Жанр: Любовные романы
Руби
...ей знахарской миссией. У меня не было сил. Мои
ноги сделались мягкими как масло, и я рухнула на землю. Ни Поль, ни дедушка
не успели удержать меня. Мои глаза закрылись, отгораживая меня от
действительности.
Я очнулась на переднем сиденье автомобиля, который привез нас на кладбище.
Кто-то сходил к ручейку, бегущему неподалеку, и намочил носовой платок.
Теперь прохладная, освежающая вода помогла мне прийти в себя. Я увидела
миссис Ливоди, склонившуюся надо мной и поглаживающую меня по голове, и за
ней Поля с глубоким беспокойством на лице.
— Что со мной?
— Ты просто упала в обморок, дорогая, и мы перенесли тебя в машину. Как
ты теперь себя чувствуешь? — спросила миссис Ливоди.
— Нормально, ответила я. — Где Grandpere?
Я попыталась сесть, но голова начала кружиться, и мне пришлось откинуться на
сиденье.
— Он уже ушел, — сказала дама, усмехаясь. — Со своими
закадычными болотными бродягами. Ты отдохни здесь, дорогая. Мы отвезем тебя
домой. Просто отдыхай, — посоветовала она.
— Я приеду сразу за вами, — сказал Поль, наклоняясь в машину. Я
попыталась улыбнуться и закрыла глаза.
К тому времени, когда мы добрались до дома, я почувствовала себя достаточно
окрепшей, чтобы встать и подняться на крыльцо. Там находились десятки людей,
желающих как-то помочь. Миссис Тибодо распорядилась, чтобы меня отвели в мою
комнату. Дамы помогли мне снять туфли, и я легла, чувствуя себя скорее
неловко, чем устало.
— Все хорошо, — настаивала я. — Я в порядке. Мне нужно
спуститься вниз к...
— Полежи немного здесь, дорогая, — сказала миссис Ливоди. —
Мы принесем тебе выпить чего-нибудь прохладного.
— Но мне надо вниз... люди...
— Обо всех позаботились. Просто отдохни еще немного, — настаивала
миссис Тибодо.
Я так и сделала, Миссис Ливоди вернулась с холодным лимонадом. Я
почувствовала себя намного лучше после того, как выпила его, и сказала об
этом.
— Если ты уже в норме, то сын Тейта так и рвется узнать о твоем
здоровье. Он грызет удила и вышагивает взад-вперед внизу у лестницы, как
отец, ожидающий рождения ребенка, — улыбнулась миссис Ливоди.
— Да, пожалуйста, пошлите его сюда, — попросила я. И Полю
разрешили подняться наверх.
— Как ты? — быстро спросил он.
— Все в порядке, мне жаль, что я принесла столько беспокойства, —
простонала я. — А хотелось, чтобы все прошло гладко и чинно — в
бабушкином духе.
— О, так оно и было. Это самые впечатляющие похороны, какие я когда-
либо видел. Никто не может вспомнить, чтобы на похоронах присутствовало
столько людей, и ты все провела хорошо. Все понимают.
— Где Grandpere Джек? — спросила я. — Куда он отправился так
быстро?
— Не знаю, он только что пришел. Он внизу, приветствует людей на
галерее.
— Он пил?
— Немного, — солгал Поль.
— Поль Тейт, попрактикуйся побольше, если собираешься обманывать
меня, — проговорила я. — Сквозь тебя видеть не труднее, чем через
чистое оконное стекло.
Парень засмеялся.
— С ним будет все нормально. Слишком много людей вокруг, — заверил
меня Поль, но не успел это произнести, как мы услышали крики снизу.
— Не смейте говорить, что мне делать и чего не делать в моем
собственном доме! — бесновался старик. — Вы можете понукать своими
мужьями у себя дома, а мной в моем доме — не сметь! А сейчас уносите свои
задницы отсюда, и поживее! Ну!
Последовали шум и новые выкрики.
— Помоги мне спуститься, Поль. Мне нужно посмотреть, что там
творится. — Я поднялась с кровати, сунула ноги в туфли и спустилась
вниз на кухню, где дедушка с кувшином виски в руках уже пошатывался и злобно
смотрел на небольшую кучку людей, толпившихся в. дверях.
— На что уставились? А? Никогда не видели человека в трауре? Никогда не
видели человека, который только что похоронил жену? Хватит пялиться и
отправляйтесь по своим домам! — выкрикнул он, сделав еще один глоток,
зашатался и вытер рот ладонью. Его глаза сверкали. — Идите! —
вновь закричал он, когда никто не пошевелился.
— Grandpere! — воскликнула я. Старик уставился на меня
затуманенными глазами. Затем размахнулся и бросил кувшин в раковину,
вдребезги разбив его так, что осколки и содержимое разлетелись по всей
кухне. Женщины завизжали, а дед взвыл. Он был ужасен в своей ярости,
страшен, когда метался по кухне с энергией слишком большой, чтобы ее можно
было вместить в такое маленькое пространство.
Поль схватил меня и оттащил обратно вверх по лестнице.
— Подожди, пока он затихнет, — просил он. Мы опять услышали
пронзительный крик деда. Люди выскочили из дома, женщины, приведшие свои
семьи, похватали детей и бросились к грузовичкам и легковушкам вместе с
мужьями, все спешили умчаться прочь.
Дедушка еще некоторое время метал громы и молнии. Поль сидел рядом со мной
на моей кровати и держал меня за руку. Мы слушали, пока внизу все не стихло.
— Он утихомирился, — проговорила я. — Мне нужно спуститься и
начать убираться.
— Я помогу, — предложил Поль.
Мы обнаружили старика свалившимся в качалку и храпящим. Я вымыла кухню и
подобрала осколки разбитого кувшина, а Поль вытер стол и поставил на место
мебель.
— Тебе теперь лучше пойти домой, Поль, — заметила я, как только мы
закончили уборку. — Твои родители, наверно, беспокоятся, где ты можешь
быть так долго.
— Мне невыносимо оставлять тебя здесь с этим... этим пьяницей. Его
нужно посадить под замок и выбросить ключи за то, что он сегодня натворил.
Несправедливо, что бабушки Катрин больше нет, а он вот здесь. Это
небезопасно для тебя.
— Со мной ничего не случится. Ты знаешь, каким он становится после
приступа бешенства. Он проспится и встанет голодным и сожалеющим о
вчерашнем.
Поль улыбнулся, покачал головой, протянул руку и ласково погладил меня по
щеке, его глаза были добрыми и теплыми.
— Моя Руби всегда оптимистка.
— Не всегда, Поль, — сказала я печально. — Теперь уже не
всегда.
— Я зайду утром, — пообещал он. — Чтобы посмотреть, как идут
дела.
Я кивнула.
— Руби, я...
— Тебе лучше идти, Поль. Я больше не хочу мерзких сцен сегодня.
— Хорошо. — Он поспешно поцеловал меня в щеку, прежде чем
поднялся. — Я намерен поговорить с отцом. Я намерен добраться до
истины.
Я попыталась улыбнуться, но мое лицо было как пересохший хрупкий фарфор из-
за всех этих слез и печалей. Я боялась, что просто развалюсь на куски прямо
на глазах у Поля.
— Я это сделаю, — повторил парень, стоя у двери. Затем он
повернулся и вышел.
Я глубоко вздохнула, убрала кое-какую пищу и отправилась наверх, чтобы снова
лечь. Я никогда не чувствовала себя такой усталой. Я проспала большую часть
оставшегося дня. Если кто-то и приходил в дом, я ничего не слышала. Но
вечером меня разбудил звон кастрюль. Кто-то двигал мебель внизу. На
мгновение я села на кровати, ничего не понимая. Затем, опомнившись, быстро
встала и направилась вниз, где обнаружила деда, стоящим на четвереньках и
вытягивающим расшатанные половицы. Все дверцы шкафов были широко распахнуты,
все горшки и сковородки вынуты из шкафчиков и разбросаны по кухне.
— Grandpere, что ты делаешь? — спросила я. Он повернулся и
уставился на меня. Такого выражения глаз я у него никогда не видела раньше —
только обвинение и гаев.
— Я знаю, что они спрятаны у нее где-то здесь, — проговорил
он. — Я не нашел их в ее комнате, но знаю, что они у нее где-то здесь.
Где они, Руби? Они мне нужны, — простонал он.
— Что, Grandpere?
— Ее запасец, ее деньги. У нее всегда была горстка, отложенная на
черный день. Ну вот, черные дни пришли. Деньги мне нужны, чтобы починить
мотор и купить кой-какое снаряжение. — Дед присел на корточки. — Я
должен теперь больше работать, чтобы у нас обоих была нормальная жизнь. Где
деньги?
— Нет никакого запаса, Grandpere. У нас тоже было тяжелое время. Я
однажды приезжала в твою хижину, чтобы узнать, смогу ли заставить тебя
помочь нам. Но ты был в невменяемом состоянии, валялся на галерее, —
заявила я старику.
Дед потряс головой, его глаза смотрели с бешенством.
— Может, она никогда не говорила тебе. Она была такой... скрытной даже
со своими. Здесь где-то лежит запасец, — решил он, шаря глазами по
сторонам. — Пусть потрачу время, но найду их. Если деньги не в доме, то
запрятаны где-то снаружи, а? Ты видела или слышала когда-нибудь, как она
копала там, снаружи?
— Нет никаких денег, Grandpere. Ты просто теряешь время.
На кончике моего языка сидело желание рассказать деду о моих деньгах,
полученных за картину, но будто бы бабушка Катрин все еще была здесь, стояла
рядом со мной и запрещала мне даже словом упоминать о них. Я отметила про
себя, что надо будет переложить деньги под свой матрас на тот случай, если
дед в поисках ценностей решится заглянуть в бабушкин сундук.
— Ты голоден? — поинтересовалась я.
— Нет, — быстро ответил старик. — Я выйду на задний двор,
пока не стемнело, и поищу там.
После его ухода я поставила обратно все горшки и сковороды и подогрела для
себя ужин. Я ела чисто механически, едва понимая, что ем. Ела только потому,
что знала, как это необходимо для поддержания сил. Затем я вернулась наверх.
Я слышала безумное копание дедушки на заднем дворе, его ворчание и
проклятия. Я слышала, как он переворачивал все в коптильне и даже грохотал в
уборной. Наконец он выдохся и вернулся в дом. Я слышала, как он готовил себе
что-то выпить. Его разочарование было столь велико, что он стонал как
теленок, потерявший мать. И под конец заговорил с духами:
— Куда ты спрятала деньги, Катрин? Мне необходимы эти деньги, чтобы
заботиться о нашей внучке, разве не так? Где они?
Наконец старик утих. Я подкралась на цыпочках и посмотрела через перила. Я
увидела, что он расслабленно сидел у кухонного стола, голова покоилась на
руках. Я вернулась в комнату, села у окна, увидела рогатый месяц, наполовину
скрытый темными тучами, и подумала, что этот же месяц плыл высоко над Новым
Орлеаном. Я пыталась вообразить свое будущее. Как буду богатой и знаменитой.
Как буду жить в большом доме. Ведь именно это предсказывала бабушка Катрин?
Или все это только мечта? Просто еще одна паутина, сверкающая в лунном
свете, мираж драгоценного полотна, сотканного в темноте, ожидание, полное
обещаний, таких же пустых и невесомых, как и сама паутина.
Никогда прежде мне не приходилось испытывать такого ощущения, будто время
течет медленнее, чем на самом деле, как это было в дни, последовавшие за
похоронами бабушки Катрин. Каждый раз, когда я смотрела на старые,
потускневшие медные часы в оправе из вишневого дерева, стоящие на
подоконнике в мастерской, и видела, что вместо часа прошло только десять
минут, я была удивлена и разочарована. Я старалась заполнить чем-то каждую
минуту, загрузить и руки, и ум работой, чтобы не думать о прошлом, не
вспоминать, не горевать, но, как бы много и тяжело я ни работала, всегда
оставалось время для воспоминаний.
Одно воспоминание настойчиво преследовало меня, как комнатная муха,
воспоминание об обещании, данном бабушке на случай, если с ней произойдет
что-то плохое. Бабушка напомнила мне о нем в день своей смерти и заставила
повторить клятву. Я обещала не оставаться здесь, не жить с дедушкой Джеком.
Бабушка хотела, чтобы я отправилась в Новый Орлеан и отыскала своего
настоящего отца и сестру, но сама мысль оставить протоку, сесть в автобус и
отправиться в незнакомый город, неясно, словно другая планета,
вырисовывавшийся где-то вдалеке, была ужасающей. Я не сомневалась, что буду
выделяться так резко, как рак в горшке с утиным гамбо. Любому человеку в
Новом Орлеане достаточно будет только взглянуть на меня, чтобы сказать себе:
Такая дремучая кайенская девица, и что она здесь делает одна?
Они
наверняка будут смеяться надо мной и передразнивать меня.
Я никогда не ездила далеко, особенно без сопровождения, но не само
путешествие, не величина города и даже не незнание городской жизни пугали
меня больше всего. Нет, больше всего на свете я боялась себе представить,
что сделает и что скажет мой настоящий отец, как только я предстану перед
ним. Как он это воспримет? Что стану делать я, если он хлопнет дверью перед
самым моим носом? Куда пойду тогда? К дедушке Джеку, которого бросила?
Я достаточно читала о пороках городской жизни, чтобы знать об ужасах,
происходящих в трущобах, и о страшной судьбе молодых девушек, таких же, как
и я. Сделаюсь ли я одной из тех женщин, о которых слышала, женщин, которых
брали в бордели, чтобы доставлять мужчинам сексуальные удовольствия? Какую
другую работу могла бы я получить? Кто нанял бы молодую кайенскую девушку с
весьма скромным образованием и только примитивными знаниями рукоделия? Я
представляла себе, что кончу в ночлежках где-нибудь в трущобах, в окружении
других опустившихся и растоптанных людей.
Нет, легче было отложить обещание, замкнуться наверху в мастерской и
работать все дни напролет над бельем и полотенцами, будто бабушка Катрин все
еще жива и просто внизу хлопочет на кухне и вскоре присоединится ко мне.
Было легче притвориться, что нужно закончить что-то, начатое ею, пока она
выполняет одну из своих знахарских миссий, легче притвориться, будто ничего
не изменилось.
Конечно, часть дня уходила на заботы о дедушке Джеке, на приготовление ему
пищи и бесконечную уборку за ним. Каждое утро, прежде чем он отправлялся
рыбачить или собирать на болоте испанский мох, я готовила ему завтрак. Он
все еще бормотал что-то по поводу
запасца
бабушки Катрин и при каждом
удобном случае копался в вещах, пытаясь разыскать его в доме. Чем дольше он
искал и ничего не находил, тем больше убеждался, что я скрываю от него
бабушкины деньги.
— Катрин была не таким человеком, чтобы позволить себе умереть, никому
не сообщив о чем-то припрятанном, — однажды заявил за ужином дедушка.
Его зеленые глаза потемнели, когда он подозрительно уставился на
меня. — Уж не ты ли вырыла и спрятала кое-что там, где я уже проверял,
а, Руби? Меня нисколько не удивит, если Катрин сказала тебе перед смертью,
чтобы ты именно это и сделала.
— Нет, Grandpere. Я говорила тебе это много раз. Не было никаких денег.
Нам пришлось потратить все, что мы заработали. Перед смертью Grandmere мы
рассчитывали только на ее знахарство, и тебе известно, что она не брала
ничего лишнего за помощь людям. — Выражение моих глаз, должно быть,
убедило старика, что я не лгу, по крайней мере на некоторое время.
— В этом все дело, — задумчиво проговорил он, пережевывая
пищу. — Люди давали ей разные веши. Я уверен, давали и деньги. И вот
раздумываю, не оставила ли она чего-нибудь у одной из этих сплетниц,
особенно у этой миссис Тибодо. Как-нибудь вечерком нанесу-ка визит этой
женщине, — заявил он.
— Я бы этого не делала, Grandpere, — предупредила я.
— Почему нет? Деньги не принадлежат ей, они принадлежат мне... то есть
нам.
— Миссис Тибодо вызовет полицию и посадит тебя в тюрьму, как только ты
ступишь на ступени ее галереи, — сообщила я. — Она дала мне это
понять.
Опять его глаза сверкнули в мою сторону, и старик вернулся к еде.
— Все вы женщины сговорились, — пробурчал он. — Мужчина
выбивается из сил, чтобы на столе была еда, чтобы дом был в порядке. А
женщины все это принимают как должное. Особенно кайенские женщины, —
бормотал он. — Они думают, что все принадлежит им. Но это не так, и с
мужчиной нужно обращаться с большим уважением, особенно в его собственном
доме. Если я обнаружу, что деньги спрятали от меня...
Было бесполезно спорить со стариком. Я поняла, почему бабушка Катрин не
пыталась изменить ход его мыслей, но я надеялась, что со временем он
откажется от своих яростных поисков несуществующего запаса и сосредоточится
на себе, на своем обещании много работать, чтобы обеспечить нам хорошую
жизнь. Иногда он действительно возвращался с болота, нагруженный богатым
уловом рыбы или с парой уток для гамбо. Но чаще всего проводил дни,
передвигаясь на своей пироге от одного солоноватого озера к другому, бормоча
себе под нос что-нибудь на одну из своих любимых тем, а затем устраивался в
лодке, чтобы допиться до умопомрачения, предварительно выменяв свой улов на
бутылку дешевого джина или рома. В такие вечера он возвращался домой с
пустыми руками, и я должна была довольствоваться тем, что у нас было, и
стряпать джамбалайю самых бедных кайенов.
Дедушка отремонтировал некоторые незначительные повреждения в доме, но
оставил невыполненными большинство других обещаний. Не починил крышу в тех
местах, где она протекала, не заменил потрескавшиеся половицы и, несмотря на
мои не очень тонкие намеки, не изменил своим гигиеническим привычкам. Целую
неделю он мог обходиться без мыла и воды, и даже если наконец решался
освежить свое тело, то это скорее напоминало легкое торопливое
ополаскивание. Вскоре в его волосах вновь появились вши, щетина торчала во
все стороны, под ногтями скопилась грязь. Когда мы ели, мне приходилось
смотреть в сторону, чтобы не потерять аппетит. Было достаточно трудно
бороться с букетом кислых и протухлых запахов, исходивших от его одежды и
тела. Я не могла понять, как человек может позволить себе подобное и не
беспокоиться или даже не замечать всего этого. Я решила, что виной всему его
пьянство.
Каждый раз, когда я смотрела на написанный мной портрет бабушки Катрин, я
подумывала о возобновлении занятий живописью, но стоило мне только
установить мольберт, как я просто тупо глазела на чистый лист, потому что ни
одна творческая мысль не посещала мою голову. Несколько раз я пробовала
начать, проводила несколько линий, даже пыталась нарисовать простое покрытое
мхом кипарисовое бревно, но казалось, будто мой художественный дар умер
вместе с бабушкой. Я знала, что она пришла бы в ярость, только услышав
такое, но все дело было в том, что и протока, и птицы, и деревья — все
вокруг напоминало мне о бабушке, а как только я начинала думать о ней, я не
могла рисовать. Так сильно мне недоставало ее.
Поль приходил почти каждый день, иногда просто посидеть и поговорить на
галерее, иногда взглянуть, как я работаю на ткацком станке. Часто он помогал
выполнять какую-нибудь работу, особенно ту, что дед должен был закончить до
ухода на болото.
— Что это сын Тейта к нам зачастил? — как-то в конце дня, когда
Поль уже ушел, спросил меня дед.
— Он просто хороший друг и приходит, чтобы убедиться, что все в
порядке, Grandpere, — ответила я. У меня не хватало смелости сказать
дедушке все, что мне известно, всю безобразную правду, весь тот ужас,
который он совершил, когда моя мать была беременна Полем. Я знала, такие
откровения могут довести его до бешенства, и все закончится бутылкой и
пьяным куражом.
— Эти Тейты считают себя какими-то особенными только потому, что делают
кучу денег, — пробурчал старик. — Будь осторожна с такими людьми.
Будь осторожна, — предупредил он. Я не стала его слушать и вошла в дом
готовить ужин.
Каждый день, прежде чем уйти, Поль давал обещание поговорить с отцом о
прошлом, но на следующий день я сразу понимала, что он еще не набрался
храбрости. Наконец однажды в субботу вечером он сказал мне, что они с отцом
отправляются рыбачить в воскресенье после церковной службы.
— Будем только мы вдвоем, — сказал Поль. — Так или иначе, я
ухитрюсь обсудить все это.
В то утро я пыталась уговорить дедушку Джека пойти со мной в церковь, но не
могла даже растрясти его от глубокого сна. Чем больше я трясла его, тем
громче он храпел. Впервые мне предстояло пойти в церковь без бабушки Катрин,
и я не была уверена, что смогу сделать это, но все же отправилась. Уже у
самой церкви меня тепло приветствовали все приятельницы бабушки. Им всем,
конечно, хотелось расспросить меня, как я справляюсь одна с дедушкой Джеком.
Я постаралась представить все это в лучшем свете, но миссис Ливоди поджала
губы и покачала головой.
— Никто не должен жить с таким грузом, особенно такая молодая девушка,
как Руби, — заявила она.
— Садись с нами, дорогая, — предложила миссис Тибодо. И я присела
на их скамью и пела вместе с ними гимны.
Семья Поля прибыла поздно, поэтому нам с ним не удалось переговорить, к тому
же после службы они с отцом собирались как можно скорее вернуться домой и
вывести лодку на протоку. Я не могла не думать весь день о своем друге.
Каждую минуту я гадала, завел ли Поль разговор о прошлом со своим отцом. Я
ожидала увидеть его вскоре после обеда, но он не пришел. Я сидела на
галерее, качалась в кресле и ждала. Дедушка был дома, слушал какую-то
кайенскую музыку по радио и громыхал чем-то, в очередной раз прикладываясь к
кружке. Прохожие могли подумать, что у нас тут идут ремонтно-строительные
работы.
Было поздно, когда дедушка Джек наконец угомонился в своем обычном
бессознательном состоянии, и я почувствовала усталость. Без луны небо стало
глубокого черного цвета, и звезды на его фоне мерцали еще ярче. Я пыталась
держать глаза открытыми, но они меня не слушались. Я даже ненадолго
задремала и проснулась от крика сипухи. Но наконец все же сдалась и
отправилась спать.
Я только коснулась подушки и закрыла глаза, как вдруг услышала, что парадная
дверь открылась и вновь закрылась. Затем на лестнице раздались тихие шаги.
Мое сердце начало прыгать. Кто вошел в наш дом? Когда дед пребывал в
состоянии отупения от алкоголя, кто угодно мог войти в дом и сделать все,
что ему заблагорассудится. Я села на кровати и стала ждать.
Вначале на стене появился высокий силуэт, а затем в проеме моей двери
возникла черная фигура.
— Поль?
— Прости, что разбудил тебя, Руби. Я не собирался приходить сегодня
вечером, но просто не мог уснуть, — сказал он. — Я постучал, но,
думаю, ты не слышала, а когда я открыл дверь, то увидел твоего деда,
растянувшегося на диване в гостиной, рот у него широко открыт, и он храпит
так громко, что стены дрожат.
Я наклонилась и зажгла свет. Один взгляд на лицо Поля сказал мне, что он
узнал правду.
— Что произошло, Поль? Я ждала тебя, но уже больше не было сил, —
проговорила я и села повыше, закрывая одеялом тонкую ночную рубашку. Поль
прошел в комнату и остановился в ногах кровати, наклонив голову. — Ты
разговаривал с отцом?
Поль кивнул и поднял голову.
— После рыбалки я вбежал в свою комнату и закрыл дверь. Я не спустился
к обеду, но больше не мог оставаться у себя. Мне хотелось уткнуться в
подушку и больше уже не дышать. Я даже попробовал дважды.
— О Поль! Что он сказал тебе?
Поль сел на кровать и какое-то время молча на меня смотрел. Его плечи
опустились, и он продолжил:
— Отец не хотел говорить об этом; он был удивлен моему вопросу и долгое
время просто сидел, уставившись в воду, и не говорил ни слова. Я сказал ему,
что мне необходимо знать правду, что это важно для меня, более важно, чем
что-либо другое. Наконец он повернулся ко мне и сказал, что сам собирался
когда-нибудь рассказать мне обо всем, но думал, что время пока еще не
пришло.
Но я возразил, что как раз пришло, и повторил, как мне необходимо знать
правду. Вначале он злился, откуда мне стало все известно. Он думал, что это
проговорился дедушка Джек. Сказал, что твой дед... Меня тошнит от этого, но,
видимо, придется привыкнуть... наш дед, — Поль проговорил это с такой
гримасой, будто проглотил касторку, — наш дед шантажировал его уже
однажды и теперь, похоже, пытается опять заполучить с него деньги. Мне
пришлось рассказать, что это бабушка Катрин открыла тебе тайну, тогда отец
кивнул и заявил, что она имела право это сделать.
...Закладка в соц.сетях
