Жанр: Любовные романы
Руби
...p;Потому что мир полон боли и разочарований, Grandmere, и я намерена с
этого момента делать все возможное, чтобы для нас он таким не был.
Бабушка задумчиво глядела на меня.
— Я хочу, чтобы ты повзрослела, Руби, но при этом не ожесточилась
сердцем.
— Мягкое сердце пронзают и разрывают чаще, Grandmere. Я не собираюсь
закончить тем же, чем закончила моя мать. Нет, не собираюсь! —
воскликнула я, но, несмотря на намеренную твердость и жесткость,
почувствовала, что моя новая стена начинает трещать и разваливаться.
— Что ты сказала молодому Полю Тейту? — спросила бабушка. —
Что ты рассказала ему, если он так от тебя бежал?
— Я не сказала ему правду, но оттолкнула именно так, как ты
советовала, — простонала я сквозь слезы. — Теперь он ненавидит
меня.
— О Руби, прости.
— Он меня ненавидит! — воскликнула я, повернулась и побежала
прочь.
— Руби!
Я не остановилась. Я быстро бежала по топкой земле, позволяя кустам ежевики
хлестать и рвать мое платье, кожу ног и рук. Я не замечала боли. Я не
обращала внимания на боль в груди, не замечала луж и грязи на пути. Но через
некоторое время боль в ногах, во всем теле заставила меня остановиться.
Потом я медленно брела длинной полосой топкой земли, тянувшейся вдоль
протоки. Плечи мои вздымались от глубоких рыданий. Я шла и шла мимо высохших
куполов травы, служивших домиками для ондатр и нутрий, но избегала ручейков,
где плавали небольшие зеленые змейки. Изнуренная, погруженная в свои
чувства, я в конце концов остановилась и тяжело вздохнула, руки опустились,
грудь вздымалась и опадала.
Через какое-то время мои глаза остановились на рощице молодых яворов прямо
передо мной. Что-то привлекло мое внимание, хотя на фоне деревьев трудно
было разглядеть, что именно, но постепенно в поле моего зрения вырисовался
силуэт, более похожий на призрак. Я увидела болотного оленя, с любопытством
наблюдавшего за мной. У него были большие, красивые, но печальные глаза. Он
стоял неподвижно, как изваяние.
Внезапно раздался громкий звук выстрела из винтовки крупного калибра. Кто-то
стрелял из засады. Ноги оленя подогнулись. Некоторое время он спотыкался в
отчаянной попытке удержать равновесие, но на его шее появилось и начало
разрастаться кровавое пятно. Олень упал. Я услышала радостные голоса двух
мужчин. Из-под завесы испанского мха выскочила пирога, и я увидела двух
незнакомцев и дедушку Джека, толкающего ее шестом. Он нанялся к охотникам-
туристам и навел их на добычу. Пока лодка приближалась через заросли к
мертвому оленю, я заметила, как один из охотников передал другому бутылку
виски и они выпили, празднуя удачную охоту. Дедушка Джек увидал бутылку и
перестал толкать каноэ в надежде, что угостят и его.
Медленно я отступила назад. Да, думала я, болото — красивое место, скольким
замечательным животным служит оно домом, сколь привлекательна его
растительность. Оно бывает и тихим, и таинственным, и звучным — это
настоящая симфония природы, с лягушачьим кваканьем, птичьим пением,
всплесками хвостов аллигаторов. Но болото может быть и жестоким, холодным
местом, сплетенным со смертью и опасностью, с ядовитыми пауками и змеями, с
плывунами и липкой, засасывающей трясиной, что подстерегает ничего не
подозревающего пришельца. Это мир, где сильный пожирает слабого и куда люди
приходят насладиться своей силой, глумясь над природой.
Сегодня это место было ничем не хуже любого на земле, но я его ненавидела.
Когда я вернулась, начался ливень и бабушка принялась вносить в дом наши
товары. Я поспешила ей помочь. Дождь лил все сильнее и сильнее, поэтому нам
пришлось поторопиться, и времени поговорить у нас не было до тех пор, пока
все не оказалось благополучно убрано. Наконец бабушка достала полотенце,
чтобы вытереть наши волосы и лица. Дождь громыхал по крыше, а ветер
взбалтывал протоку. Мы бегали по дому, закрывая ставни.
— Настоящий ураган, — воскликнула бабушка. Мы слышали свист ветра
в щелях дома и видели, как все легкое поднималось в разные стороны по дороге
и лужайке. Снаружи стало очень темно. Были слышны раскаты грома, и молнии
прорезали небо. Я слышала, что баки переполнялись водой, по мере того как с
крыши сбегали потоки дождя и набирались в бочках. Капли падали с такой силой
и так часто, что подскакивали, лишь только ударившись о ступени или
маленькую дорожку перед домом. Некоторое время громыхало так, что, казалось,
жестяная крыша даст трещины. Будто мы упали внутрь барабана. Наконец дождь
так же неожиданно, как еще совсем недавно превратился в ливень, теперь лишь
заморосил. Небо просветлело, и вскоре сквозь тучи пробился солнечный луч. От
его теплого прикосновения наш дом снова стал нашим домом. Бабушка Катрин
глубоко, с облегчением вздохнула и покачала головой.
— Никак не могу привыкнуть к этим внезапным ливням, — сказала
она. — Когда я была маленькой, я обычно забиралась под кровать.
Я улыбнулась ей.
— Не могу представить тебя маленькой, Grandmere, — заметила я.
— Но все-таки я ею была, милая. Я, знаешь ли, не родилась такой старой,
со скрипящими при ходьбе костями. — Она прижала руку к пояснице и
выпрямилась. — Думаю, надо приготовить чаю. Хочется чего-нибудь теплого
в желудке. Ты как?
— Пожалуй.
Я сидела у кухонного стола, пока бабушка ставила воду.
— Дедушка Джек опять нанялся проводником к охотникам. Я только что
видела его на болоте вместе с двумя мужчинами. Они подстрелили оленя.
— Он был одним из лучших в этом деле, — ответила старушка. —
Богатые креолы всегда стремились заполучить его, когда приезжали сюда
поохотиться, и никто не уезжал с пустыми руками.
— Это был красивый олень.
Она кивнула.
— И главное — им не нужно мяса, им нужен только трофей.
Бабушка некоторое время смотрела на меня.
— Что ты сказала Полю? — в конце концов спросила она.
— Что мы не должны проводить время только в обществе друг друга, что
должны встречаться с другими людьми. Я сказала, что художнице особенно это
необходимо, но он мне не поверил. Я никуда не годная лгунья,
Grandmere, — простонала я.
— Не самый ужасный недостаток, Руби.
— Нет, это ужасный недостаток, Grandmere, — быстро возразила
я. — Этот мир построен на лжи, лжи и обмане. Более сильные и
преуспевающие хорошо владеют этим искусством.
Бабушка печально покачала головой.
— Тебе так кажется сейчас, моя милая Руби, но не ищи утешения в
ненависти, не нужно ненавидеть всех и вся вокруг. Те, кого ты называешь
более сильными и преуспевающими, могут лишь казаться таковыми, но на самом
деле они несчастливы, потому что сердца их с темным пятном, от которого они
не могут освободиться и которое ранит их души. Под конец жизни им приходится
особенно тяжело от сознания вечности уготованной им тьмы.
— Ты видела столько зла и болезней, Grandmere, как же можешь ты с такой
надеждой смотреть на мир?
Бабушка улыбнулась и вздохнула.
— Именно когда теряешь надежду, болезни и зло овладевают тобой, и что
же тогда? Никогда не теряй надежду, Руби. Никогда не прекращай бороться за
нее, — убеждала она. — Я знаю, как сильно ты страдаешь и как
сильно страдает Поль, но, как внезапный шторм, это окончится, и ты снова
увидишь солнце.
— Я всегда мечтала, — продолжала бабушка, подходя и садясь рядом
со мной, чтобы погладить мне волосы, — как у тебя будет чудесная
свадьба, такая же, как в кайенской сказке о пауках. Помнишь? Богатый француз
на свадьбу своей дочери привез этих пауков из Франции и выпустил на дубы и
сосны, где они сплели полог из паутины. На этот полог он разбрызгал золотую
и серебряную пыль. А затем состоялось свадебное шествие при свечах. Ночь
сверкала вокруг них, обещая жизнь, полную любви и надежды...
— Когда-нибудь ты выйдешь замуж за красивого мужчину, своего принца, и
у тебя будет свадьба при звездах, — обещала бабушка. Она поцеловала
меня, а я уткнулась лицом в ее мягкое плечо. Я плакала и плакала, а она
ласкала и успокаивала: — Плачь, дорогая. И как летний дождь сменяется
солнечным светом, так будет и с твоими слезами.
— О Grandmere, — стонала я, — не знаю, смогу ли.
— Сможешь, — бабушка приподняла мой подбородок и посмотрела мне в
глаза, ее же глаза, видящие злых духов и читающие в будущем, в это время
были темными и завораживающими. — Сможешь, и так и будет, —
предсказывала она.
Чайник засвистел, бабушка отерла слезы с моих щек, опять поцеловала меня и
поднялась, чтобы налить нам чаю.
Позже я сидела у окна и смотрела вверх, на расчищающееся небо, и думала,
права ли бабушка насчет моей свадьбы при звездах. Сверкание золотой и
серебряной пыли осталось под моими веками, когда я положила голову на
подушку, но, перед тем как заснуть, я вновь увидела страдание на лице Поля и
еще болотного оленя, открывшего рот в неслышном предсмертном стоне.
Глава 5
Кто эта малышка, если не я? Неделя до наступления лета и окончания учебного года тянулась вечность. Я
боялась каждого школьного дня, потому что знала, что могу увидеть Поля или
он увидит меня. Первые несколько дней после нашего ужасного разговора он
смотрел на меня с яростью. Его когда-то мягкие голубые, полные любви глаза
теперь были холодны как гранит и излучали презрение. Когда мы увиделись во
второй раз в коридоре школы, я попыталась заговорить:
— Поль, мне хотелось бы объясниться с тобой, только чтобы...
Он будто не видел и не слышал меня, просто прошел мимо. Я хотела сказать
ему, что не встречаюсь с другим парнем. Мне было ужасно тяжело, и большую
часть школьного дня я ощущала свое сердце куском свинца, застрявшего в
груди.
Время не залечивало мои раны, и чем дольше мы не разговаривали друг с
другом, тем, казалось, все более жестоким и холодным становился Поль. Мне
хотелось просто подбежать к нему, каким-то образом раскрыть правду, чтобы он
понял, почему я говорила такие вещи тем воскресным днем, но каждый раз,
когда я решала так поступить, мне вспоминались тяжелые слова бабушки Катрин:
Ты хочешь быть тем, кто посеет вражду в его сердце и заставит мальчика
презирать собственного отца?
Она была права. В результате он станет
ненавидеть меня еще больше — к такому выводу я пришла. И поэтому запечатала
свои губы и похоронила истину под океаном скрытых слез.
Сколько раз я злилась на бабушку Катрин и дедушку Джека за то, что они не
открывали мне семейных секретов, тщательно хранили свою тайну, оберегали
меня от ранних страданий. Теперь же я была не лучше их и скрывала правду от
Поля. Но я ничего не могла изменить. И самое страшное — я должна была стоять
в стороне и наблюдать, как он влюбляется в другую девушку.
Я всегда знала, что Сюзетт Дэйзи, девочка из моего класса, была влюблена в
Поля. И, конечно же, она стала добиваться его внимания, но странное дело —
когда Поль начал все больше и больше времени проводить в обществе Сюзетт
Дэйзи, я почувствовала облегчение, я полагала, что он будет затрачивать
больше энергии на нее, чем на ненависть ко мне. Через комнату я наблюдала,
как они сидят вместе и едят свой ленч, а вскоре увидела их в школьном
коридоре, держащимися за руки. Конечно, какая-то часть меня ревновала, какая-
то часть была в ярости из-за несправедливости, и я плакала, видя их
счастливыми и смеющимися. А потом узнала, что Поль подарил Сюзетт кольцо
своего класса, которое она гордо носит на золотой цепочке, и провела ночь,
заливая подушку горючими слезами.
Большинство девочек, когда-то завидовавших мне из-за благосклонности Поля,
теперь злорадствовали. А Мариэнн Брустер однажды июньским днем повернулась
ко мне — мы стояли в комнате для девочек — и завопила:
— Думаю, ты не считаешь себя какой-то особенной после того, как тебя бросили ради Сюзетт Дэйзи.
Другие девочки заулыбались в ожидании моего ответа.
— Я никогда не считала себя какой-то особенной, Мариэнн, —
ответила я. — Но спасибо, что ты думала обо мне именно так, —
добавила я.
На какое-то время она растерялась. Ее рот открывался и закрывался. Я
смотрела мимо нее, но она вдруг резким движением вскинула голову, отчего
волосы сначала упали ей на лицо, а затем были отброшены назад и рассыпались
по плечам, и усмехнулась мне.
— Да, это на тебя похоже, — заметила она, держа руки на бедрах и
качая головой. — Это на тебя так похоже — быть дерзкой. Не знаю только,
чего ты хочешь добиться своей наглостью, — продолжала она, распаляя
свой гнев и разочарование. — Конечно, ты нисколько не лучше нас.
— Я никогда и не говорила обратное, Мариэнн.
— Ты даже хуже нас, ты незаконнорожденная. Вот кто ты.
Остальные девочки закивали. Подбодренная этим, Мариэнн схватила меня за руку
и продолжала:
— Поль Тейт в конце концов стал благоразумнее. Он принадлежит к таким,
как Сюзетт, а не к кайенам низшего класса, как Ландри, — закончила она.
Я вырвала руку и, вытирая слезы, выскочила из комнаты для девочек. Ну и
хорошо, пусть все думают, что Поль принадлежит к таким, как Сюзетт Дэйзи, и
считают их идеальной парой. Сюзетт была хорошенькой девочкой с длинными светло-
каштановыми волосами и надменными чертами лица, но что было более важно, ее
отец был богатым нефтепромышленником. Я уверена, родители Поля были в
восторге от его выбора новой подруги. Теперь у него не будет проблем с
машиной и посещением танцев с Сюзетт.
И все же, несмотря на очевидное счастье с новой девушкой, я не могла не
заметить задумчивости в глазах Поля, когда он случайно видел меня в церкви.
Отношения с Сюзетт и прошедшее после нашего разрыва время начали понемногу
его успокаивать. Я даже думала, что Поль вот-вот заговорит со мной, но
каждый раз, когда он, казалось, готов был направиться в мою сторону, что-то
останавливало его, и он отворачивался.
Наконец, слава Богу, учебный год закончился, а с ним прекратились наши,
пусть слабые, соприкосновения с Полем. Вне школы мы и в самом деле жили в
разных мирах. У него больше не было причин ходить в направлении нашего дома.
Конечно, я видела его по воскресеньям в церкви, но он был в компании с
родителями и сестрами. Впрочем, он особенно и не смотрел в мою сторону.
Время от времени, услышав шум мотора, я выбегала к входной двери в ожидании
и надежде увидеть Поля, как обычно подъезжающего на мотороллере к нашему
дому. Но это всегда оказывались либо другой мотороллер, либо старая
проезжающая мимо машина.
Это были для меня темные дни, дни, исполненные такой печали и муки, что даже
утренние пробуждения ото сна давались мне с великим трудом. К тому же жара и
влажность этого лета до такой степени насытили каждый день на протоке, что
моя жизнь и вовсе казалась невыносимой. Температура воздуха доходила почти
до сорока градусов, а влажность приближалась к критической отметке. День за
днем болота оставались тихими и неподвижными, не слышно было ни малейшего
дуновения ветерка с залива, что принесло бы нам немного облегчения.
Непосильной ношей легла жара на бабушку Катрин. Более чем когда-либо она
чувствовала себя подавленной многослойной влажностью. Я ненавидела эту жару,
когда бабушке приходилось отправляться лечить кого-нибудь от укуса ядовитого
паука или ужасной головной боли. Чаще обычного она возвращалась изнуренной,
опустошенной, платье ее было мокрым, волосы прилипали ко лбу, щеки
становились красными, как свекла, но походы эти и работа, которую она
выполняла, приносили небольшой доход и кое-что из съестного, в то время как
от торговли с лотка, практически затихающей в летние месяцы, не было почти
никакого проку.
На дедушку Джека тоже рассчитывать не приходилось. Я слышала, что он
охотится на аллигаторов с какими-то людьми из Нового Орлеана, которые
продавали шкуры животных изготовителям записных книжек, бумажников и всего
такого, что делалось из шкур болотных тварей. Я не часто видела деда, но
всегда, когда это случалось, он проплывал на каноэ или дрейфовал в шлюпке,
попивая какой-нибудь сидр домашнего изготовления или виски: любые деньги,
заработанные на аллигаторах, он превращал в еще одну бутылку или кувшин.
Однажды к концу дня бабушка Катрин вернулась из очередной миссии исцеления
более изможденной, чем обычно. Она едва могла говорить. Мне пришлось
выбежать из дома и помочь ей подняться по лестнице. Она практически рухнула
на кровать.
— Grandmere, твои ноги дрожат, — воскликнула я, когда помогала
снимать ей мокасины. Ее ноги были стерты и распухли, особенно лодыжки.
— Все пройдет, — повторяла она, — все пройдет. Просто положи
мне холодную тряпочку на лоб, Руби, дорогая.
Я поспешила сделать это.
— Я просто полежу здесь немного, пока сердце успокоится, —
проговорила старушка и вынудила себя улыбнуться.
— Grandmere, нельзя тебе больше ходить так далеко. Слишком жарко, и ты
уже стара для этого.
Она покачала головой.
— Это мой долг. Ради этого Господь Бог и поместил меня сюда.
Я подождала, пока она заснула, а затем отправилась на пироге в хижину
дедушки Джека. Вся печаль и меланхолия, владевшие мной последние полтора
месяца, обернулись яростью по отношению к деду. Он знал, как трудно нам
бывает летом. Вместо того чтобы каждую неделю пропивать свободные деньги,
ему следовало бы подумать о нас и навещать нас почаще, решила я. И еще я
решила не обсуждать это с бабушкой Катрин, потому что она не захотела бы
признать мою правоту и не позволила бы попросить у деда ни пенни.
Летом болото выглядело совсем по-другому. Кроме того что после зимней спячки
просыпались аллигаторы — а спали они, откладывая в хвостах жировые
запасы, — появлялись еще десятки змей, они сплетались в клубки или
прошивали воду зелеными или коричневыми нитями. К тому же над болотом
роились целые тучи москитов и других насекомых, слышались хоры жирных лягушек-
быков с вытаращенными глазами и дрожащим горлом, неистово сновали повсюду
выводки нутрий и ондатр, иногда останавливавшие на мне свой подозрительный
взгляд. Насекомые и животные неузнаваемо меняли вид болота, их домики
создавали выступы там, где их не было раньше, их паутина связывала растения
и стволы деревьев. От всего этого болото казалось живым, будто само оно
превратилось в одно громадное животное, меняющее облик с каждой переменой
сезона.
Я знала, что бабушка будет встревожена из-за моей поздней поездки через
болото и визита к дедушке Джеку. Но мой гнев достиг предела, погнал меня в
сторону болота и заставил толкать пирогу шестом с удвоенной энергией. Вскоре
я обогнула поворот и увидела хижину деда. Но когда подъехала поближе,
уменьшила скорость, потому что испугалась доносящегося из нее грохота.
Я услышала звон сковородок, треск мебели, завывания и проклятия деда.
Небольшой стул вылетел из двери, шлепнулся в болото и затонул. За ним
последовал горшок, потом еще один. Я остановила пирогу и стала ждать.
Некоторое время спустя на галерее появился дед. Он был совершенно голый,
волосы всклокочены, а в руках старик держал ременный кнут. Даже с такого
расстояния я могла видеть, что его глаза были налиты кровью. Тело деда было
покрыто полосами грязи и тины, а на ногах и пояснице краснели царапины.
Старик щелкал кнутом по чему-то в воздухе и кричал перед очередным взмахом
кнута. Вскоре я поняла, что он воображал перед собой какую-то тварь, что это
пьяный припадок. Бабушка Катрин описывала мне один из них, но я никогда не
видела ничего подобного собственными глазами. Бабушка говорила, что алкоголь
пропитал мозг деда так сильно, что вызывал у него галлюцинации и кошмары
даже днем. Не раз с ним случались припадки в доме, и он уничтожил многое из
хороших вещей.
Я обычно выбегала из дома и ждала, пока он дойдет до изнеможения и
уснет, — рассказывала бабушка. — Иначе он мог изуродовать и меня,
не сознавая этого
.
Вспомнив слова бабушки, я отвела пирогу в маленький пролив, чтобы дед меня
не заметил. Старик вновь и вновь щелкал кнутом и вопил так громко, что на
горле его вздувались вены. Вскоре кнут зацепился за капкан на ондатр,
запутался, и дед не смог его вынуть. Он вообразил, что кнут захватило
чудовище. Это вызвало новый приступ ярости, и старик начал выть и
размахивать руками так быстро, что стал похож на какого-то человека-паука,
по крайней мере с того места, откуда я наблюдала. Наконец изнурение, которое
описывала бабушка, овладело им, и он рухнул на крыльцо.
Я подождала довольно долго. Все было тихо.
Убедившись, что дед ничего не чувствует, я подвела пирогу к галерее,
заглянула через перила и увидела старика скорчившимся и спящим, не
замечающим москитов, пировавших на его коже.
Я привязала каноэ и вошла на галерею. Дед был чуть жив, грудь поднималась и
опускалась с большим трудом. Я знала, что не в силах отнести его в дом,
поэтому вошла внутрь и нашла одеяло, чтобы накрыть старика.
Затем, набравшись смелости, я толкнула спящего, но его глаза даже не
дрогнули. Он уже храпел. Я похолодела. Все мои надежды были перечеркнуты
видом и вонью, исходившей от него. Пахло так, будто дед искупался в этом
своем дешевом виски.
— Напрасно я приехала к тебе за помощью, Grandpere, — сказала я с
яростью. — Ты просто позор.
Из-за того, что старик находился в бессознательном состоянии, я могла дать
беспрепятственный выход моему гневу:
— Что ты за человек? Как можешь ты позволять нам выбиваться из сил,
чтобы выжить? Ты знаешь, как устала бабушка. Неужели у тебя совсем не
осталось человеческого достоинства?
— Я ненавижу в себе эту кровь Ландри. Я ненавижу все это, — вопила
я и била себя кулаками по бедрам. Мой голос эхом разносился по болоту.
Невдалеке взлетела испуганная моим криком цапля, а в дюжине футов от меня
поднял голову над водой и взглянул в моем направлении аллигатор.
— Оставайся здесь, оставайся на болоте и глотай свое дешевое виски,
пока не умрешь. Мне все равно, — кричала я.
Слезы текли по моим щекам, горячие слезы гнева и разочарования. Сердце
стучало.
Я затаила дыхание и уставилась на деда. Он застонал. Но глаза не открыл. С
отвращением я села в пирогу и принялась толкать ее обратно к дому, чувствуя
себя еще более подавленной и разбитой, чем раньше.
Когда иссякал поток туристов и прекращались занятия в школе, у меня
появлялось больше времени, чтобы заниматься живописью. Бабушка Катрин первая
заметила, что мои картины изменились. Раньше я рисовала в меланхолической
манере, теперь же у меня появилась склонность к более темным тонам, и я
стала изображать мир болота либо в сумерки, либо ночью при бледном свете
полной или ущербной луны, который пронизывал изогнутые стволы яворов и
кипарисов. Животные смотрели с моих картин светящимися глазами, змеи
сворачивались клубком, их тела были напряжены в готовности нанести удар и
ужалить незваного пришельца. Вода стала чернильного цвета, испанский мох
свисал, будто сеть, оставленная, чтобы запутать неосторожного путника. Даже
паутина, которая раньше была похожа на сверкающие драгоценности, теперь
напоминала ловушку, какой она и должна быть на самом деле. Болото
представлялось унылым, мрачным и гнетущим местом, и если я вписывала в
картину моего отца, его лицо было закрыто тенями.
— Не думаю, что многим понравится эта картина, Руби, — сказала
однажды бабушка, стоя позади меня и наблюдая, как я воображаю еще один
кошмар. — Это совсем не то, что может вызвать у людей приятные
ощущения, такую картину никто не захочет повесить в своей гостиной или
столовой в Новом Орлеане.
— Но это мои ощущения, это то, что я вижу сейчас перед собой, —
ответила я.
Бабушка покачала головой и вздохнула. Затем она вернулась в свою дубовую
качалку. Я заметила, что старушка все больше и больше времени проводит сидя
и засыпая в кресле. Даже в облачные дни, когда на улице становилось
прохладнее, она не прогуливалась с удовольствием, как раньше, вдоль каналов.
Ей больше не хотелось собирать дикие цветы, она все реже посещала своих
старых друзей. Приглашения на ленч не принимались. Бабушка выдумывала
предлоги, говоря, что ей нужно сделать то одно, то другое, но обычно
заканчивала тем, что засыпала в кресле.
Когда она не знала, что я за ней наблюдаю, она глубо
...Закладка в соц.сетях
