Жанр: Любовные романы
Маленькая леди в большом городе
... нянек, а собачий психиатр. У меня
же был единственный пузырек мелатонина — на все время, пока я здесь,
таблеток в любом случае не хватит. Но Джонатан смотрел на меня со столь
широкой улыбкой, что я невольно пробормотала:
— Попробую справиться.
— Девочка моя! — У Джонатана заблестели глаза. — Ценю тебя за это: тебе
по плечу любая задача. Берешься за дело и идешь к цели, не затягиваешь
идиотскую песню
необходимо обратиться к специалистам
.
Я бодро улыбнулась и подумала: надо позвонить маме, спросить, как
воспитывают собак. Без помощи таблеток.
— А насчет сегодняшнего вечера, — сказал Джонатан, уже направляясь к
парадной двери, — мне приятно, что ты волнуешься, но, поверь, не стоит. Ужин
будет скромный, в очень дружеской обстановке. Вечер в кругу приятелей. Бонни
и Курт от тебя без ума. — Он помолчал. — Послушай, ну, если хочешь, сделай,
как я: съезди в
Блуминдейл
и попроси консультанта подыскать тебе наряд.
— Хорошо, — медленно ответила я, задумываясь о кондиционерах и
распродажах.
Может, мне подберут и волшебное американское белье, что сделает меня более
стройной, но не лишит чувств.
— И знай: в чем бы ты туда ни явилась, все равно будешь первой
красавицей, — с серьезным видом произнес Джонатан. — Точно тебе говорю.
Я покраснела.
— Глупости.
— Вовсе не глупости. — Джонатан извлек из кармана бумажник, достал
кредитную карточку и положил ее на столик. — Расплатишься кредиткой. Пусть
это будет подарком от меня, ладно?
— Нет, Джонатан, не надо, — запротестовала я, испугавшись, что он
подумал, будто я сделала прозрачный намек.
— Надо, — твердо ответил Джонатан. — Я так хочу.
Не приходилось ли ему платить обновами за хорошее настроение Синди?
— Спасибо, — как могла вежливо пробормотала я. — Попробую выбрать что-
нибудь особенное.
— Господи, да что с ним сегодня? — Джонатан бросил встревоженный взгляд
туда, откуда доносился стук и вой, и снова посмотрел на меня. — До встречи.
Как только я поцеловала и проводила его, шум усилился. Собравшись с духом, я
пошла к подсобке.
— Храбрец! Ну, тише, тише. — Боясь пуще его разозлить, я говорила
возможно более ласково. — Уймись наконец, и пойдем завтракать!
Увы, пес залаял того яростнее.
— Пожалуйста!
Я приоткрыла дверь, подумав, он бесится, потому что заточен в хозяйственной
комнате. Едва заметив щель, Храбрец со всей силы бросился на дверь, меня
откинуло в сторону, ноги на высоких каблуках подогнулись, и я шлепнулась на
задницу — так, что в посудомоечной машине зазвенела посуда. Пес пронесся
мимо. Я несколько лет занималась хоккеем и привыкла падать, однако
чувствовала себя круглой дурой. Впечатление было такое, будто Синди
собственноручно натренировала собаку, чтобы та издевалась над новыми
подругами Джонатана.
Я повернула голову. Храбрец уже сидел на кухонном столе, свесив язык набок,
— клянусь, он надо мной потешался.
— Что ж! — воскликнула я весело, но твердо. Мама повторяла: собака
реагирует на тон, не на слова. — Раз хочешь играть по таким правилам,
горластый негодник, я не против. Гулять будем до тех пор, пока не выбьешься
из сил, — изводить меня пропадет всякая охота! Посмотрим, у кого ноги
длиннее!
Храбрец, тяжело дыша, сильнее высунул язык — засмеялся надо мной пуще
прежнего.
Выгуливать его в такую жару было тяжкой мукой, но следовало выбрать одно из
двух зол, и я предпочла второе. Пусть я обольюсь потом, но не позволю
зловредной собачонке глумиться надо мной, как ее душе угодно.
Звонок маме, и я узнала о волшебной тактике:
подкуп кормом и строгие
взгляды
. Номер проходил с мелкими, среднего размера и крупными собаками,
равно как с мужьями любого нрава и калибра. Во всяком случае, так утверждала
мама.
К моему великому удивлению, уловка подействовала. С помощью куриной грудки-
гриль и внезапного выпада вперед я без проблем прицепила поводок к ошейнику,
и вот теперь мы шли вдвоем вниз по Джейн-стрит.
Еще не было и девяти, а жара уже стояла несносная, и я радовалась, что можно
спрятаться в тени деревьев, возвышавшихся по обе стороны дороги.
Действительно, размышляла я, глядя на крылечки со ступенями, не верится, что
идешь по Нью-Йорку. Такое чувство, будто ты в Блумсбери. На некоторых домах
даже дощечки с надписями.
Храбрец, хоть его и выводила дважды в день на улицу профессиональная
выгульщица, с поводком явно по сей день не смирился и дергался из стороны в
сторону, а мне, хоть он и был некрупный, приходилось то и дело напрягать
руку. Всякий раз, когда нам навстречу попадался прохожий с собакой, Храбрец
рычал и скалил зубы — воображал себя по меньшей мере ирландским волкодавом,
ей-ей.
Скоро я приноровилась: едва завидев очередного собачника с питомцем, Храбрец
ощетинивался, я весело махала рукой, кричала с английским акцентом:
Чудесный день, не правда ли?
и, пока не стряслось беды, оттаскивала
терьера к обочине. Прохожий, не снимая солнцезащитных очков, прибавлял шагу,
изумленная собака спешила за ним.
По пути до парка Вашингтон-сквер мы пересекли улицу раз десять. Храбрец
выразительно дал мне понять, что привык справлять нужду не в этом парке:
никогда не видела, чтобы собака столь пренебрежительно мочилась. По-моему,
на его презрительный вид обратили внимание даже старики, что играли за
столиком в шахматы.
Усевшись на скамейку в густой тени дерева и обмотав свободный конец поводка
вокруг запястья, я достала из сумки мобильный.
В Лондоне было два пополудни. Самое время связаться с Габи, обменяться с ней
новостями, дать совет-другой, чтобы она ни о чем не беспокоилась, заодно
развеять и свои тревоги.
Джонатан никогда об этом не узнает. Я ничего ему не скажу.
Мне сделалось стыдно. Я уверяла друга в том, что он для меня важнее работы.
Так оно, впрочем, и было. Но на мне лежала ответственность, а Габи и Аллегре
я не доверяла...
Пальцы сами собой набрали номер офиса. Когда из трубки послышался гудок, я
достала записную книжку в симпатичном кожаном переплете и обвела парк
рассеянным взглядом. Мимо проплывала профессиональная выгулыцица с десятком
собак на специальных поводках. Ногами ей работать не приходилось: свора
тянула ее вперед, точно погонщика, из-под которого выскользнули сани.
К моему великому удивлению, включился автоответчик, и я вдруг услышала
собственный голос:
— Здравствуйте! — Ну и бодро же он звучал! — Вы позвонили в агентство
Милочки. К сожалению, в данную минуту мы не можем ответить. Оставьте,
пожалуйста, номер и краткое сообщение — мы свяжемся с вами в ближайшее
время!
Слава богу, Аллегра хоть не записала новое приветствие, подумала я. Где они?
Я ведь сказала: если одна поедет с клиентом за покупками, вторая непременно
должна оставаться в офисе.
Последовало два гудка, и послышался встревоженный мужской голос:
— Из
Маркс и Спенсер
пропали
дышащие
носки. Другие я носить не
могу. Это Джулиан Хервей. Пожалуйста, перезвоните. Хм, спасибо.
Я сделала пометку.
— Добрый день, Милочка! Звонит Арло Дональдсон. Послушай, меня
пригласили на охоту, а хозяин имения теперь с моей бывшей. Я бросил ее в
прошлом году. Может, помнишь: ты позвонила ей от имени моей матери, сказала,
сын не должен с вами встречаться по религиозным соображениям? Некая Дэзи? С
таким носом? Видишь ли, там чудесные места для охоты и природа — глаз не
оторвать. В общем, я с удовольствием принял бы предложение... Не подскажешь,
как быть? Заранее благодарю.
Я покачала головой.
— Мелисса, привет! Роджер. Я снова про бал охотников. Послушай,
Ремингтон в жизни об этом не узнает... Ну, хочешь, я заплачу вдвое больше?
Голос Роджера звучал убито, где-то на заднем плане играла музыка. Вроде бы
Джефф Бакли. Видно, тоскует по Нельсону, мелькнуло у меня в мыслях.
— Селия замучила меня звонками и... Короче, позвони мне, очень прошу!
Я вздохнула и написала в блокноте:
Связаться с Роджером
. Следовало
запастись мужеством.
Автоответчик предложил удалить сообщения, я, мгновение поколебавшись, решила
их оставить. Интересно, слушали ли записи девочки? О чем они вообще думают?
Что, если кому-то потребуется срочная помощь?
Не успела я углубиться в невеселые мысли, как жуткая боль в левой ноге
заставила меня вернуться к проблемам здешним. Храбрец обмотал мою голень
поводком, ловко привязав к ножке скамьи, а сам продолжал дергаться из
стороны в сторону, и к ступне почти прекратился приток крови.
Ногу пронзили острые иглы, а пес устремил на меня дьявольский взгляд. Я тоже
на него уставилась.
Храбрец тяжело задышал, а мне снова подумалось: он надо мной смеется!
Собачьи глаза-пуговицы злобно заблестели.
Мы все еще играли в
кто кого пересмотрит
, когда очередная собачница, что
проезжала мимо на роликовых коньках, резко затормозила, останавливая
спаниеля.
— Боже мой! Бедный несчастный ребенок! Мамочка что, забыла про тебя? —
вскрикнула она, укоризненно косясь на меня.
Храбрец жалостливо хныкнул и прикинулся, что задыхается.
— Он так играет, — оживленно пояснила я. — По-моему, его прежняя
хозяйка была... со странностями.
Собачница прижала руку к груди.
— Бедняжку изъяли у бывшей владелицы?
— Можно сказать, да.
— Тогда всего вам самого доброго.
Женщина поехала своей дорогой.
Я окинула Храбреца строгим взглядом. Мне самой было жаль животных, за
которыми не ухаживали как подобает, но выходки этого пса я больше не желала
терпеть.
— Ну ладно, безобразник, будем играть по твоим правилам, — произнесла я
голосом няньки и, крепко держа ошейник, отстегнула поводок.
Храбрец многозначительно зарычал, но я, ни капли не пугаясь, свободной рукой
раскрыла сумку, быстро засунула его внутрь и застегнула молнию так, что
снаружи осталась лишь пушистая собачья голова.
Дамская сумка не бывает слишком большой — лично я считаю так.
Распутав поводок, я намотала его вокруг запястья, встала со скамьи и
повесила сумку на плечо. Без толку рычащий Храбрец оказался у меня под
мышкой. Хорошо, что у него было вдосталь времени опорожнить мочевой пузырь.
— Мы станем большими друзьями, только без труда не вытащишь и рыбку из
пруда, — пробормотала я вполголоса, чтобы мои слова не долетели до
шахматистов.
Еще подумали бы, что я из тех чокнутых дам, что всюду таскают собак в сумках
и беседуют с ними, точно с малыми детьми.
Храбрец все рычал, но уже не пытался вырваться, а когда я выпустила его и
снова повела на поводке, он стал почти как шелковый.
Дома, следуя указаниям Синди, я отвела его в коридор, дала корм и Му-Му —
жуткую замусоленную игрушку-корову — и с легким сердцем отправилась в
Блуминдейл
. Мне все чудилось, что кредитка Джонатана вот-вот прожжет в
кошельке дыру. Путь оказался неблизким, но я всю дорогу разглядывала витрины
и вывески и не заметила, как пролетело время. К тому же было отрадно думать,
что сгорают лишние калории, — я шла за особенным нарядом и непременно должна
была в него влезть.
Милейшая консультантка не рассмеялась мне в лицо и не порекомендовала
заняться пилатесом, когда я, высунув из раздевалки голову, попросила ее
подобрать мне белье, в каком фигура преобразилась бы точно после
пластической операции, но при этом незаметное под легкой летней одеждой.
Ханна с готовностью кивнула (казалось, мы с первого мгновения нашли общий
язык), удалилась, вернулась с грудой белья, смахивавшего на кожные лоскуты,
снова ушла, явилась с охапкой платьев для коктейля, потом через каждые пять
минут приносила по три пары туфель.
Удивительно: за единственный час можно обзавестись не только новым нарядом,
но как будто и новым телом.
Я взглянула на себя в зеркало. Внутри все дрожало от волнения, но снаружи...
У меня возникло ощущение, что вместе с босоножками на высоченных каблуках я
приобретаю еще одну индивидуальность.
Я протянула кредитную карту Джонатана.
— Покупаю все.
Бонни и Курт Хегель жили в Верхнем Ист-Сайде. Лондоном, где название каждой
улочки дает представление о ней, тут и не пахло. Оказывается, чем дороже
район Манхэттена, тем сильнее в нем власть цифр.
Вообще-то, по лондонским меркам, дойти можно было и пешком, но Джонатан,
взглянув на мои каблуки, поймал такси. Я не стала возражать. На подготовку к
вечеринке у меня ушло не меньше времени, чем когда я собиралась на великий
праздник Аллегры — ей исполнялся двадцать один год. Она велела всем гостям
явиться в аристократических нарядах восемнадцатого века и в напудренных
париках.
Джонатан переоделся в свежую рубашку и легкий летний костюм. У него был
особый изысканный стиль, не зависящий от погодных условий. И набор одежды на
все случаи жизни.
— Честное слово, не стоило так суетиться, детка, — в сотый раз повторил
он.
— Я и не суетилась, — ответила я, снова поправляя платье, чтобы оно не
помялось. По словам моей новой подруги Ханны, это был
беспроигрышный
вариант от Лили Пулитцер
. — Повтори еще раз, кто там будет.
— Бонни и Курт — с ними ты уже знакома, — терпеливо начал Джонатан. —
Пейдж, она училась с Синди в колледже; Дэвид с Питером, агенты по
недвижимости; Брэдли, мой друг из Принстона...
—
Хаус
! — с восторгом воскликнула я.
— Что?
—
Хаус
! Это ведь в Принстоне!
— Неужели все свои культурные познания ты черпаешь из телевизора? —
Джонатан скривил губы. — Да, верно. Еще Принстон известен одним из лучших в
США университетов.
— А, да-да, конечно, — пробормотала я, но, поскольку стены клиники
Принстон-
Плейнсбо— ро
мне были знакомы лучше, нежели больница, где я при
необходимости посещала личных врачей, Принстонский университет волновал меня
куда меньше.
— Я учился в Принстоне, — напомнил Джонатан, потому что сама я об этом
даже не обмолвилась. — Брэдли и Курт — тоже. И еще кое-кто из наших общих
знакомых. Только там об университетах ни слова. Бонни, насколько я знаю,
выпускница Гарварда — ни к чему затрагивать эту тему.
Я сделала пометку в воображаемом блокноте.
Такси остановилось, и швейцар в ливрее открыл дверцы; он же провел нас под
широкий навес и распахнул парадную. Джонатан назвал консьержу наши имена, и
тот указал дорогу к роскошному лифту. На пороге квартиры Хегелей нас
встретил дворецкий.
Великолепие вокруг произвело на меня неизгладимое впечатление. Мне казалось,
в домах, где есть дворецкие, должно быть не менее семи спален, а на заднем
дворе — собственный загон с лошадьми.
Бонни и Курт стояли почти у входа и оживленно беседовали под негромкие звуки
джаза. Оба энергично жестикулировали, и казалось, будто разговаривают два
глухонемых.
— Бонни, Курт! — Джонатан пожал руку Курта и наклонился поцеловать в
щеку Бонни.
— Привет! — провизжала Бонни, едва не подпрыгивая. Секунда, и я очутилась в
тисках ее рук, прижатая к костлявой груди с дорогим украшением. — Ужасно
рада! Ты что, покрасила свои чудесные волосы?
Курт повернул ко мне голову, и его лысина блеснула в неярком свете ламп.
— Покрасила волосы. Зачем, Милочка? Прежний цвет был исключительный.
Правда же, Бонни? Мы даже решили, что из-за волос ты похожа на Брижит Бардо
в молодости.
Я с тревогой взглянула на Джонатана. Он, улыбаясь, положил руку на мою
талию.
— По мне, она выглядит восхитительно, что бы ни сотворила с волосами.
Да, кстати, гостям представляйте ее
Мелисса
, не
Милочка
, хорошо?
Бонни наклонила голову набок.
— А, ясно. Милочка — твое любовное прозвище, верно?
— Угадала, — поспешила ответить я, не желая, чтобы за меня весь вечер
говорил Джонатан. — Как я называю Джонатана — секрет.
Бонни разразилась звенящим смехом.
— С вами не соскучишься! Скорее берите по бокальчику. — Она сделала
знак официантке, что курсировала с уставленным бокалами подносом, взяла один
и протянула Джонатану. — Тебе белое сансерское, как всегда. А ты что
предпочитаешь, Мелисса?
Я снова взглянула на Джонатана. В эту минуту к нему подошли два приятеля, и
все трое принялись похлопывать друг друга по спине.
— Добро пожаловать домой! — проорал один. — Как твои зубы после года в
Лондоне? Еще на месте?
— Я бы выпила минеральной воды, — твердо произнесла я.
Если уж хочешь произвести должное впечатление, держи себя в руках.
— Может, лучше шампанского? Сегодня мы отмечаем возвращение Джонатана —
не грех немного расслабиться! И твой приезд тоже, — торопливо прибавила
Бонни.
Я взяла с подноса бокал шампанского. Долгие колебания человека не красят. И
потом, никто ведь не заставлял меня пить до дна.
— Давай-ка подыщем тебе компанию, — сказала Бонни, обводя зал взглядом.
Гостей собралось человек тридцать—сорок — жалкая горстка для столь огромной
гостиной. Как и в прежней квартире Джонатана, тут тебя сплошь окружали
деревянные панели и светильники, однако здешняя обстановка больше тяготела к
минимализму. — Мы тут все близкие друзья. Есть и несколько новых людей —
чтобы немного разнообразить компанию. Пожалуйста, чувствуй себя как дома!
Другая миниатюрная официантка, возникнув у хозяйки за спиной, будто из-под
земли, что— то шепнула ей на ухо.
— Что значит
впали
? — потребовала Бонни. — Речь о закусках! — Она
снова повернулась ко мне и сверкнула белоснежной улыбкой, однако по
выступившим жилам на ее шее я сразу поняла, что ей не до любезностей. —
Возникла небольшая проблема с закусками. Это сюрприз для вас с Джонатаном. Я
на минутку отлучусь, прости.
Она поспешила прочь, сопровождаемая облаком
Шанель
.
По счастью, я не из тех, кто на вечеринках жмется по углам, потому тут же
осмотрелась, ища, с кем бы поболтать. Если открыто человеку улыбнешься, он
сам подойдет и придумает, о чем заговорить.
Не успела я выбрать, кому могла бы поведать, что думаю о местном климате,
когда мое внимание привлекла беседа прямо у меня за спиной.
Впрочем, беседой такое не назовешь. То была тщетная попытка одной дамы
вытянуть слово— другое из невообразимо угрюмого мужчины.
Тип был с головы до пят в черном, глаза прятал под солнцезащитными очками и
жутко хмурил брови. Бедная женщина лезла из кожи вон, дабы разговорить его,
а мистер Сумрачность молча поглощал камберлендские сосиски, будто на
конкурсе
кто быстрее съест
, потом шпажкой для закусок ковырялся в зубах.
Полный придурок.
— Значит, вы англичанин, — произнесла женщина.
Угрюмый замычал в ответ.
— Здорово! — воскликнула дама. — С радостью пожила бы в Великобритании!
Удивительная страна!
— Думаете?
— О да! Тони Блэр! Полностью поддерживаю его выступления за
справедливую торговлю.
Боже мой, подумала я. Пыл бедняжки скоро иссякнет, раз речь уже зашла о Тони
Блэре. Человек в черном на миг отвлекся от столика с закусками.
— Блэр — долбаный кретин.
Дама отступила на шаг назад.
— Серьезно? Вы, правда так считаете?
Я прищурилась. Может, мне изменяла память, но неожиданно возникло ощущение,
что мы с этим парнем уже встречались. Наверное, на эту мысль меня навело
слово
долбаный
: его употребляли британцы особого склада, с какими я
сталкивалась едва не каждый день.
Нет, он определенно кого-то напоминал— Я принялась листать воображаемую
записную книжку. Кто этот ненормальный? Мой бывший клиент? Или однокурсник?
— А его болтливая дура жена?
Хоть на нем и были очки, я сразу поняла, что он закатил глаза.
— Чери? Ну, зачем вы так? Неужели...
— Защищаете ее? Да вы в своем уме? — перебил даму угрюмый. — Ну и
странный же вы народ, американцы!
Поклонницей Чери Блэр я отнюдь не была, но предполагалось, что вечеринка
посвящена Джонатану и мне, потому я просто не могла себе позволить простоять
в сторонке, видя, как этот щут, позорит честь нашей родины.
Я уже сделала шаг, готовясь подключиться к беседе, когда услышала новую
реплику придурка-соотечественника:
— Настоящие? — спросил он, кивнув на грудь собеседницы.
— Что, простите? — Ошарашенно спросила она.
— Буфера настоящие?
Болван снова кивнул, словно непременно хотел услышать ответ на вопрос и даже
не думал клеиться к даме.
Та без слов прижала руку к ложбинке между грудей.
— Не пони...
Моему терпению настал предел — я больше не могла молчать.
— Он о жемчуге! Ха-ха! О бусах. Выразился на английском просторечии:
буфера, буфы, бусы...
— На мне нет жемчуга, — холодно заявила дама. — Ожерелье из сапфиров.
Я взглянула на ее шею. В самом деле. Стоила побрякушка, ей-богу, как три
квартиры.
— И, правда! Какая прелесть! В общем, он имел в виду бусы.
Мгновение-другое царило молчание. Его прервал пошлый смешок.
— Ага! Как же! Бусы из жемчуга!
Я метнула в грубияна убийственный взгляд, и он тотчас умолк.
— Языковые особенности порой весьма забавны. — Дама высокомерно посмотрела
на англичанина. — А я было подумала, вы потеряли всякий стыд. Не возражаете,
если я вас оставлю? Возьму еще бокальчик вина.
Она произнесла это таким тоном, как если бы сказала: знать тебя больше не
желаю, хам!
— У вас еще целых пол-бокала, — отметил угрюмый.
Американка растерянно взглянула на бокал, потом снова на собеседника.
— Хочу чего-нибудь покрепче. — Она одарила меня ледяной улыбкой. — С
вашего позволения.
Я посторонилась, давая ей дорогу, и тут поняла, что обрекла себя на общение
тет-а-тет с отъявленным невежей. Теперь он тоже ко мне присматривался, будто
вспоминал, где мы встречались.
Я напрягла память. Откуда я могла его знать? Очень мешали очки, но эта копна
темных волос, худоба, голос...
— Мы не знакомы? — беспардонно потребовал грубиян, снимая очки. Я вмиг
его узнала.
Годрик Понсонби. Или, как его именовали в ту пору, когда около полугода я
знала его в девяносто четвертом, Годрик Эх.
К моим щекам прилила краска и бросило в жар.
Было время, мы с Годриком. Эх строили друг другу глазки; хуже того, на
вечеринке после постановки
Сна в летнюю ночь
тайно целовались Нам
приходилось приглашать в школьный театр ребят из ближайшей школы для
мальчиков. Из числа добровольцев Годрик был едва ли не самый артистичный. Я
не играла — на мне лежала ответственность за костюмы, но хлопот тоже
хватало. На мальчишечьих камзолах постоянно расходились швы, и мне
приходилось подлатывать их прямо на актерах. Чаще всего рвались костюмы
Годрика. К тому же на ряд материй у него была аллергия. В общем, к
заключительному вечеру мы настолько сблизились, что без объятий и поцелуев
просто не обошлось бы.
Я поежилась. Даже в те далекие дни мне доставало ума сообразить, что я не
первая, кого лапает хмельной Годрик. Эмери, что как раз пылала страстью к
актерству — и умела поводить бровями точь-в-точь как Имоджен Стаббс, —
играла в спектакле главную роль. Ребята ходили за ней по пятам, как стая
гусей. До сих пор подозреваю, что она и Годрику вскружила тогда голову, и в
последний вечер он просто утешился: налакался пунша и потискал у шкафа меня.
Впрочем, впечатление осталось бы довольно приятное, если бы чуть погодя пунш
не хлынул из Годрика обратно и он не облевал стул в столовой, а завхоз не
велела мне сопровождать несчастного актера (который, кстати, весь вечер
ходил в узком трико, потому мне и запомнились, его, э-э, размеры) до
ближайшей больницы. После мы больше ни разу не виделись.
Годрик явно тоже меня узнал и, по-видимому, мысленно совершил подобное
путешествие в прошлое.
Я задумалась: хватит ли ему смекалки не признаваться, что мы знакомы? Не
глупо ли вспоминать о юношеских поцелуйчиках и блевотине столько лет спустя,
на вечеринке в Манхэттене?
— Мелисса? — Годрик пристальнее на меня уставился. — Дынька?
Я сделала вид, что последнего слова не расслышала. Чудесно. Теперь никуда не
денешься.
— Да. Привет!
— Не узнаешь меня?
Годрик был все тот же — мрачный и хронически стыдливый. Теперь до меня
дошло: он неумышленно обидел женщину. Уверенно держаться в обществе Годрик
просто не умел. В те дни, когда я сидела за кулисами с иглой и ниткой
наготове, сделала удивительное открытие: актеры нередко народ застенчивый.
Стеснительность Годрика не знала границ.
Впрочем, это не оправдывало его грубости. Разумеет
...Закладка в соц.сетях
