Жанр: Любовные романы
Руби
...ь долго. — Он подмигнул
мне. — А уж Жизель и подавно проспит большую часть дня. Дафна говорила,
что отправится с тобой по магазинам только в середине дня. Таким образом,
все утро и ленч нам предстоит провести вдвоем. Как ты смотришь на то, чтобы
я немного показал тебе город?
— Мне бы этого очень хотелось. Спасибо. После завтрака мы сели в
роллс-
ройс
и проехали вдоль длинной подъездной аллеи. Я никогда раньше не ездила
в таком роскошном автомобиле и теперь сидела, глупо разглядывая деревянную
отделку и поглаживая ладонью мягкую кожу.
— Ты умеешь водить автомобиль? — спросил отец.
— О нет. Я даже не очень-то много и ездила в машинах. На протоке мы
передвигаемся либо пешком, либо на пирогах с шестом.
— Да, я помню, — проговорил отец, одаряя меня широкой
улыбкой. — Жизель тоже не водит. Не хочет утомлять себя обучением.
Хотя, по правде сказать, ей нравится, чтобы ее возили. Но если бы ты
захотела научиться водить автомобиль, я был бы рад стать твоим
учителем, — предложил он.
— Я бы с удовольствием. Спасибо.
Мы ехали дальше, через Парковый район, мимо многих роскошных домов с
участками такими же красивыми, как наш; вдоль некоторых остроконечных
заборов выстроились олеандры. Облака на небе почти рассеялись, и это
означало, что улицы и великолепные цветники больше не прятались в тени.
Тротуары и покрытые плиткой внутренние дворики просто сверкали. В канавках
вдоль тротуаров было полно розовых и белых камелий, сбитых прошлой ночью
дождем.
— Некоторые из этих домов относятся к сороковым годам девятнадцатого
века, — сказал отец и наклонился вперед, чтобы указать на дом справа от
нас. — Джефферсон Дэвис, президент Конфедерации, умер в этом доме в
1889 году. Здесь много истории, — с гордостью заметил он.
Мы повернули за угол и остановились, пока автобус оливкового цвета грохотал
мимо пальм по эспланаде. Затем направились вдоль Сент-Чарльз-авеню к центру
города.
— Я рад, что у нас появилась возможность побыть вдвоем некоторое
время, — сказал отец. — Я не только покажу тебе город, но и
поближе познакомлюсь с тобой, а ты — со мной. Тебе потребовалось очень много
смелости, чтобы приехать ко мне, — заметил он. Выражение моего лица
подтвердило его догадку. Он прочистил горло и продолжал: — Мне будет трудно
говорить с тобой о твоей матери при ком-то еще, особенно при Дафне. Думаю,
ты это понимаешь.
Я кивнула.
— Уверен, тебе сейчас еще тяжелее понять, как все произошло.
Иногда, — продолжал он, улыбаясь своим мыслям, — когда я думаю об
этом, мне действительно кажется, что все это просто приснилось.
Отец производил впечатление человека, разговаривающего во сне. Его глаза
были затуманены и направлены вдаль, голос звучал ровно и расслабленно.
— Я должен рассказать тебе о моем младшем брате, Жане. Он всегда очень
отличался от меня, был намного более общительным, энергичным, красивым,
настоящим Дон Жуаном, если когда-либо таковой существовал, — добавил
отец, мягко улыбаясь. — Я же всегда был застенчив, когда дело касалось
представительниц слабого пола.
Жан был спортсменом — звезда на беговой дорожке, замечательный яхтсмен. Он
мог заставить нашу парусную шлюпку рассекать воду озера Понтчартрейн даже
при ветре, недостаточном, чтобы пошевелить ветлы на берегу.
— Нет ничего удивительного в том, что он был любимцем отца, а мать
просто обожала своего милого мальчика. Но я не ревновал, — быстро
добавил отец, — я всегда был больше расположен к бизнесу, чувствовал
себя более уютно в конторе, разбираясь в цифрах, разговаривая по телефону и
заключая сделки, чем на игровом поле или под парусом в окружении красивых
молодых женщин.
Жан обладал удивительным очарованием. Ему не надо было стараться приобретать
друзей или добиваться знакомств. Женщины и мужчины одинаково стремились быть
подле него, ходить в его тени, быть отмеченными его словами и улыбкой.
Наш дом в те времена всегда был полон молодых людей. Я никогда не знал, кто
обоснуется в нашей гостиной, или будет есть в нашей столовой, или
блаженствовать в нашем бассейне.
— Насколько он был моложе тебя? — спросила я.
— На четыре года. Когда я окончил колледж, Жан поступил в него и был
уже звездой колледжа на беговой дорожке, его избрали президентом класса и он
стал популярным членом студенческого землячества.
— Легко понять, почему отец не чаял в нем души и мечтал о великих
делах, которые Жан сможет совершить, — рассказывал мой отец, направляя
машину от поворота к повороту, все дальше и дальше, к более оживленным
деловым районам Нового Орлеана. Но меня не так увлекала наша поездка, среди
людских толп и несчетного числа магазинов, как рассказ отца.
Мы остановились у светофора.
— Я еще не был женат. Мы с Дафной только начали встречаться, а отец уже
намечал планы женитьбы Жана на дочери одного из своих деловых партнеров. Это
должен был быть брак, угодный небесам. Она была привлекательной молодой
леди, ее отец был так же богат, как и мой. Свадебная церемония и прием
соперничали бы с королевскими.
— Как Жан смотрел на это? — спросила я.
— Жан? Он боготворил отца и делал все, что тот хотел. Жан думал об этом
как о неизбежном. Он бы очень тебе понравился, ты бы его полюбила, я уверен.
Он никогда не унывал и, несмотря ни на что, всегда видел радугу после бури.
— И что же с ним произошло? — наконец спросила я, страшась ответа.
— Несчастный случай на озере Понтчартрейн, перевернулась шлюпка. Я
редко выходил с ним в плавание, но на сей раз поддался на его уговоры. Он
всегда пытался сделать меня более похожим на себя, всегда учил меня больше
радоваться жизни. По его мнению, я был слишком серьезен, слишком ответствен
во всем. Обычно я не обращал внимания на его недовольство мной, но на сей
раз он настаивал на том, что мы должны больше походить на братьев. Я размяк.
Мы оба выпили слишком много. Разразился шторм. Я хотел немедленно повернуть
назад, но он решил, что будет значительно интереснее принять вызов, и шлюпка
перевернулась. Я был уверен, что Жан не пропадет. Он плавал лучше меня, но
мачта ударила его в висок.
— О нет, — простонала я.
— Долгое время он находился в бессознательном состоянии. Отец не
останавливался ни перед какими тратами, нанял лучших врачей, но никто из них
не мог ничего сделать. Жан был подобен какому-то растению.
— Как ужасно.
— Я думал, мои родители никогда не придут в себя, особенно отец. Мать
стала еще более подавленной. Ее здоровье ухудшилось раньше, чем здоровье
отца. Менее чем через год после несчастного случая с братом у нее произошел
первый сердечный приступ. Она выжила, но осталась инвалидом.
Мы продолжали ехать по направлению к центру, углубляясь в деловой район.
Отец сделал поворот, затем другой и наконец сбавил скорость, чтобы ввести
машину на парковку, но не выключил двигатель. Он смотрел вперед и продолжал
вспоминать:
— Однажды отец пришел в мою контору и закрыл дверь. Он очень сильно
постарел после несчастного случая с братом и болезни матери. Когда-то
гордый, сильный человек, теперь он ходил с опущенными плечами, понурой
головой и согнутой спиной. Он стал бледным, глаза потускнели, его энтузиазм
в отношении бизнеса совершенно иссяк.
Пьер, — сказал он. — Я не думаю, что твоя мать долго задержится
на этом свете, и, честно говоря, чувствую, что мои собственные дни сочтены.
Чего бы нам хотелось больше всего, так это чтобы ты женился и завел детей
.
Мы с Дафной и так собирались пожениться, но после этого разговора я
стремительно ускорил наши приготовления. И хотел также попытаться немедленно
завести детей. Дафна понимала это. Но проходил месяц за месяцем, и когда у
нее не появилось и признака беременности, мы обеспокоились.
Я показывал ее специалистам, и они пришли к заключению, что Дафна не может
стать матерью. Ее организм просто не вырабатывал какой-то гормон. Я забыл
точный диагноз.
Эта новость опустошила моего отца, который, казалось, теперь жил единственно
ради того, чтобы увидеть внука. Вскоре после этого умерла моя мать.
— Как ужасно, — проговорила я. Он кивнул и выключил двигатель
автомобиля.
— Отец впал в глубокую депрессию. Он редко появлялся на работе, долгие
часы проводил, просто уставясь в пространство, и все меньше и меньше следил
за собой. Дафна ухаживала за ним, насколько это было в ее силах, но все же в
какой-то мере видела здесь и свою вину. Я знаю, все было именно так, хотя
она по сей день отрицает это.
Наконец мне удалось заинтересовать отца охотничьими поездками. Мы
отправились на протоку поохотиться на уток и гусей и заключили договор с
твоим дедом, он вызвался быть у нас проводником. Так я встретил Габриэль.
— Я знаю, — произнесла я.
— Ты должна понять, какой темной и безотрадной казалась мне в те дни
моя жизнь. Блестящему будущему моего красивого, очаровательного брата не
суждено было состояться, мать умерла, жена не могла иметь детей, а отец день
за днем скользил в небытие.
И вот... Я никогда не забуду то мгновение... Я случайно повернулся,
разгружая на причале автомобиль, и увидел Габриэль, прогуливающуюся по
берегу канала. Ветер взметнул ее волосы и поднял вокруг головы. Ее волосы,
они такие же темно-красные, как и твои. У нее была ангельская улыбка. Мое
сердце остановилось, кровь прилила к вискам, и я почувствовал, что мои щеки
сделались малиновыми. Рисовый трупиал опустился на плечо девушки, и, когда
она вытянула руку, он важно прошелся к ее ладони, прежде чем взлететь. Я все
еще слышу ее серебряный смех, ее похожий на детский, чудесный смех, который
ветром был принесен к моим ушам.
Кто это?
— спросил я твоего деда.
Всего-навсего моя дочь
, — ответил он.
Всего-навсего его дочь? Я думал, это богиня, появившаяся, казалось, из самой
протоки. Всего-навсего его дочь.
Я не мог ничего поделать с собой, понимаешь, я еще никогда не влюблялся до
такой степени. Я использовал каждую возможность быть с ней, около нее,
говорить с ней. И вскоре она, как и я, стала ожидать нашей встречи.
Я не мог спрятать своего чувства от отца, но он не мешал мне. Думаю даже,
что он был заинтересован в наших частых поездках на протоку как раз из-за
моих развивающихся отношений с Габриэль. Тогда я не понимал, почему он
поощряет все это. А следовало бы догадаться, когда в один прекрасный день
его вовсе не огорчило мое сообщение о том, что Габриэль беременна от меня.
— Он за твоей спиной совершил сделку с дедушкой Джеком, — сказала
я.
— Да. Но я не хотел, чтобы случилось что-то подобное. Я уже составил
план, как обеспечить Габриэль и ребенка, и она была счастлива, но мой отец
был одержим своей идеей, просто потерял разум из-за нее.
Он глубоко вздохнул, прежде чем продолжил.
— Отец зашел так далеко, что все рассказал Дафне.
— И что ты сделал тогда? — спросила я.
— Я не отрицал ничего. И признался во всем.
— Она была страшно расстроена?
— Она была расстроена, но Дафна — женщина с твердым характером, она,
что называется, настоящая леди, — добавил отец с улыбкой. — Она
заявила мне, что желает вырастить моего ребенка как своего собственного,
сделать то, о чем просил мой отец. Понимаешь, он дал ей некоторые обещания.
Но существовала Габриэль, с которой нужно было считаться, принимать во
внимание ее чувства и желания. Я сказал Дафне, чего именно хочет Габриэль и
что, несмотря на сделку, совершенную моим отцом и твоим дедом, она будет
возражать.
— Бабушка Катрин рассказывала мне, как была расстроена моя мать, но я
никогда не могла понять, почему она разрешила дедушке Джеку сделать так, как
хотел он. Почему она отдала Жизель.
— Это не дедушка Джек в конце концов уговорил ее согласиться на
сделку, — признался отец. — Это сделала Дафна. — Отец
помолчал и повернулся ко мне. — Я вижу по выражению твоего лица, что ты
этого не знала.
— Нет, — ответила я.
— Возможно, твоя бабушка тоже не знала. Ну ладно, довольно обо всем
этом. Во всяком случае, тебе известно все остальное, — быстро сказал
отец. — Не хочешь ли пройтись по Французскому кварталу? Вот улица
Бурбон, прямо перед нами, — кивнул он.
— Да, хорошо.
Мы вышли из машины, и отец взял меня за руку. Мы медленно дошли до угла
улицы и как только свернули за угол, послышались звуки музыки, раздающиеся
из различных клубов, баров и ресторанов даже в такой ранний час.
— Французский квартал — это настоящее сердце города, — объяснял
отец. — Оно никогда не прекращает своего биения. И, знаешь ли, на самом
деле этот квартал вовсе и не французский. Он более испанский. Здесь
случились два губительных пожара, один в 1788-м, а другой в 1794 году, и они
уничтожили почти все первоначальные французские постройки.
Я видела, как увлеченно отец говорил о Новом Орлеане, и раздумывала, смогу
ли так же восхищаться этим городом.
Мы продолжали прогуливаться мимо витых колоннад и чугунных оград двориков. Я
услышала смех над нами, посмотрела наверх и увидела мужчин и женщин,
перегнувшихся через узорчатые железные перила балконов, служивших
продолжением их апартаментов. Некоторые из них кричали что-то людям на
улицах. В арочном подъезде чернокожий мужчина играл на гитаре. Казалось, он
играл только для себя и даже не замечал людей, останавливавшихся на минутку,
чтобы его послушать.
— Здесь многое связано с историей, — рассказывал отец. — Жан
Лафит, знаменитый пират, и его брат Пьер заправляли своими контрабандными
делами именно в этих местах. Многие отчаянные головы сочиняли в этих
двориках хитроумные планы многих своих авантюр.
Я пыталась рассмотреть все: рестораны, кафетерии, магазины сувениров и
антикварные лавки. Мы дошли до площади Джексона и собора Святого Людовика.
— Здесь первые новоорлеанцы приветствовали своих героев и проводили
общественные митинги и празднества, — сказал отец. Мы остановились,
чтобы посмотреть на бронзовую конную статую Эндрю Джексона, а затем вошли в
кафедральный собор. Я поставила свечку бабушке Катрин и прочитала молитву.
Мы вышли и погуляли по площади, по ее периметру художники продавали свои
последние работы.
— Давай сделаем перерыв, выпьем кофе с молоком и поедим оладий, —
предложил отец. Мне нравились эти оладьи, похожие на пирожные и посыпанные
сахарной пудрой.
Пока пили и ели, мы наблюдали, как некоторые художники набрасывают портреты
туристов.
— Ты знаешь художественную галерею Доминика? — спросила я отца.
— Галерея Доминика? Да. Она недалеко отсюда. Всего квартал или два
направо. Почему ты спрашиваешь?
— Там выставлены несколько моих картин, — призналась я.
— Что? — Отец откинулся на спинку стула и открыл рот. —
Выставлены твои картины?
— Да. Одна была продана. На эти деньги я и отправилась сюда.
— Не могу тебе поверить, — заявил отец. — Ты — художница и ни
словом не обмолвилась об этом?
Я рассказала ему о своих картинах, о том, как однажды Доминик остановился
около нашего придорожного прилавка и обратил внимание на мои работы.
— Мы пойдем туда немедленно, — сказал отец. — Никогда не
встречался с такой скромностью. Жизель есть чему у тебя поучиться.
Даже я была ошеломлена, когда мы пришли в галерею. Моя картина с цаплей,
взлетающей из воды, висела на видном месте в передней витрине. Доминика не
было. Галерея находилась на попечении хорошенькой молодой леди, и, когда
отец объяснил, кто я, она очень разволновалась.
— Сколько стоит картина в витрине? — спросил отец.
— Пятьсот пятьдесят долларов, месье.
Пятьсот пятьдесят долларов! — подумала я. За мою работу? Без раздумья
отец вынул бумажник и отсчитал деньги.
— Это чудесная картина, — заявил он, держа ее на расстоянии
вытянутой руки. — Но ты должна изменить подпись на Руби Дюма. Я хочу,
чтобы твой талант принадлежал нашей семье, — улыбнулся он.
Я подумала, что, возможно, каким-то образом отец почувствовал, что эта
картина изображала любимую птицу моей матери, как говорила мне бабушка
Катрин.
После того как полотно завернули, отец поспешил вывести меня из галереи.
— Только представь, как Дафна увидит эту картину. Ты должна продолжать
заниматься живописью. Я обеспечу тебя всем необходимым, мы оборудуем комнату
в доме, это будет твоя студия. Я найду для тебя лучшего учителя во всем
Новом Орлеане, он будет давать тебе частные уроки, — добавил он.
Потрясенная, я лишь семенила рядом, сердце мое металось от возбуждения.
Мы уложили картину в машину.
— Я хочу показать тебе несколько музеев, проехать мимо пары знаменитых
кладбищ, а потом поедем на ленч в мой любимый ресторан на причале. В конце
концов, — добавил отец, смеясь, — ведь у нас с тобой тур по
высшему разряду!
Это было замечательное путешествие. Мы очень много смеялись, а ресторан,
выбранный отцом, был чудесен. В зале был стеклянный купол, и мы могли сидеть
и смотреть на пароходы и баржи, подходящие к причалам и идущие вверх по
Миссисипи.
Во время еды отец расспрашивал меня о моей жизни на протоке. Я рассказывала
ему о рукоделии, о полотне, которое мы с бабушкой ткали и продавали. Он
спрашивал о школе, а потом поинтересовался, был ли у меня когда-нибудь
молодой человек. Я было начала рассказывать ему о Поле, но остановилась,
потому что мне было не только печально говорить об этом, но еще и стыдно
описывать другое ужасное дело, состряпанное дедушкой Джеком. Отец
почувствовал мою печаль.
— Уверен, у тебя будет много молодых людей, — сказал он. —
Как только Жизель представит тебя всем в школе.
— В школе? — На какое-то время я забыла о ней.
— Конечно, тебя зачислят в школу на этой же неделе.
В моем мозгу промелькнула мысль, заставившая меня трепетать. Неужели все
девочки в школе будут такими же, как Жизель? Как они меня примут?
— Ну-ну. — Отец похлопал меня по руке. — Не взвинчивай себя
из-за этого. Уверен, все будет хорошо. Ну что ж. — Он взглянул на
часы. — Дамы, наверно, уже поднялись. Давай поедем домой. В конце
концов, я должен все объяснить Жизель, — добавил он.
Отцу все представлялось довольно просто, но, как говорила бабушка Катрин,
сплести одну ткань обмана сложнее, чем наткать целый гардероб правды.
Дафна сидела под зонтом на металлическом стуле с подушками во внутреннем
дворике сада, куда ей подали поздний завтрак. Хотя дама все еще была одета в
светло-голубой шелковый халат и домашние туфли, на лицо ее уже была наложена
косметика, а волосы были аккуратно причесаны. В тени они казались медового
цвета. Женщина выглядела так, будто сошла с обложки журнала
Вог
, который
читала. Дафна отложила журнал и повернулась, когда мы с отцом подошли, чтобы
поздороваться с ней. Отец поцеловал ее в щеку.
— Что мне следует сказать: доброе утро или добрый день? — спросил
он.
— Для вас двоих это явно похоже на день, — ответила она, устремив
глаза на меня. — Вы хорошо провели время?
— Чудесно, — заявила я.
— Ну вот и отлично. Я вижу, вы купили новую картину, Пьер?
— Не просто новую картину, Дафна. Новую Руби Дюма, — сказал он и
улыбнулся мне широкой заговорщицкой улыбкой. Брови Дафны поднялись.
— Прости?
Отец развернул картину и приподнял ее.
— Не правда ли, красиво? — спросил он.
— Да, — проговорила Дафна неопределенным тоном. — Но я все
еще не понимаю.
— Ты не поверишь, Дафна, — начал отец, быстро садясь против нее. И
рассказал жене мою историю. Во время рассказа женщина поглядывала то на
него, то на меня.
— Это совершенно удивительно, — произнесла она после того, как
отец закончил.
— И по работе, и по тому, как ее приняли в галерее, видно, что у Руби
определенно художественные способности, способности, которые следует
развивать.
— Да, — согласилась Дафна, но ее голос все еще звучал сдержанно.
Отец, однако, не казался разочарованным ее умеренной реакцией. Он, казалось,
привык к этому. Он продолжал рассказывать ей о нашем путешествии. Она
потягивала кофе из красивой, расписанной от руки фарфоровой чашки и слушала,
а ее светло-голубые глаза темнели все больше и больше по мере того, как его
голос поднимался и падал от возбуждения.
— Право, Пьер, я не видела тебя таким оживленным уже многие годы.
— Да, но сегодня для этого у меня есть прекрасная причина.
— Мне неприятна моя миссия напоминать об известных заботах, но
понимаешь ли ты, что еще не разговаривал с Жизель и не рассказал ей свою
историю о Руби? — спросила Дафна.
Казалось, что пыл отца поуменьшился прямо у меня на глазах, и он покорно
кивнул.
— Ты, как всегда, права, дорогая. Пора будить принцессу и поговорить с
ней. — Отец поднялся и взял мою картину. — Да, где нам ее лучше
повесить? В гостиной?
— Думаю, лучше в твоем кабинете, Пьер, — ответила Дафна. Мне
показалось, что ей не хотелось вывешивать картину на виду у всех.
— Да, хорошая мысль. Так я смогу видеть ее чаще, — согласился
отец. — Ну, я пошел, пожелайте мне успеха. — Он улыбнулся мне, а
затем ушел в дом, чтобы поговорить с Жизель. Некоторое время мы с Дафной
смотрели друг на друга. Потом она поставила свою кофейную чашку.
— Кажется, ты успешно начала общаться со своим отцом, —
проговорила женщина.
— Он очень хороший, — ответила я. Она мгновение смотрела на меня.
— Он не был таким счастливым уже очень давно. Мне следует рассказать
тебе, раз уж ты стала вдруг членом нашей семьи, что Пьер, твой отец,
периодически страдает меланхолией. Знаешь, что это такое? — Я покачала
головой. — Он время от времени впадает в глубокую депрессию. Без
предупреждения, — добавила дама.
— Депрессию?
— Да, он может замкнуться на целые часы, даже дни, и не пожелает
разговаривать ни с кем. Ты можешь беседовать с ним, и вдруг внезапно у него
появляется отсутствующий взгляд, и он прерывает ваш разговор на середине
фразы. И потом ничего не помнит об этом, — проговорила Дафна. Я
покачала головой. Казалось невероятным, что этот человек, с которым я только
что провела несколько счастливых часов, может быть таким, как только что
представила его жена.
— Иногда он запирается в своем кабинете и заводит эту ужасную траурную
музыку. Я приводила докторов, и они прописывали лекарства, но он не любит
ничего принимать. Он весь в мать, — продолжала Дафна. — Семейная
история Дюма омрачена несчастными событиями.
— Я знаю. Он рассказал мне о младшем брате, — подтвердила я. Дафна
остро взглянула на меня.
— Уже рассказал? Да, это я и имела в виду, — покачала головой
женщина. — Ему не терпится поговорить об этих ужасных вещах и испортить
всем настроение.
— Он не испортил мне настроения, хотя это была очень печальная
история, — возразила я. Ее губы сжались более плотно, а глаза сузились.
Дафне не нравилось, когда ей противоречили.
— Предполагаю, он описал это как несчастный случай на шлюпке? —
сказала она.
— Да. А разве не так?
— Мне не хочется об этом говорить. Это действительно тяжело, —
добавила Дафна, ее глаза были широко открыты. — Во всяком случае, я
пыталась и пытаюсь сейчас сделать Пьера счастливым. А ты запомни, если
собираешься жить здесь: в нашем доме должна быть гармония. Мелким ссорам,
всяким интригам и заговорам, ревности и предательству не место в доме Дюма.
— Пьер очень счастлив по поводу твоего существования и приезда, но он
не видит проблем, с которыми нам предстоит столкнуться,&
...Закладка в соц.сетях
