Жанр: Мемуары
Скрещение судеб
...на, конечно, не
запаслась!). А мимо по дороге, поднимая пыль, проходили красноармейцы, а вечером
по той же дороге, поднимая пыль, возвращалось с пастбища стадо.
И ни одной близкой души, никого... А когда встанет река, так и вовсе они с Муром
будут отрезаны от всего мира в этом заваленном снегом, забытом богом городишке!
И вся надежда у Марины Ивановны была на Чистополь. И она ждала телеграммы от
Лейтес и не дождалась, сама отправилась в
Чистополь.
Флора Лейтес, жена писателя Лейтеса, еще в июле эвакуировалась в Чистополь и
потом устроилась там в детском интернате воспитательницей. А в те дни, когда
Марина Ивановна плыла в Елабугу, пионерский лагерь и детский сад
Литфонда, которые находились в Берсуте в летнем помещении какого-то дома отдыха,
начали перевозить на зиму в Чистополь. Школьникам первого сентября надо было
идти в школу, и для них-то и был организован этот интернат. Бер-сут находился
между Чистополем и Елабугой, и добраться до него можно было только пароходом. Из
дневника Мура явствует, что Лейтес села на пароход
Советская Чувашия
в
Чистополе и направлялась в Берсут. Это была красивая брюнетка с лицом Ревекки,
очень общительная, непосредственная, молодая. Она знала наизусть массу стихов,
была знакома со всеми поэтами, писателями, и с Маяковским, и с Асеевым,
пользовалась большим успехом, все за ней ухаживали, включая самого Фадеева.
Знала она и стихи Цветаевой и любила их. И конечно же, услышав, что на пароходе
находится Марина Ивановна, она не преминула с ней познакомиться. И там, на
пароходе, конечно, зашел разговор и об Асееве, который в Чистополе, и о том, что
Марине Ивановне тоже лучше было бы поселиться в Чистополе,
где все
, и Флора
дала ей свой адрес, и они договорились, что в случае чего Марина Ивановна ей
телеграфирует.
И Марина Ивановна в первый же день своего пребывания в Елабуге, сраженная этой
Елабугой, дала ей телеграмму.
Но когда теперь, спустя почти 40 лет, Флора рассказывала мне о своей встрече с
Мариной Ивановной, она напрочь забыла и о поездке своей на
Советской Чувашии
,
и о том, что именно там, на пароходе, она и познакомилась с Мариной, о чем
записал Мур в своем дневнике, и о телеграмме, которую она получила из Елабуги, о
которой опять же пишет Мур в дневнике. Флора уверяла меня (а я тут же все
записала с ее слов), что познакомилась она с Мариной Ивановной уже в самом
Чистополе в вестибюле интерната.
В вестибюле стояла какая-то женщина в коричневом костюме, в коричневом
беретике, и Флора пробежала мимо, не обратив на нее никакого внимания, но кто-то
сказал ей: А ты знаешь, кто это такая стоит?
— Кто?
— Это Марина Цветаева
.
Флора так была удивлена и обрадована, что тут же бросилась к этой женщине и,
схватив ее за руку, воскликнула: Это правда, вы действительно Марина Цветаева?
Марина Ивановна, несколько оторопев, ответила: Да, я Цветаева
.— Боже мой, как
я счастлива вас видеть
.— Я не думала, что меня здесь знают
,— сказала Марина
Ивановна. Как вас могут не знать, вас все знают!
— говорила Флора и стала
читать ей кусок из Поэмы Конца
, но ее остановил странный тяжелый взгляд Марины
Ивановны,
и, смутившись, она оборвала на полуслове. Мне очень плохо,— сказала Марина
Ивановна,— я не могу жить в Елабу-ге...
— Вам надо жить в Чистополе, с нами,
вам будет здесь хорошо
,— говорила Флора. Но здесь мне негде жить, здесь нельзя
достать комнату
,— сказала Марина Ивановна. Вы будете жить у меня, я на работе
с восьми утра до девяти вечера, прихожу только ночевать. Вам у меня будет
удобно
.— Но надо, чтобы здесь разрешили жить
,— сказала Марина Ивановна
безнадежно. Я пойду к Асееву, он устроит. Ведь главное — комната. Вы завтра
можете зайти? Я сбегаю к нему до работы
.— Могу
,— сказала Марина Ивановна и,
попрощавшись, ушла.
Только потом Флора опомнилась, что она не спросила, где Марина Ивановна
остановилась, есть ли ей где ночевать, и не пригласила ее к себе.
Утром до работы Флора побежала к Асееву. Оксана мыла пол и не хотела ее пускать
и сердилась, что та явилась в такую рань, но Флора объяснила, что ей надо к 8
часам на работу и что из Москвы эвакуировалась Марина Цветаева. Ну что из того,
что Марина Цветаева?!
— недовольно сказала Оксана, но все же к мужу ее пустила.
Флора, волнуясь, стала рассказывать Асееву о том, что Марину Ивановну
эвакуировали в Елабугу и что нужно ей разрешить жить в Чистополе. Но здесь
негде жить,— сказал он,— вы сами знаете, все забито, здесь больше не
прописывают
.— Комната есть, она может жить у меня,— сказала Флора,— я целый
день на работе, нужно только разрешение на прописку!
Флора говорила, что Асеев
обещал поставить вопрос на заседании президиума или правления Союза, которое
должно было состояться в ближайшие дни.
После разговора с Асеевым Флора пришла в интернат, где ее уже ждала Марина
Ивановна. Они договорились, что та приедет из Елабуги такого-то числа. Флора
предложила ей пожить у нее, но Марина Ивановна сказала, что она торопится, ее
ждет сын, она боится оставлять его надолго.
Когда Флора пришла за ответом к Асееву, тот сказал: Постановили, что Цветаева
должна жить там, куда ее направил Союз. Я ничего сделать не мог
,— и развел
руками.
В назначенный день из Елабуги приехала Марина Ивановна, и, когда Флора ей все
сказала, у Марины Ивановны было такое отчаяние в глазах, что вынести ее взгляд
было невозможно, и Флора чуть не расплакалась. Она пыталась ее утешить, говоря,
что не все еще потеряно, что можно написать
в Москву, но Марина Ивановна только безнадежно махнула рукой и ушла.
Флора так расстроилась, что опять не спросила, где та остановилась. *
Вот и весь рассказ Флоры. В нем не все точно. Во-первых, Марина Ивановна в
Чистополе была всего один раз и не ездила в Елабугу и обратно, а во-вторых,
Марина Ивановна была в дружеских отношениях с Асеевым и, приехав уже в
Чистополь, сама могла к нему обратиться, что, между прочим, и сделала. Она
пришла к нему, и это подтвердила мне Оксана.
Но Флора действительно была у Асеева, чтобы прописать Марину Ивановну в своей
комнате, об этом я слышала от многих, кто жил в то время в Чистополе. И Асеев
действительно поставил вопрос о прописке Марины Ивановны на правлении Союза.
В Чистополе был как бы филиал Московского отделения Союза писателей, так
называемый президиум Союза, или правление Союза, возглавляемое в те дни
Треневым, Асеевым и еще кем-то.
Был и совет эвакуированных — выборная организация, которая помогала писателям в
их устройстве. В этот совет входили поэт Петр Семынин, критик Вера Смирнова и
другие. Был еще и совет жен писателей, и совет этот возглавляла жена Фадеева,
молодая тогда еще актриса МХАТ Ангелина Степанова.
Фактически писатели как бы самоуправлялись в Чистополе, и местные власти никаких
препятствий им ни в чем не чинили и во всем шли навстречу. И если президиум или
совет решал, что того или иного писателя надо прописать в Чистополе, то горсовет
тут же прописывал, тем более, что председателем горсовета, по словам всех, была
хорошая, добрая женщина.
На том заседании президиума, где решался вопрос о прописке Марины Ивановны,
выступил против нее Тренев, драматург, тоже, как и Асеев, Сталинский лауреат,
орденоносец, автор пьесы
Любовь Яровая
. Тренев произнес, говорят, погромную
речь: Цветаева эмигрантка, муж ее был белогвардейцем, и ей не место в среде
советских писателей.
Таким образом, еще до приезда Марины Ивановны в Чистополь ей было отказано в
праве проживать там, и Флора Лейтес после разговора с Асеевым собиралась послать
ей об этом телеграмму в Елабугу. Но на почте она встретилась с Лидией Корнеевной
Чуковской, которая и там, в Чистополе,
вела свой дневник. Услышав от Флоры о содержании телеграммы, Лидия Корнеевна
посоветовала не сообщать об отказе, вот почему Марина Ивановна и не получила
ответа от Флоры.
Но, приехав в Чистополь, Марина Ивановна могла прежде всего разыскать Флору,
чтобы выяснить, что произошло и почему та ей ничего не ответила. Их встреча
действительно могла произойти в вестибюле интерната, так запомнившегося Флоре. И
когда Флора сказала Марине Ивановне, что ей отказано в прописке, то у той могло
быть такое отчаяние в глазах, что Флоре трудно было вынести ее взгляд.
Память, увы, несовершенный аппарат и часто, воспроизводя пережитое, помимо нашей
воли искажает схему событий, выхватывая из запасника не те декорации, а из
забитых до отказа кладовых — обветшалую бутафорию не тех дней, и, расставляя все
заново, заставляет нас уверовать, что было именно так, как представляется
теперь, а не так, как было на самом деле! И только документы и записи, сделанные
в те, давно погребенные дни, могут помочь восстановить подлинную картину.
Потому-то мне и пришлось, насколько это было возможно, уточнить рассказ Флоры. И
потом Флора еще смолоду была очень милой выдумщицей, фантазеркой, и ей могло
вообразиться, что такой именно
вариант знакомства
с Мариной Ивановной в
вестибюле интерната более, так сказать,
литературен
! А может быть, она и
правда забыла про пароход да про телеграмму, которую не послала...
Марина Ивановна уехала из Елабуги 24 августа в 2 часа дня; стало быть, где-то к
ночи или на рассвете — колесные пароходы тащились медленно — она прибыла уже в
Чистополь и находилась там 25-го и 26-го, а 27-го отбыла обратно. Нет точных
сведений, когда уходили пароходы из Чистополя на Елабугу: кто говорит утром, кто
— днем, кто — вечером, а может, и не один пароход был.
За те дни в Чистополе она успела со многими встретиться, ко многим зайти,
Чистополь не так уж велик, чуть побольше Елабуги, и все, хотели того или не
хотели, но сталкивались друг с другом натмтачке в центре города, где размещались
учреждения и магазины. К сожалению, о пребывании Марины Ивановны в Чистополе нам
столь же мало известно, как об ее елабужских днях, ибо все уже, почти все, с кем
она виделась там, отбыли в иной мир...
Раза два-три Марина Ивановна заходила к Берте Горелик, вернее к Елизавете
Эмильевне Бредель, с которой Берта
жила в одной комнате. Берте не удалось вернуться в Москву, вышло
постановление, что с маленькими детьми въезд в Москву запрещен, и ей пришлось
задержаться в Чистополе и работать в больнице. Марина Ивановна спрашивала Берту,
поможет ли она ей устроиться сиделкой или санитаркой, если ей разрешат прописку
в Чистополе. Берта понимала, что ни сиделкой, ни санитаркой с нервами Марины
Ивановны нельзя работать, но говорила, что работа ей может найтись. Марина
Ивановна показала Берте целый ворох дивной французской шерсти, которую она
привезла с собой, и сказала, что ей нужны 150 рублей. Берта уверила ее, что
шерсть стоит гораздо дороже, а 150 рублей она ей может дать и, когда найдется
покупатель на шерсть, Марина Ивановна вернет ей деньги. Но та отказалась брать в
долг. С Бредель Марина Ивановна опять говорила по-немецки, как и на пароходе, и
это тревожило Берту: она боялась, что хозяйка, узнав, что Бредель немка, погонит
их с квартиры, так как муж ее был убит немцами в первые же дни войны. И когда
хозяйка спросила Берту:
Они что, из жидов будут?
— про Марину Ивановну и
Бредель, то Берта поспешила ответить:
Да, да, из жидов!
А их просила говорить
по-русски. Но ни о каких делах Марины Ивановны в Чистополе, ничего об ее
хлопотах Берта не помнит, да может быть, при ней и разговоров на эту тему не
было, она ведь целый день проводила в больнице и домой только забегала и видела
Марину Ивановну мельком.
Была Марина Ивановна и у Асеева. На заседание совета эвакуированных, куда она
обратилась за помощью и где снова решался вопрос о ее прописке, он не пришел, но
прислал письмо, в котором поддержал ее.
Встретилась Марина Ивановна и с Алперс. Та рассказывала, что стояли они,
несколько жен писателей, в том числе Сельвинская и Савинкова, на улице вечером и
обсуждали, как им лучше организовать на общественных началах столовую для
писателей и их семейств. Быт в Чистополе был очень сложный, трудный, продукты на
базаре дороги, и такая столовая могла бы облегчить жизнь писателям. А те же
продукты, закупленные коллективно, могли бы обходиться несколько дешевле. Жены
писателей решили по очереди готовить, подавать, убирать в столовой. Требовалось
только помещение и разрешение горисполкома. В эту их затею Алперс и посвятила
проходившую мимо Марину Ивановну. Та живо заинтересовалась столовой и сказала:
— А я буду судомойкой!
— Ну зачем же судомойкой? — возразила Сельвинская.— Может, мы буфет организуем,
можно в буфете.
— Нет-нет, это я не сумею! Я тут же просчитаюсь... Быть может, именно об этой
мифической
литфондовской
столовой она и говорила потом Сикорской, что собирается там работать. Была
Марина Ивановна у Веры Смирновой, возглавлявшей совет эвакуированных, и передала
ей заявление:
В Совет Литфонда.
Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую
Литфонда.
М. Цветаева 26-го августа 1941 г.
Столовая, в которой зимой 1941 года будут кормиться писатели, откроется, когда
Марины Ивановны давно уже не будет в живых...
Петр Андреевич Семынин, член совета эвакуированных, занимавшийся в этом совете
квартирными делами, не помнил, чтобы на том заседании, где решалась судьба
Марины Ивановны, шел разговор о работе: говорилось о прописке, о разрешении жить
в Чистополе. Он помнил, что выступил критик Дерман, друг Паустовского, который
очень хорошо охарактеризовал Марину Ивановну и говорил о значении ее как поэта.
Выступила в поддержку Марины Ивановны и Вера Смирнова. Асеев прислал хорошее
письмо, и письмо это зачитали. И сам Семынин тоже выступил за Марину Ивановну. И
только Тренев снова произнес погромную демагогическую речь, поминая и
арестованного мужа, и дочь, и эмигрантское прошлое Цветаевой. Но собрание было
на стороне Марины Ивановны, и все было решено голосованием. Положительно!
И есть еще одно очень ценное для нас свидетельство о том чистопольском дне, 26
августа, свидетельство, которое положит конец всем вымыслам, столь охотно
измышляемым,— это дневник Лидии Корнеевны Чуковской.
Она шла по улице, когда к ней подбежала незнакомая девушка, по-видимому, дочь
кого-то из писателей, и взволнованно сказала, что в помещении парткабинета
сейчас решается судьба Цветаевой, решается вопрос о прописке ее в Чистополе, что
Цветаева в отчаянии. И девушка умоляла Лидию Корнеевну бежать туда и помочь
Цветаевой. Лидия Корнеевна не была ни членом совета эвакуированных, ни членом
Союза писателей, она эвакуировалась как дочь Кор-нея Ивановича Чуковского, но
она поспешила в горсовет,
не понимая, чем она может помочь Марине Ивановне, с которой только недавно
познакомилась.
В горсовете в коридоре стояла, прижавшись к стене, совершенно серая, еле
державшаяся на ногах Марина Ивановна, стояла перед закрытой дверью, на которой
было написано:
Парткабинет
. За дверью слышались голоса. Пока Лидия Корнеевна
успокаивала Марину Ивановну, из комнаты, где шло заседание, вышла Вера Смирнова
и сказала Марине Ивановне, что ей незачем волноваться, что все в полном порядке,
прописка ей обеспечена, все решено большинством голосов. Она посоветовала пойти
сейчас же на улицу Бутлерова, где есть свободные комнаты, договориться с
хозяйкой и снять комнату — председателю горсовета Тверя-ковой нужно сразу дать
адрес, тогда она тут же пропишет. И еще Смирнова сказала, что на место судомойки
в будущей столовой подано много заявлений, но она сделает все, что от нее
зависит, чтобы место судомойки было предоставлено Марине Ивановне.
Лидию Корнеевну удивило, что Марина Ивановна вроде бы вовсе и не обрадовалась
благополучному исходу
дела.
— И стоит ли искать? Все равно ничего не найду. Лучше уж я сразу отступлюсь и
уеду в Елабугу.
— Да нет же! Найти здесь комнату совсем не так уж трудно. ,
— Все равно. Если и найду комнату, мне не дадут работы. Мне не на что будет
жить
.
И она даже и не хотела идти искать, но потом согласилась, но только вместе, и
они пошли, и по дороге зашли к Татьяне Алексеевне Арбузовой, которая жила в
Чистополе со своим больным мужем кинодраматургом Михаилом Яковлевичем Шнейдером.
Татьяна Алексеевна рассказывала мне, что, когда вошла Марина Ивановна, она мыла
пол и та сказала ей:
— Давайте я домою, я умею это делать!
Татьяна Алексеевна была рада приходу Марины Ивановны, и Марина Ивановна сразу
оттаяла, отошла от забот своих, неурядиц, страхов и, попав в родную стихию, в
литературную среду, заговорила о книгах, стихах... И когда Лидия Корнеевна
заторопилась домой к детям, Марина Ивановна попросила ее по дороге отправить
телеграмму Муру.
И в дневнике Мура значится, что он ночью получил эту телеграмму.
Татьяна Алексеевна сразу договорилась с Мариной Ивановной,
что та останется у них ночевать, а утром она сама найдет комнату
поблизости от себя, она всех тут знает в округе, и Марина Ивановна согласилась
было и обещала вечером читать стихи, но потом вдруг вспомнила, что ей надо
обязательно повидать кого-то в общежитии (нечто вроде гостиницы для приезжих
писателей), и ушла, сказав, что обязательно вернется. И не вернулась...
А на другой день узнали, что она ночевала в общежитии и наутро уехала в Елабугу,
решив привезти сына в Чистополь и вместе с ним искать комнату.
26-м помечено заявление в Литфонд. 26-го ночью Мур получает телеграмму. Стало
быть, заседание совета эвакуированных происходит 26-го. И 26-го Марина Ивановна
была у Арбузовой, а 27-го уплыла в Елабугу. С кем она еще встречалась в
Чистополе? Кто были те, к кому она ушла от Арбузовой? Почему не вернулась, хотя
обещала? Устала, заговорилась или читала стихи там, в другом месте, и последний
раз взбиралась на свои Эвересты?!..
...На пристани она встретила Лизу Лойтер. Была такая пианистка, аккомпаниатор,
музыковед, тогда жена поэта Ильи Френкеля. Она работала в Чистополе в детском
интернате, где у нее находилась дочь. Марина Ивановна подошла к Лизе, когда та
стояла в очереди в кассу, и попросила купить билет.
— Я вижу, вы интеллигентный человек, пожалуйста, не откажите купить мне билет до
Елабуги, здесь столько пьяных, а я очень боюсь пьяных...
Лиза Марину Ивановну не знала, та ей представилась. Ей показалось, что Марина
Ивановна была голодна, что ей надо было дать кусок хлеба, но у Лизы с собой был
только арбуз, и они съели его, сидя на скамеечке на берегу. С Лизой был мальчик
— Юра Барт, она везла его в Казань: в потасовке он налетел на стеклянную дверь,
поранив лицо, и его надо было срочно показать врачу-специалисту.
Пока ждали пароходов, разговорились. Лизе запомнилось, что Марина Ивановна
страшилась зимы, зимнего быта, говорила о зиме, поеживаясь, словно бы ей от
одних только мыслей уже становилось холодно. Как напастись дров на всю зиму и
чем заработать на эти дрова... Она ничего не умеет делать, у нее нет никакой
профессии, она только умеет каждый день сидеть за столом, можно и не за столом,
за любой доской, можно и на подоконнике, только бы писать, это ее единственная
работа, но работа эта теперь никому не нужна... Говорила о сыне, он стал совсем
взрослым, а она
318
никак не может привыкнуть к тому, что он уже вырос!.. Он очень красивый, на него
уже заглядываются молодые бабы, здесь столько молодых баб без мужиков... Дети
вырастают и уходят, так, конечно, должно быть, таков закон жизни, но
несправедливый закон! Это больно...
Запомнилась еще фраза: человеку, в общем-то, нужно не так уже много — всего
клочок твердой земли, чтобы поставить ногу и удержаться... Только клочок твердой
земли, за который можно зацепиться...
Лиза мне говорила, что, по ее впечатлению, Марину Ивановну не очень-то радовала
перспектива переезда в Чистополь, она скорей была растеряна, но они не успели
толком поговорить, разговор шел вразброс, да и забылось многое. Подошли
пароходы, они разъехались. Лизе с Юрой Бартом надо было в Казань, Марине
Ивановне в Елабугу.
И опять этот запоздалый мучительный всхлип: если бы знать! Может, надо было
сказать то-то и то-то, может, надо
было...
Лиза Лойтер, по-видимому, была последней, с кем общалась Марина Ивановна в
Чистополе, а для меня последним человеком, беседовавшим с ней...
Дальше я располагаю только выписками из дневника
Мура.
28-го Марина Ивановна вернулась из Чистополя.
29-го решено, что 30-го они переберутся в Чистополь, где нет ничего конкретного,
но обещают.
30-го утром Марину Ивановну навестили писательницы Саконская и Ржановская и
отговорили ее ехать в Чистополь, ибо здесь, в Елабуге, есть верная работа, и
Марина Ивановна по их совету пошла узнавать про эту работу в огородном
совхозе...
29-го решает ехать, 30-го — не ехать, а 31-го...
Но почему именно 31-го? Почему ни днем раньше, ни днем позже? Значит все же чтото
должно было случиться в то утро или накануне, что-то непоправимое, тяжкое,
что переполнило чашу, что послужило толчком? Что это было? И поныне, спустя 40
лет, все еще раздаются эти недоуменные вопросы.
А может, ничего и не произошло ни в то утро, ни за день, ни за два? Может, все,
что могло произойти, произошло уже
значительно раньше?
А что, собственно говоря, произошло тогда, 28 декабря 1925 года, в ленинградской
гостинице
Англетер
, что могло заставить Есенина просунуть голову в петлю
именно там
и в тот день? Разве не могло это случиться вчера, завтра и вовсе не в
Ленинграде, а в каком-нибудь другом городе, в другой гостинице, в Киеве,
например, Одессе или в Харькове?! Разве не было это обусловлено ходом всей его
жизни: его бесприютностью, неприкаянностью, сиротством; вечными скитаниями; что
ни неделя — иной город, иная гостиница, иной номер, иная или все та же компания
собутыльников, которая везде и всюду настигала его, и он не мог от нее
оторваться...
А Маяковский?! Лиля уверяла, что, будь она тогда в Москве, а не за границей,
этого бы не случилось, она сумела бы удержать Владимира Владимировича. Ну, было
бы не 14 апреля, а 23 июля или 2 октября, было бы другое число, другой день,
другой месяц, может быть, даже другой год, но все равно было бы... Она сама
говорила, как часто Маяковский возвращался к теме самоубийства, и был даже
случай, когда он позвонил ей и сказал, что он решил покончить с собой, и она
гнала извозчика, чтобы успеть к нему, и успела и застала его в полной
прострации: он сознался, что револьвер дал осечку...
Самоубийство
не там, где его видят, и длится оно не спуск курка...
— говорила
Марина Ивановна.
Может, в то утро 31 августа и было всего лишь то, что Мура не было дома. И,
вообще, что она осталась одна в той неприютной елабужской избе, где всегда за
перегородкой, за занавеской возилась хозяйка, или хозяин что-то делал, или
вертелся под ногами их маленький внук. С того самого дня, как она бежала от
бомбежек из Москвы с Покровского бульвара — на пароходе, в общежитии, в этой
избе, в чистопольских чужих комнатах,— она всегда была не одна, все время на
людях, посреди той людной пустоши, а тут вдруг одна, и случай такой мог
подвернуться не скоро, и это — судьба... И был еще крюк, тот крюк или гвоздь,
вбитый в сенях в потолочную балку, и, может, даже второпях ей не надо было его
искать, может, она приметила его еще раньше...
Никто не видит — не знает,— что
я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк- Я год примеряю — смерть..
— это
записала она в своей тетради осенью 1940-го — значит, с Болшево... Но еще до
Болшево, еще тогда, в Париже, когда она стояла в церкви на панихиде по
Волконскому и плакала, и к ней никто не подошел, и все проходили мимо... — она
сказала Слониму:
— Я хотела бы умереть, но приходится жить ради Мура.
А ступив на борт советского парохода, увозившего ее из Гавра в Россию, она
поняла, что погибла, что это конец...
— Мне в современности места нет\
Земля не вмещала... Не было места там, в эмиграции, за рубежом, но не было места
и здесь!..
Всю жизнь с протянутой рукой, топча свою гордость, прося подаяния! Там, у тех
меценатов — Цейтлин, Андрон-никовой-Гальперн, чешское пособие Масарика. Здесь —
Литфонд, Союз писателей! Прописка, курсовка, жилье, крыша над головой. Никто не
догадается, никто не поможет, никто сам не подаст...
— Бог все меня испытывает — и на высокие мои качества: терпение мое. Что Он от
меня хочет?
— Жизнь, что я видела от нее кроме помоев и помоек... Это сказала она там, в
эмиграции, а что же она могла
сказать здесь, в России, теперь, в 1941-м?! Когда у нее отняли семью, когда она
не знала, что с ней будет завтра, когда она не имела постоянного места
жительства, когда она всюду бывала прописана временно\
— С переменой мест я постепенно утрачиваю чувство реальности: меня — все меньше
и меньше, вроде того стада, которое на каждой изгороди оставляет по клочку
пуха...
И, между прочим, всю жизнь, как назло, как в насмешку, никакой определенности,
никакого — securite *! С места на место — Россия, Чехия, Франция! Сколько одних
деревень сменила она под Прагой — Мокропсы, Мокропсы Дольние, Мокропсы Горние,
Иловиши, Вшеноры и прочие, прочие. А в Париже — из одного рабочего предместья, с
одной окраины на другую в поисках все более дешевых, все более доступных
квартир. Сколько разных адресов стоят на ее письмах! А здесь, в Москве,—
Болшево, Мерзляковский, Голицыне, Мерзляковский, улица Герцена, Мерзляковский,
Покровский бульвар. И дальше — Елабуга, неведомая, дальняя, устрашающая...
И она стронется с Покровского бульвара, уже полностью утратив чувство
реальности, несясь навстречу своей гибели в ка
...Закладка в соц.сетях
