Жанр: Любовные романы
Руби
...ко вздыхала и прижимала
ладонь к груди. Любая нагрузка — стирка одежды или мытье полов, полировка
мебели и даже приготовление пищи — изнуряла ее. Бабушке приходилось часто
отдыхать посреди работы, и она делала большое усилие, чтобы восстановить
нормальное дыхание.
Но когда я спрашивала ее о самочувствии, она всегда находила объяснения
своему недомоганию. Она устала из-за того, что накануне долго не ложилась
спать, или у нее прострел, или она поднялась слишком быстро — все что
угодно, но не признание той очевидной истины, что она уже довольно давно
очень плохо себя чувствует.
Как-то в третье воскресенье августа я встала, оделась и сошла вниз,
удивляясь, что поднялась раньше бабушки, да еще в церковный день. Когда
наконец старушка появилась, я заметила, что она выглядит очень бледной и
старой, такой старой, как Рил ван Винкль после своего длительного сна. Она
при ходьбе зябко поеживалась и держалась за бок.
— Не знаю, что нашло на меня, — сказала бабушка. — Я уже
много лет не просыпала.
— Мне кажется, ты не можешь вылечить саму себя, Grandmere. Похоже, твои
травы и снадобья на тебя не действуют. Давай-ка лучше обратимся к городскому
врачу, — предложила я.
— Чепуха. Просто я еще не нашла правильный рецепт, но я на верном пути.
Через пару дней опять стану самой собой, — поклялась она. Но прошло два
дня, а состояние бабушки не улучшалось ни на йоту. Только что она
разговаривала со мной, а через секунду крепко засыпала на стуле — рот был
раскрыт, а грудь вздымалась 1ак, будто старушке было тяжело дышать.
Только два события заставили бабушку двигаться с былой энергией. Первое —
когда дедушка Джек пришел в наш дом и посмел попросить денег. Мы сидели
после обеда на галерее, благодарные сумеркам, принесшим на протоку прохладу.
Голова старушки все тяжелела до тех пор, пока подбородок не коснулся груди,
но как только послышались шаги деда, ее голова вновь поднялась. Она с
подозрением сощурила глаза.
— Что ему здесь надо? — спросила она, уставясь в темноту, откуда
появился старик, словно какое-то призрачное видение на болоте. Грязная серая
щетина была гуще обычного, а одежда так измялась и испачкалась, точно он в
ней несколько дней валялся в грязи. Сапоги его так густо были покрыты
болотной тиной, что создавалось впечатление, будто она запеклась на его
ступнях и лодыжках.
— Не смей подходить ближе, — резко заявила бабушка. — Мы
только что пообедали, а такая вонь вывернет наши желудки наизнанку.
— Эх, женщина, — протянул он, но все же остановился в нескольких
шагах от галереи. Он снял шляпу и держал ее в руках. Рыболовные крючки
свисали с ее полей. — Я пришел за милосердием.
— Милосердием? Милосердием к кому? — спросила бабушка.
— Ко мне, — ответил старик. Это почти рассмешило ее. Она качнулась
в кресле и потрясла головой.
— Ты пришел сюда, чтобы просить прощения?
— Я пришел, чтобы занять немного денег.
— Что? — Ошеломленная, она перестала раскачиваться.
— Двигатель на моей шлюпке развалился к чертовой матери, а Чарли
Макдермот не дает мне больше кредита, чтобы купить у него другой подержанный
мотор. Но мне без него никак, иначе я не смогу зарабатывать деньги, не смогу
сопровождать охотников, собирать устриц и что там еще, — ныл
старик. — Я знаю, у тебя кое-что отложено, и клянусь...
— Что толку от твоей клятвы, Джек Ландри? Проклятый ты человек,
обреченный человек, и душе твоей уже приготовлено лучшее место в аду, —
заявила бабушка с удивительной для последних нескольких дней горячностью и
энергией. Дед ответил не сразу.
— Если смогу кое-что заработать, то быстро расплачусь с тобой и еще добавлю, — сказал он.
Бабушка фыркнула:
— Если б у нас была хоть горстка пенни и я бы отдала ее тебе, ты бы
быстренько отсюда прямиком побежал за бутылкой рома и снова напился бы до
умопомрачения. Но у нас ничего нет. Ты знаешь, как тяжело нам летом, и
нельзя сказать, чтобы это тебя хоть немного трогало, — добавила
старушка.
— Я делаю, что могу, — возразил дед.
— Для себя и своей проклятой жажды, — выпалила она в ответ.
Я переводила взгляд с деда на бабушку. Старик выглядел действительно
отчаявшимся и виноватым. Бабушка Катрин знала, что у меня отложены деньги,
вырученные от продажи картин. Я могла бы одолжить их деду, если он на самом
деле оказался в тупике. Так думала я, но боялась сказать об этом вслух.
— Хочешь дать человеку умереть здесь, на болоте, голодной смертью и
сделаться пищей для канюков, — простонал старик. Бабушка медленно поднялась,
вытянувшись в полный рост — ее пять с небольшим футов выглядели на все
шесть, — вскинула голову и расправила плечи, затем она подняла левую
руку, указывая на него пальцем. Я видела, как глаза деда вылупились от
страха и потрясения, когда он отступил на шаг.
— Ты уже мертв, Джек Ландри, — заявила она с авторитетом
епископа, — и уже служишь пищей канюкам. Отправляйся обратно на свое
кладбище и оставь нас, — приказала она.
— Ничего себе христианка, — воскликнул старик, но продолжал
пятиться. — Ничего себе милосердие. Ты не лучше меня, Катрин. Ты не
лучше. — Он повернулся и скрылся в темноте так же быстро, как и
появился из нее. Некоторое время бабушка смотрела ему вслед, даже когда он
уже исчез, а затем опустилась в кресло.
— Мы могли бы дать ему мои деньги за картины, — проговорила я.
Бабушка покачала головой.
— Он не должен прикасаться к тем деньгам, — твердо сказала
она. — Когда-нибудь они понадобятся тебе самой. И кроме того, —
добавила она, — он бы сделал то, о чем я говорила, превратил бы их в
дешевое виски. Нет, каков нахал, — продолжала старушка более для себя,
чем для меня. — Прийти сюда и просить денег. Каков нахал...
Я следила, как она оседала в своей качалке, и думала, как ужасно, что два
человека, когда-то целовавшие и обнимавшие друг друга, любившие друг друга и
желавшие жить вместе, походили теперь на двух шипящих кошек, сцепившихся на
ночной улице.
Столкновение с дедом отняло много сил у бабушки. Она была так изнурена, что
мне пришлось помочь ей добраться до кровати. Некоторое время я сидела около
нее и смотрела, как она спит. Щеки старушки все еще оставались красными, а
лоб покрывали бусинки пота. Грудь поднималась и опускалась с таким усилием,
что мне казалось, будто сердце ее просто разорвется от напряжения.
В эту ночь я уснула в большой тревоге. Я боялась утром уже не добудиться
бабушки Катрин. Но, благодарение Богу, сон придал ей сил, и наутро именно
звук ее шагов разбудил меня — она шла в кухню, чтобы приготовить завтрак и
начать новый рабочий день в мастерской.
Несмотря на отсутствие покупателей, мы продолжали наше ткачество и
рукоделие, делали запас товаров, чтобы выставить их, как только развернется
туристский сезон. Бабушка осуществляла товарообмен с производителями хлопка
и фермерами, собиравшими листья пальметто, из которых мы плели шляпы и
веера. Она предлагала им гамбо в обмен на дубовое лыко для изготовления
корзин. Всякий раз, когда казалось, что мы совершенно на мели и нам нечего
обменять, бабушка все глубже зарывалась в свой священный сундук и извлекала
из него что-нибудь стоящее — что-то полученное ею в качестве платы за
исцеление или припрятанное именно для такого случая.
Как раз в один из таких трудных периодов произошло второе событие, оживившее
походку и речь бабушки Катрин. Почтальон принес изысканный светло-голубой
конверт с кружевным рисунком по краям, адресованный мне. Письмо прибыло из
Нового Орлеана, а обратный адрес был самый простой:
Галерея Доминика
.
— Grandmere, я получила письмо из галереи в Новом Орлеане, —
закричала я, вбегая в дом. Она кивнула, затаив дыхание. Ее глаза сияли от
возбуждения.
— Ну, открой его, — сказала она, опускаясь на стул. Я села за
кухонный стол, когда открыла конверт и выхватила из него банковский чек на
двести пятьдесят долларов. К чеку была приложена записка:
Примите поздравления по поводу продажи одной из Ваших картин. Я бы
с интересом взглянул и на другие Ваши работы. В скором будущем постараюсь
связаться с Вами и посмотреть, что Вам удалось сделать после нашей
встречи. С уважением, Доминик. Мы с бабушкой Катрин какое-то время просто смотрели друг на друга, а потом
лицо старушки осветилось самой яркой и широкой улыбкой, какую я видела за
последние несколько месяцев. Она закрыла глаза и воздала быструю
благодарственную молитву. Я продолжала ошеломленно разглядывать банковский
чек.
— Grandmere, неужели это правда? Двести пятьдесят долларов! За одну мою
картину!
— Я говорила тебе, что так и будет. Говорила, — радовалась
она. — Интересно, кто купил ее? Он не пишет?
Я взглянула на записку еще раз и покачала головой.
— Неважно, — сказала бабушка. — Теперь многие люди увидят ее,
многие состоятельные креолы придут в Галерею Доминика посмотреть твои
работы, а он расскажет им, кто ты, он расскажет, что художник — это Руби
Ландри, — добавила она и кивнула головой.
— Теперь послушай, Grandmere, — решительно заявила я. — Мы
будем тратить эти деньги, будем жить на них, а не прятать в твоем сундуке
для какой-то будущей оказии.
— Может, только какую-то часть из них, — согласилась
бабушка, — но большая сумма должна быть отложена для тебя. В один
прекрасный день тебе потребуется более приличная одежда, обувь и другие
веши, понадобятся деньги для поездки, — с убеждением проговорила она.
— Куда это я поеду, Grandmere?
— Прочь отсюда. Прочь отсюда, — пробормотала старушка. — Ну а
сейчас давай устроим праздник. Давай сделаем гамбо из шримса и особый
десерт. Испечем королевский пирог. — Это был один из моих любимых: круг
дрожжевого теста, покрытый разноцветной сахарной глазурью. — Я приглашу
миссис Тибодо и миссис Ливоди на обед, чтобы похвастаться своей внучкой, и
пусть они лопнут от зависти. Но прежде мы отправимся в банк и обменяем твой
чек.
Возбуждение и счастье бабушки наполняло радостью и меня. Я так не радовалась
уже долгие месяцы. Мне хотелось отпраздновать это событие с каким-нибудь
другом, и я подумала о Поле. Кроме церкви, я видела его только один раз за
все лето, это случилось, когда я шла в город за продуктами. Уже выходя из
магазина, я увидела его сидящим в машине отца и ожидающим, когда тот выйдет
из банка. Поль посмотрел в мою сторону, и мне показалось, что он улыбнулся,
но в этот момент появился его отец, и он резко повернул голову и стал
смотреть вперед. Огорченная, я наблюдала, как он уехал, ни разу не
обернувшись.
Мы с бабушкой сходили в город и обменяли чек. По пути зашли к миссис Тибодо
и миссис Ливоди и пригласили их на наш праздничный обед. Затем бабушка
принялась варить и печь с удивительным для последнего времени энтузиазмом. Я
помогала ей, а потом накрывала на стол. Бабушка решила установить хрустящие
двадцатидолларовые купюры в сноп посреди стола, обернув их резинкой, чтобы
произвести впечатление на своих старых приятельниц. Когда дамы увидели
купюры и услышали, как я их получила, они были просто в шоке. Некоторым
людям на протоке и за месяц работы не удавалось получить такие деньги.
— Да, но меня это не удивило, — заявила бабушка. — Я всегда
знала, что в один прекрасный день Руби станет знаменитой художницей.
— О Grandmere, — сказала я, чувствуя неловкость от такого
внимания. — Мне еще далеко до знаменитой художницы.
— Пока да, но когда-нибудь ты будешь знаменита. Вот увидишь, —
предсказала бабушка.
Мы подали гамбо, и женщины начали обсуждать различные рецепты его
приготовления. На протоке столько рецептов этого блюда, сколько кайенов,
подумала я. Слушая спор бабушки и ее подруг по поводу того, какое сочетание
продуктов является лучшим и что именно делает соус самым вкусным, я
развлекалась. Их оживленный разговор стал еще более темпераментным, когда
бабушка решила подать свое домашнее вино, которое она обычно приберегала для
совершенно особых случаев. Один стаканчик этого напитка сразу ударил мне в
голову. Я почувствовала, что лицо мое стало пунцовым, но бабушка и ее
приятельницы наливали себе стакан за стаканом, будто это была вода.
Вкусная пища, вино и смех напомнили мне о более счастливых временах, когда
мы с бабушкой отправлялись на праздники и собрания в общине. Особенно мы
любили ходить на свадьбы и участвовать в обряде приветствия новобрачной.
Каждая женщина при этом приносила курицу, чтобы молодая хозяйка обзавелась
своим птичником. Как весело бывало тогда, сколько вкусного ели и пили
приглашенные, как много было музыки и танцев. А так как бабушка Катрин была
знахаркой, она всегда была почетным гостем.
Наконец мы покончили с пирогом и с крепким, густым кайенским кофе, я
попросила бабушку вместе с миссис Тибодо и миссис Ливоди выйти на галерею,
чтобы позволить мне убрать со стола и вымыть посуду.
— Нам бы не следовало оставлять виновника торжества выполнять эту
работу, — заметила миссис Тибодо, но я настояла на своем. Убрав посуду,
я заметила, что деньги все еще стоят в снопе. Я вышла и спросила бабушку,
куда их положить.
— Сбегай наверх и положи в мой сундук, Руби, милая, — ответила
она.
Я удивилась. Бабушка Катрин никогда не разрешала мне раньше открывать ее
сундук и копаться в нем. Иногда, когда она открывала его, я заглядывала
через плечо и любовалась тонко вытканными полотняными салфетками и носовыми
платками, серебряными бокалами и нитками жемчуга. Помню, что мне очень
хотелось исследовать все примечательные вещи. Но бабушка хранила свои
сокровища как святыню. Мне и в голову не приходило прикоснуться к ним без
разрешения.
Я поспешила наверх, чтобы спрятать свое нежданное богатство. Но когда
открыла сундук, увидела, каким он стал пустым. Исчезло красивое полотняное
белье и все остальное, кроме одного серебряного кубка. Бабушка отдала и
заложила значительно больше, чем я предполагала. Мне было очень грустно
видеть, как много из ее сокровищ исчезло. Я знала, что каждый предмет имел
для нее особую ценность, намного большую, чем его денежное выражение. Я
встала на колени и разглядывала то, что осталось. Ожерелье, браслет,
несколько вышитых шарфиков и стопка документов и фотографий, перевязанных
резинкой. Среди документов находились справки о моих прививках, школьный
аттестат бабушки Катрин и несколько старых и таких выцветших писем, что их
трудно было разобрать.
Я посмотрела несколько фотографий. Бабушка все еще хранила снимки дедушки
Джека в молодости. Каким красавцем он был в свои двадцать с небольшим лет —
высокий, смуглый, с широкими плечами и узкой талией. Очаровательная улыбка
ярко сверкала с фотографии, дед стоял такой стройный и гордый. Легко понять,
почему бабушка Катрин влюбилась в этого мужчину. Я нашла другие фотографии,
выполненные в коричневых тонах, фотографии бабушкиных матери и отца, старые
и выцветшие, но сохранившиеся достаточно, чтобы я могла рассмотреть, какой
хорошенькой женщиной с милой мягкой улыбкой и мелкими изящными чертами лица
была моя прабабушка. Отец бабушки выглядел полным достоинства, крепким
серьезным человеком с плотно сжатым ртом.
Я положила обратно пачки документов и старых фотографий, но, прежде чем
спрятать деньги в сундук, увидела уголок еще одного снимка, высунувшийся из
старой, в кожаном переплете Библии бабушки Катрин. Я медленно подняла книгу,
осторожно обращаясь с потрескавшимся переплетом, тихонько открыла сухие
страницы, начинавшие расслаиваться по уголкам, и взглянула на старую
фотографию.
На ней был изображен очень интересный мужчина, стоящий перед домом, скорее
всего, особняком. Мужчина держал за руку маленькую девочку, как две капли
воды походившую на меня в том же возрасте. Я более внимательно всмотрелась в
снимок. Малышка так сильно была на меня похожа, я будто смотрела на
собственную фотографию. Сходство было таким поразительным, что я вынуждена
была пойти к себе в комнату и разыскать свое собственное детское фото. Я
положила оба снимка рядом и принялась их изучать.
Это была я, так мне казалось. Конечно, я. Но кто тогда этот мужчина и где мы
стоим? Я была уже достаточно взрослой, чтобы запомнить такой дом. Что-то
около шести-семи лет. Я перевернула фотографию и увидела, что ближе к
нижнему краю имелась надпись:
Дорогая Габриэль! Я подумал, что ты хотела бы увидеть ее в день, когда ей
исполнилось семь лет. Ее волосы очень похожи на твои, и она воплощает в себе
все, что я мечтал видеть в ней. С любовью, Пьер. Пьер? Кто такой Пьер? И эта фотография, она была послана моей матери? Это
мой отец? Я была где-то с ним? Но почему бы он стал рассказывать моей матери
обо мне? Ведь она к тому времени умерла.
Может, он этого не знал? Нет, это бессмыслица, потому что как бы он
заполучил меня даже на короткое время, не зная о смерти моей матери? И как
могла я быть с ним и ничего об этом не помнить?
Тайна жужжала во мне, словно целый рой пчел, и вызывала трепет во всем теле,
наполняла меня странным ощущением дурного предчувствия и беспокойства. Я
вновь посмотрела на маленькую девочку и вновь сравнила наши лица. Сходство
было неоспоримым. Именно я была с этим мужчиной.
Я глубоко вздохнула и попыталась успокоиться, чтобы, когда спущусь вниз и
увижу бабушку с подругами, они не заметили моего волнения, потрясшего мои
сердце и душу. Я знала, как трудно, почти невозможно утаить что-то от
бабушки Катрин, но, к счастью, она была так увлечена спором о соусе из
крабов, что не обратила на меня внимания.
Наконец гости устали и решили, что им пора отправляться домой. Дамы еще раз
меня поздравили, поцеловали и обняли, при этом бабушка смотрела на меня с
гордостью. Мы проводили гостей и вошли в дом.
— У меня не было такого приятного праздника целую вечность, —
сказала бабушка, вздыхая. — И посмотри, как хорошо ты все убрала, моя
Руби, — проговорила она, поворачиваясь ко мне. — Я так горжусь
тобой, милая, и...
Глаза ее быстро сощурились. Она раскраснелась от вина и оживленной беседы,
но ее дар провидицы, как всегда, оказался на высоте. Бабушка быстро
почувствовала, что что-то не так, и шагнула ко мне.
— В чем дело, Руби? — быстро спросила она. — Что тебя так
взволновало?
— Grandmere, — начала я, — ты послала меня наверх положить
деньги в твой сундук.
— Да, — проговорила она, а затем ее дыхание перехватило. Она
отступила назад и положила руку на сердце. — Ты рассматривала мои вещи?
— Я не думала рассматривать, Grandmere, но заинтересовалась старыми
фотографиями, твоими, дедушки Джека и твоих родителей. А потом увидела что-
то торчащее из твоей старой Библии и обнаружила вот это. — Я протянула
ей фото. Бабушка посмотрела на снимок, будто на свидетельство смерти и
бедствия. Потом взяла его и медленно опустилась на стул, качая головой.
— Кто этот мужчина, Grandmere? И маленькая девочка — это я, правда?
Бабушка подняла голову, ее глаза были полны печали.
— Нет, Руби, — покачала она головой. — Это не ты.
— Но она так похожа на меня. Вот. — Я положила свою фотографию,
где мне было около семи лет, рядом со снимком Пьера и маленькой
девочки. — Посмотри.
Бабушка кивнула.
— Да, это твое лицо, — ответила старушка, глядя на оба
снимка, — но это не ты.
— Тогда кто же, Grandmere, и кто этот мужчина на фото?
Бабушка заколебалась. Я попыталась ждать, но казалось, будто нетерпеливые
мотыльки кружатся где-то внутри меня, у самого моего сердца, щекоча его
своими крыльями. Я затаила дыхание.
— Я не подумала, когда посылала тебя наверх положить деньги в
сундук, — начала она, — но, кто знает, может, само Провидение дает
мне понять, что настало время.
— Время для чего, Grandmere?
— Для тебя. Узнать все, — проговорила она и откинулась на спинку
стула, как будто ее поразил удар, и теперь уже чересчур знакомое изнурение
вновь обозначилось на ее лице. — Узнать, почему я выгнала твоего деда
из дому на болото жить, как животное, каковым он и является.
Старушка закрыла глаза и что-то еле слышно бормотала, но мое терпение
иссякло.
— Кто эта маленькая девочка, если не я, Grandmere? — вырвалось у
меня. Но бабушка еще долго молчала, краснота на ее щеках сменилась
бледностью цвета овсянки.
— Это твоя сестра, — наконец ответила она.
— Моя сестра!
Бабушка кивнула головой. Она закрыла глаза и не открывала их так долго, что
я подумала, разговор наш окончен.
— И мужчина, держащий ее за руку... — вновь заговорила она.
Она могла бы и не продолжать. Все и так выстраивалось в моем сознании.
— ...твой настоящий отец.
Глава 6
Место в моем сердце — Если ты все это время знала, кто мой отец, Grandmere, почему же
молчала? Где он живет? Как получилось, что у меня есть сестра? Почему все
это нужно было держать в такой тайне? Почему ты прогнала деда жить на
болото? — нетерпеливо выпаливала я вопросы один за другим.
Бабушка Катрин прикрыла глаза. Я знала, что так она набиралась сил. Будто
пыталась проникнуть в свое второе
я
и извлечь оттуда энергию, делавшую ее
кайенской целительницей, каковой она слыла в округе Тербон.
Мое сердце стучало медленно и тяжело, эти удары вызывали головокружение. Мир
вокруг нас, казалось, замер. Будто каждая сова, каждое насекомое, даже
ветерок затаили дыхание, ожидая ответа. Через некоторое время бабушка
открыла свои темные глаза, которые теперь были затенены печалью, и
решительно взглянула на меня, слегка покачивая головой. Мне показалось, что
она, прежде чем начать, чуть слышно простонала.
— Я так долго страшилась этого дня, — наконец проговорила
она. — Страшилась, потому что, только узнав все, ты поймешь, как
глубока пропасть ада и вечного проклятия, куда сошел твой дед. Я страшилась
этого дня, потому что, только узнав все, ты поймешь, насколько трагичнее,
чем ты себе представляла, была короткая жизнь твоей матери. И еще я
страшилась, что ты наконец узнаешь, как много из твоей жизни, из жизни твоей
семьи, из твоей истории я утаила от тебя.
— Пожалуйста, Руби, не осуждай меня за это, — просила бабушка
Катрин. — Я старалась быть тебе больше чем бабушкой. Я всегда старалась
делать как лучше для тебя.
— И все же, — продолжала она, на мгновение взглянув вниз, на свои
руки, лежащие на коленях, — я должна признаться, что была довольно
эгоистична, потому что хотела оставить тебя рядом с собой, удержать в память
о моей потерянной дочери. — Она вновь посмотрела на меня. — Если я
согрешила, Господь простит меня, потому что мои намерения не таили зла. Я
действительно старалась сделать для тебя как лучше, все, что могла, хотя и
признаю, что у тебя могла бы сложиться намного более богатая, устроенная
жизнь, если бы я отказалась от тебя в тот день, когда ты родилась.
Она откинулась на спинку стула и вновь вздохнула, будто тяжкий груз стал спадать с ее плеч и сердца.
— Grandmere, независимо от того, что ты сделала, независимо от того,
что расскажешь мне, я буду всегда любить тебя так же, как любила, —
заверила я бабушку.
Она мягко улыбнулась, а потом вновь стала задумчивой и серьезной.
— Правда состоит в том, Руби, что я не смогла бы продолжать жить, у
меня не хватило бы сил, даже духовных сил, ради которых я была рождена, если
бы тебя не было со мной все эти годы. Ты была моим спасением и моей
надеждой. Ты и сейчас для меня спасение и надежда. Однако теперь, когда я
все ближе и ближе подхожу к концу моих дней на этой земле, ты должна
покинуть протоку и отправиться туда, где твое н
...Закладка в соц.сетях
