
разочарован, а Жизель полагала, что мы поступили хорошо, когда лгали обоим —
и Дафне, и отцу. Мне очень хотелось отправиться к Нине и попросить ее найти
для меня магическое решение, какой-нибудь порошок или заколдованную кость,
чтобы стереть все то нехорошее, что случилось.
— Перестань дуться, — приказала Жизель. — Ты слишком много
беспокоишься.
— Дафна в ярости на меня, и все благодаря тебе, — ответила
я. — А скоро к ней присоединится и папа.
— Почему ты продолжаешь называть ее Дафной? Разве тебе не хочется
назвать ее мамой? — удивилась сестра. Я отвела глаза в сторону и пожала
плечами.
— Конечно, хочется. Просто это... пока трудно. Оба наши родителя
кажутся мне незнакомцами. Я не жила здесь всю жизнь, — ответила я и
взглянула на Жизель. Она разжевывала мой ответ и рогалик с джемом.
— Ты только что назвала папу папой, — возразила она. — Почему
это легче?
— Не знаю, — быстро сказала я и опустила глаза, чтобы сестра не
заметила неискренности. Жизнь со всем этим обманом представлялась мне просто
невыносимой. Каким-то образом когда-нибудь это непременно сделает нас очень
несчастными. Я была уверена в этом.
Жизель потягивала кофе и, продолжая пристально смотреть на меня, лениво
жевала.
— Что? — спросила я, предвидя какой-нибудь вопрос или подозрение.
— Что ты делала с Бо в раздевалке перед тем, как я вернулась и
постучалась в дверь? — потребовала она ответа. Я не могла не залиться
краской. В ее голосе было обвинение.
— Ничего. Это была небольшая шутка Бо в ответ на то, что ты сделала. Мы
просто стояли там и разговаривали.
— В темноте? Бо Андрис просто стоял и беседовал с тобой? — Ее лицо
скривила улыбка.
— Да.
— Ты неумелая лгунья, дорогая сестричка. Мне придется давать тебе
уроки.
— Это не тот предмет, в котором я хочу преуспеть, — ответила я.
— Придется. Особенно если хочешь жить в этом доме, — невозмутимо
заявила Жизель.
Прежде чем я смогла что-либо сказать, во французскую дверь вошел Эдгар и
приблизился к нам.
— В чем дело, Эдгар? — раздраженно спросила Жизель. Из-за похмелья
любой незначительный шум, каждое незначительное вмешательство действовали ей
на нервы.
— Прибыл месье Дюма. Он и мадам Дафна желают видеть вас обеих в
кабинете.
— Передайте им, что мы будем там через минуту. Я как раз доканчиваю
этот рогалик, — проговорила Жизель и повернулась к дворецкому спиной.
Эдгар бросил взгляд в мою сторону, глаза его выражали обиду на тон Жизель. Я
улыбнулась ему, и выражение его лица смягчилось.
— Очень хорошо, мадемуазель, — сказал он.
— Эдгар уж очень важничает. И передвигается по дому, будто здесь
главнее всех и всем владеет, — пожаловалась Жизель. — Если я
поставлю вазу на стол, он тут же вернет ее на то место, где она стояла
раньше. Однажды я перевесила все картины в гостиной только ради того, чтобы
досадить ему. На другой день все они висели на своих местах. Он заучил, где
положено быть каждой веши, вплоть до стеклянной пепельницы. Если не веришь,
попробуй передвинуть что-нибудь.
— Я уверена, он просто гордится вещами и тем, как они хорошо
содержатся, — сказала я. Жизель покачала головой и проглотила последний
кусочек рогалика.
— Пошли и покончим с этим делом, — заявила она и поднялась.
Когда мы приблизились к кабинету, то услышали, как жаловалась Дафна:
— Всегда, когда я прошу тебя прийти домой на ленч или встретиться где-
нибудь, чтобы пообедать, у тебя находится предлог, чтобы этого избежать. Ты
всегда слишком занят, чтобы прервать свой драгоценный рабочий день. И вдруг
у тебя появляется свободное время и ты договариваешься с преподавателем для
своей кайенской дочки, — упрекала она мужа.
Жизель улыбнулась, схватила меня за руку и потащила назад, чтобы задержать
наше появление.
— Это хорошо. Нам на пользу их небольшая ссора, — возбужденно
прошептала она. Но я не только не хотела подслушивать, но и боялась, что они
скажут что-то, что откроет всю правду.
— Я всегда стараюсь освободить для тебя время, Дафна. Но, к сожалению,
мне не всегда это удается. Что же касается моего сегодняшнего прихода, то я
думал, что при нынешних обстоятельствах я должен сделать что-то особенное
для нее, — ответил отец.
— Сделать что-то особенное для нее при нынешних обстоятельствах? А как
насчет моих обстоятельств? Почему ты не можешь сделать что-то особенное для
меня? Ты когда-то полагал, что именно я — что-то особенное, — возразила
Дафна.
— Я и сейчас так считаю, — запротестовал отец.
— Но, очевидно, я все же не такая особенная, как твоя кайенская
принцесса. Ну ладно, а что ты теперь думаешь по поводу сегодняшнего
происшествия, о котором я тебе рассказала?
— Я, конечно, разочарован, — ответил отец. — И чрезвычайно
удивлен.
Мое сердце разрывалось, когда я слышала его голос, до такой степени
наполненный разочарованием, но улыбка Жизель стала еще шире и веселей.
— Ну а я — нет, — подчеркнула Дафна. — Я предупреждала тебя,
не так ли?
— Жизель, — прошептала я. — Я должна рассказать...
— Пошли, — быстро проговорила она и потянула меня вперед. Мы вошли
в кабинет. Дафна и отец тут же повернулись к нам. Мне хотелось расплакаться
при виде печального и разочарованного вида моего отца. Он глубоко вздохнул.
— Садитесь, девочки, — сказал он и кивнул в сторону одного из
кожаных диванов. Жизель моментально заняла место, а я последовала за ней, но
села подальше от сестры, практически на другом конце дивана. Отец некоторое
время смотрел на нас, держа руки за спиной, а потом взглянул на Дафну,
которая выпрямила шею и сложила руки под грудью, изображая ожидание. Отец
повернулся ко мне.
— Дафна рассказала мне, что произошло здесь вчера вечером и что она
нашла в твоей комнате. Я не возражаю против того, что вы пьете вино за
обедом, но тайком брать крепкие напитки и распивать их с мальчиками...
Я сверкнула взглядом на Жизель, которая смотрела вниз, на свои руки,
сложенные на коленях.
— Так не ведут себя молодые, хорошо воспитанные женщины, Жизель, —
сказал отец, поворачиваясь к ней. — Ты не должна была допустить, чтобы
это случилось.
Девушка сняла свои солнечные очки и начала плакать, выжимая из глаз
настоящие слезы, будто прямо за веками у нее был наготове какой-то резервуар
слез и его можно было при необходимости немедленно использовать.
— Я не хотела этого делать, особенно здесь, в нашем доме, но она
настаивала, я хотела сделать, как ты велел: дать ей поскорее понять, что ее
приняли и полюбили. А теперь у меня неприятности, — причитала Жизель.
Пораженная тем, что сказала сестра, я пыталась встретиться с ней глазами, но
она отказывалась смотреть на меня, наверное, боялась не выдержать моего
взгляда.
Дафна подняла брови и кивнула отцу, тот покачал головой.
— Я не сказал, что у тебя неприятности, я просто сказал, что
разочарован в вас обеих, вот и все, — ответил он. — Руби, —
обратился он ко мне, — я знаю, что алкогольные напитки были привычны в
вашем доме.
Я замотала головой.
— Но здесь мы на это смотрим совсем по-другому. Существуют определенное
время и место для того, чтобы выпить алкоголь, и молодые девушки никогда не
должны делать это самостоятельно. За этим может последовать что угодно. Один
из ваших молодых людей напьется, все сядут с ним в машину и... Я просто не
хочу думать о том, что может произойти.
— Или на что можно уговорить молодых девушек после того, как они
выпили, — добавила Дафна. — Не забывай и эту сторону, —
посоветовала она отцу. Он поспешно кивнул головой.
— Ваша мать права, девочки. Это нехорошо. Теперь я готов простить вас
обеих, оставить позади это неприятное происшествие, если вы дадите
торжественное обещание, что ничего подобного больше не произойдет.
— Я обещаю, — быстро сказала Жизель. — Я, во всяком случае, и
не хотела делать этого. Кто-то, может, и привык пить много алкоголя, а
некоторые — нет, — добавила она, бросая взгляд на меня.
— Это очень верно, — подтвердила Дафна, сверкая на меня глазами. Я
посмотрела в сторону, чтобы никто не заметил, как сильно во мне кипела
злость. Жар, который накопился у меня в груди, ощущался так сильно, будто
был готов прожечь отверстие в моем теле.
— Руби? — спросил отец.
Я сделала глоток, чтобы помешать слезам задушить меня, и выдавила из себя
слова:
— Я обещаю.
— Хорошо. А теперь, — начал отец, но, прежде чем он смог
продолжить, мы услышали перезвон колокольчика у входной двери. Отец взглянул
на часы.
— Предполагаю, что это учитель Руби, — сказал он.
— При таких обстоятельствах, — начала Дафна, — не думаешь ли
ты, что следует отложить это?
— Отложить? Но... — Отец посмотрел на меня, я быстро опустила
глаза. — Мы не можем просто отослать его прочь. Он тратил время, ехал
сюда...
— Тебе не следовало быть таким импульсивным, — заметила
Дафна. — В следующий раз я хочу, чтобы ты обсудил это со мной, прежде
чем дать девочкам какое-то задание или сделать что-нибудь для них. В конце
концов, я их мать.
Отец сжал губы будто для того, чтобы удержать во рту какие-то слова, но лишь
кивнул головой.
— Конечно. Больше этого не случится, — заверил он жену.
— Простите, месье, — сказал Эдгар, подходя к двери, — но
прибыл профессор Эшбери. Вот его визитная карточка, — доложил он,
передавая карточку отцу.
— Проводи его в дом, Эдгар.
— Хорошо, месье.
— Не думаю, что понадоблюсь для этого дела, — сказала
Дафна. — Мне нужно ответить на несколько телефонных звонков. Как ты и
предсказывал, все наши знакомые хотят услышать историю исчезновения и
возвращения Руби. И этот рассказ меня уже утомил. Нам бы следовало
напечатать его и раздавать друзьям, — добавила она, поворачиваясь на
каблуках и выходя из кабинета.
— Пойду и приму пару таблеток аспирина, — сказала Жизель, быстро
выпрямляясь. — Ты расскажешь мне о твоем учителе позже, Руби, —
сказала она с улыбкой. Я не стала улыбаться в ответ. Когда она вышла из
кабинета, Эдгар привел профессора Эшбери, а у меня не было времени, чтобы
рассказать отцу правду о том, что случилось накануне вечером.
— Здравствуйте, профессор Эшбери, — сказал отец, протягивая руку
вошедшему.
Герберт Эшбери выглядел на пятьдесят с небольшим лет, был ростом в пять
футов и девять дюймов, одет в серую спортивную куртку, светло-голубую
сорочку, темно-синий галстук и темно-синие джинсы. У него было худое лицо,
все черты которого резко выделялись. Костлявый и немного длинный нос, рот с
тонкими и гладкими, как у женщины, губами.
— Как поживаете, месье Дюма? — Голос профессора я сочла довольно
мягким. Мужчина протянул длинную руку, пальцы которой полностью обхватили
кисть отца. На мизинце профессора было красивое, ручной работы серебряное
кольцо с бирюзой.
— Прекрасно, спасибо, и спасибо за то, что приехали и согласились
заняться с моей дочерью. Разрешите представить вам мою дочь Руби, —
гордо сказал папа, поворачиваясь ко мне.
Из-за узкого лица и резко скошенного к границе волос лба глаза профессора
Эшбери казались больше, чем были на самом деле. Темно-карие, с серыми
крапинками, они цеплялись за все, на что он смотрел, и держались так крепко,
что профессор казался загипнотизированным. В данный момент его глаза
сосредоточились на моем лице, так что я невольно почувствовала себя неловко.
— Здравствуйте, — поспешно сказала я.
Он прочесал своими длинными пальцами дикие пряди редких светло-каштановых с
сединой волос, сгоняя их со лба, сверкнул улыбкой, но вскоре глаза его вновь
стали серьезными.
— Где вы учились живописи до настоящего времени, мадемуазель? —
спросил он.
— Совсем немного в средней школе, — ответила я.
— В средней школе? — переспросил он, опуская вниз уголки рта,
будто я сказала
в исправительной школе
. Профессор повернулся к отцу,
ожидая объяснений.
— Именно поэтому я и посчитал, что для нее было бы огромным благом
сейчас брать частные уроки у имеющего хорошую репутацию и высокочтимого
преподавателя, — сказал отец.
— Я не понимаю, месье. Мне сказали, что несколько работ вашей дочери
были приняты одной из наших картинных галерей, и я полагал, что...
— Это правда, — ответил отец, улыбаясь. — Я покажу вам одну
из ее картин. Пока единственную, которой располагаю.
— О? — Лицо профессора Эшбери выражало недоумение. — Только
одна?
— Это целая история, профессор. Но приступим к главному. Пожалуйста,
сюда, — подсказал отец и провел профессора в свой кабинет, где все еще
на полу у письменного стола стояла моя картина, изображающая голубую цаплю.
Некоторое время профессор рассматривал ее, а затем шагнул вперед, чтобы
поднять картину.
— Можно? — спросил он папу.
— Конечно, пожалуйста.
Профессор Эшбери поднял картину и какое-то время держал ее на вытянутой
руке. Затем он кивнул головой и медленно опустил полотно.
— Мне это нравится, — объявил он и повернулся ко мне. — Вы
передали ощущение движения. Картина реалистична и тем не менее... в ней
присутствует что-то таинственное. Заметно умное использование теней. Фон
тоже схвачен довольно хорошо. Вы провели какое-то время на протоке?
— Я прожила там всю жизнь, — ответила я. Глаза профессора Эшбери
загорелись интересом. Он покачал головой и повернулся к папе.
— Простите, месье, — сказал он. — Я не хочу вмешиваться в
чужие дела, но мне показалось, вы представили Руби как вашу дочь?
— Я сделал это, и она действительно моя дочь, — ответил
отец. — Но она не жила со мной до сих пор.
— Понимаю, — проговорил профессор, вновь переводя взгляд на меня.
Казалось, он не был поражен или удивлен полученной информацией, но
чувствовал, что должен продолжить оправдание своего интереса к нашей личной
жизни. — Я люблю побольше знать о своих учениках, особенно тех, кого
беру частным образом. Искусство, настоящее искусство, оно идет
изнутри, — говорил он, прикладывая ладонь правой руки к сердцу. —
Я могу научить ее технике, но то, что она приносит на полотно, — это
что-то, чему нельзя научить и чего не может дать ни один преподаватель. Она
приносит себя, свою жизнь, свой опыт, свое видение, — сказал он. —
Понимаете, месье?
— Э... да, — ответил папа. — Конечно. Вы можете все узнать о
ней, если пожелаете. И все же главное — что подсказывает вам опыт, верите ли
вы в способности моей дочери?
— Абсолютно, — заявил профессор Эшбери. Он вновь посмотрел на мою
картину и опять повернулся ко мне. — Возможно, она станет самым
талантливым моим учеником из всех, что у меня когда-либо были, —
добавил он.
Мой рот раскрылся, а лицо отца осветилось гордостью. Он просиял широкой
улыбкой и кивнул головой.
— Я так и думал, хотя и не эксперт по живописи.
— Чтобы увидеть, какой здесь скрыт потенциал, не нужно быть экспертом
по живописи, — заметил профессор, еще раз переводя взгляд на мою
картину.
— Позвольте тогда показать вам студию, — предложил отец и повел
профессора по коридору. Я последовала за ними. На профессора студия
произвела огромное впечатление, как произвела бы и на любого другого
человека. Так мне кажется.
— Лучше даже, чем у меня в колледже, — прошептал он, будто не
хотел, чтобы его услышали попечители.
— Если я во что-то поверю, то уж отдаюсь этому полностью, профессор Эшбери, — заявил отец.
— Я вижу, что это так. Очень хорошо, месье, — проговорил он с
некоторой помпезностью. — Я принимаю вашу дочь в состав моих учеников.
При условии, конечно... — добавил он, переводя глаза на меня. —
При условии, что она безусловно готова принять мое обучение.
— Я уверен в ее согласии. Руби?
— Что? О да. Спасибо, — быстро проговорила я. Я все еще поглощала
предыдущие комплименты профессора Эшбери.
— Я проведу вас еще раз через основы, — предупредил он. —
Научу дисциплине, и только когда сочту, что вы готовы, только тогда отпущу
на волю ваше собственное воображение. Многие рождаются одаренными, —
рассуждал он, — но только некоторые, наиболее дисциплинированные,
способны развить свой талант.
— У нее есть это свойство, — заверил профессора отец.
— Посмотрим, месье.
— Пойдемте ко мне в кабинет, профессор, и обсудим финансовую
сторону, — предложил отец. Профессор Эшбери, глаза которого все еще
были прикованы ко мне, кивнул. — Когда она сможет приступать к
занятиям, профессор?
— В следующий понедельник, месье, — ответил он. — Несмотря на
то что у нее одна из лучших студий в городе, я все-таки время от времени,
возможно, буду приглашать ее посетить мою студию, — добавил он.
— Это не будет проблемой.
— Tr?s bien, — проговорил профессор Эшбери. Он кивнул мне и вышел
вместе с отцом. Мое сердце стучало от возбуждения. Бабушка Катрин всегда
верила в мой талант живописца. Она не была достаточно образованна и мало
знала об искусстве, и тем не менее в глубине души была убеждена, что я
добьюсь успеха. Сколько раз она уверяла меня в этом, а теперь вот учитель
живописи, профессор колледжа, только раз взглянув на мою работу, заявил,
что, весьма возможно, я стану лучшей его ученицей.
Все еще дрожа от радости, я поспешила наверх, чтобы сообщить об этом Жизель.
Мое сердце было так переполнено радостью, что в нем больше не находилось
места для гнева. Я выпалила Жизель все, что сказал профессор. Она, примеряя
разные шляпки около своего туалетного столика, выслушала меня, а потом
повернулась, изображая недоумение на лице.
— Ты и в самом деле хочешь проводить часы с учителем рисования после
целого дня школьных занятий? — спросила она.
— Конечно. Это совсем другое. Это... то, что я всегда мечтала делать.
Жизель пожала плечами.
— Я бы не стала. Поэтому никогда и не настаивала на учителе пения. Так
мало времени остается на развлечения. Все тебе находят и находят какие-то
дела: учителя заваливают домашними заданиями, придумывают разные тесты, и,
кроме того, нужно как-то приспосабливаться к распорядку дня наших родителей.
Как только ты познакомишься с кем-нибудь из молодых людей и заведешь друзей,
тебе вряд ли захочется терять время на обучение живописи, — заявила моя
сестра.
— Это не потеря времени.
— О, ради Бога, — вздохнула Жизель. — Вот, — сказала
она, бросая мне темно-голубой берет. — Примерь. Мы поедем во
Французский квартал немного развлечься.
Мы услышали звук автомобильного сигнала. Смешное
бип-бип-бип
.
— Это Бо и Мартин. Пошли, — скомандовала она, вскакив
...Закладка в соц.сетях
