Жанр: Мемуары
Скрещение судеб
...звавший эти стихи формалистичными — просто бессовестный!...
У Мура в дневнике есть запись:
Те стихи, которые мать понесла в Гослит для ее
книги, оказались неприемлемыми. Теперь она понесла какие-то другие стихи — поэмы
— может, их напечатают. Отрицательную рецензию на стихи матери дал мой
голицынский друг критик Зелинский. Сказал что-то о формализме. Между нами
говоря, он совершенно прав, и, конечно, я себе не представляю, как Гослит мог бы
напечатать стихи матери — совершенно и тотально оторванные от жизни и ничего
общего не имеющие с действительностью
.
Бедный Мур, его то и дело бросает из жарко натопленной комнаты — в прорубь, под
лед, вниз головой! То такие восторженные отзывы о стихах матери, такие похвалы,
так высоко возносят ее, а то одним словом формализм — сметают все!.. Он понимает
— мать поэт божьей милостью, но стихи ее
ничего общего не имеют с
действительностью
: ни там, в Париже — с той действительностью, ни здесь, в
Москве — с этой действительностью... Он читает стихи других, которые печатаются
здесь, и понимает — мать не напечатают! Но он так хочет верить, что напечатают
(помимо всего прочего — от этого зависит и их с матерью материальное
благополучие!), и так хватается за эту надежду и верит тем, кто хвалит, кто
говорит, что напечатают, и в то же время — как могут напечатать, когда стихи
тотально оторваны от жизни
, когда стихи не о том — о чем надо].. Его как
маятник качает из стороны в сторону, и пойди тут разберись, когда тебе всего
шестнадцать лет! Когда так хочешь не отстать от века и быть с временем
накоротке!.. И может, он тоже какой-то не очень осторожной фразой ранит мать, а
может, она читает его дневник?! Она знает — придет время,
и все встанет на свои места, и Мур все правильно оценит, но это опять же
будет завтра, без нее...
Какие другие стихи, поэмы Марина Ивановна понесла в Гослит? Сведений об этом
нет. Мне помнится, она хотела дать бой за книгу, отстаивать свое право предстать
перед читателем без посредничества Зелинских. Она говорила, пусть дадут ее книгу
читать молодым, они поймут ее, ну пусть хотя бы устроят ей встречу со студентами
Литературного института! Быть может, на эту мысль ее натолкнул вечер, который
был тогда в клубе МГУ 13 января, где выступали со своими стихами Сельвинский,
Кирсанов, Слуцкий, студенты Литературного института. Там, за кулисами, в фойе,
шел разговор о рецензии Зелинского, его ругали, хв а-лили стихи Марины Ивановны,
там, на том вечере, был Мур и Марина Ивановна, и Мур был рад принять сторону
хваливших. Но хвалили-то лишь в кулуарных разговорах...
Была и вторая рецензия на книгу Марины Ивановны, но ни у Мура, ни у Марины
Ивановны в записях о ней не упоминается. Не знала о ней и Аля. А я совершенно
случайно недавно наткнулась в путаных воспоминаниях Мочало-вой на фразу, что
редактором книги был назначен Леонид Иванович Тимофеев и Марина Ивановна
спрашивала у Мо-чаловой, какой он человек.
Я слушала лекции Тимофеева когда-то в Литературном институте и позвонила ему. Он
сказал, что никогда не был редактором книги Цветаевой, но что Гослит просил его
написать рецензию на ее сборник стихов и он написал. Рукописи его отзыва у него
не сохранилось, а может быть, он просто не захотел ворошить старое. Он не помнил
точно, что писал, но книгу не отвергал, он считал, что книга может быть издана.
Он только советовал убрать кое-какие стихи, которые тогда были непроходимы, чтото
советовал переделать, перекомпоновать. Марина Ивановна даже изъявила желание
повидаться с ним и более подробно поговорить. Она тогда встречалась с его
другом, Ярополком Семеновым, и тот привез как-то ранней весной Марину Ивановну к
нему на дачу (Леонид Иванович был больным человеком и чаще всего жил за
городом), но Ярополк не договорился предварительно, и как назло в тот день
Тимофеев читал лекцию в Москве. А потом, позже они уже не успели позкакомшься.,.
Итак, на книгу были две рецензии, и был редактор, некто Мартынов (кто и что он —
узнать не удалось). Книга стояла в плане выпуска 1941 года, но уже в феврале в
письме к Але Марина Ивановна упоминает, что книга чисто лирическая,
а план сильно сокращают и книга может выпасть. Но могли ей и нарочно
говорить о сокращении плана, могли книгу просто из-за перестраховки отложить...
В мае Марине Ивановне все еще не ясна судьба ее книги, и она просит Асеева, с
которым дружит, поговорить в издательстве. С Асеевым считаются, он сталинский
лауреат. Он говорит в издательстве, но с кем? И что говорят ему?! Из дневника
Мура нам известно только, что Асеев советует Марине Ивановне, так как
стихов не
берут
, а ей очень нужны деньги, составить срочно книгу переводов. Книга
переводов сразу получит одобрение, и ей выплатят двадцать пять процентов
гонорара.
Но что означают слова Асеева
стихов не берут
? Сейчас не берут или вообще не
берут?!
Одно мы только знаем — рукопись Марине Ивановне не возвращают, а Марина Ивановна
часто бывает в издательстве, она связана переводческой работой с издательством,
и если бы книга была окончательно зарезана, то ей бы отдали ее папку со стихами.
А ей не отдали, и папка эта, когда уже не будет в живых Марины Ивановны и когда
в октябре немцы будут стоять под Москвой, окажется на Урале — в Красноуфимске,
куда эвакуируют Гослитиздат. Там, в Крас-ноуфимске, в одной из комнат, в углу,
среди сваленных в кучу рукописей, вывезенных из Москвы, будет валяться и папка
со стихами Марины Ивановны с ее правкой!
Подберет эту папку детская писательница Елена Благинина.
На рождество, где-то между 7 и 14 января, Марина Ивановна была у нас на Конюшках
в гостях и шел разговор о книге. Но записи у меня нет, говорится только, что
Тарасенков настроен, как всегда, оптимистично и уверяет, что свет клином на
Зелинском не сошелся и книга обязательно увидит свет, а память подробностей не
доносит. И как же я кляну себя теперь — ведь могла же все записать! Но записала
о другом. В этот вечер Марина Ивановна читала
Поэму Конца
, мою самую любимую
ее поэму. Были Вильмонты. Тогда как-то так повелось — мы к ним, когда у них
Марина Ивановна, они к нам, когда она у нас. Кто-то потушил свет, и комната
освещалась только горящими в камине поленьями. Марина Ивановна сидела на
скамеечке близ огня в сером платье, седая, впрочем, от огня не седая — огневая,
охваченная огненным светом. Подол платья она натянула на колени, колени
обхватила руками, сцепив пальцы мертвой
w
\
хваткой, а сама из кольца своих рук, из платья, из себя, от себя куда-то — туда,
в огонь, в устье камина, в черное жерло трубы...
Не довспомнивши, не допонявши, Точно с праздника уведены...
— Наша улица! — Уже не наша... —
— Сколько раз по ней!.. — Уже не мы... —
— Завтра с западу встанет солнце!
— С Иеговой порвет Давид!
— Что мы делаем? — Расстаемся.
— Ничего мне не говорит
Сверхбессмысленнейшее слово: Рас-стаемся.— Одна из ста? Просто слово в четыре
слога, За которыми пустота...
Как она читала? Не берусь описывать. Я уже говорила, что читала она очень
просто, не заботясь о том, какое производит впечатление. Читала, казалось бы,
для себя, как бы на слух проверяя себя. Одно могу сказать, что чтение ее
производило сильнейшее впечатление, и не только от того, что она читала, но и
как читала. Когда она окончила читать, наступила мертвая тишина и никто не смел
нарушить эту тишину. Нарушила она сама. Достала из сумочки папиросу и, не
позволив дать ей прикурить, взяла из камина щипцами уголек. Поленья в камине
давно осыпались, и над грудой горящих углей колдовало синее пламя.
—
Тишина, ты — лучшее из всего, что слышал
... — промолвила она.— Молчать
рядом, молчать вместе — это больше чем говорить... Как это иногда надо, чтобы
кто-то рядом молчал!..
И снова тишина, и снова никто не смеет ее нарушить, и только отчетливо слышно,
как по паркету барабанят капли воды из перелившихся бутылок, подвешенных по
углам подоконников. Я забыла их опорожнить.
Мур сидел у моего письменного стола, облокотившись на него, подперев голову
кулаком, и, пока мать читала, не отрываясь глядел в камин. Я не раз наблюдала за
ним, когда Марина Ивановна читала стихи — ему было всегда скучно, ему
приходилось по многу раз слушать одно и то же, она ведь с детских лет водила его
всюду за собой. Он обычно старался уткнуться в книгу, в журнал, в газету, но,
когда мать
кончала читать и он видел, какое впечатление производят ее стихи, выражение лица
его менялось — удовлетворение, что-то вызывающе победоносное было в его взгляде,
казалось, он по-мальчишески сейчас покажет всем нам язык:
Ну что, мол,
выкусили?!..
На этот раз он не скучал и, может, даже слушал внимательно, а может, просто был
сосредоточен на чем-то на своем. Может, решал эту непостижимую задачу —
формализм
,
стихи тотально оторваны от жизни
, но почему же тогда?..
Интересно, мальчишкой в Париже, девяти лет от роду, он как-то сказал Марине
Ивановне, а та написала об этом Вере Буниной:
Вот я сегодня глядел на
учительницу и думал: — Все-таки у нее есть какая-то репутация, ее знают в
обществе, а мама — ведь хорошо пишет? — а ее никто не знает, потому что она
пишет отвлеченные вещи, а сейчас не такое время, чтобы писать отвлеченные вещи.
Так — что же Вам делать? Вы же не можете писать другие вещи? Нет, уж лучше
пишите по-своему
.
Не сомневаюсь, что и теперь, в свои шестнадцать, он думал так же.
Когда Марина Ивановна окончила читать
Поэму Конца
и наступила тишина, которая
говорила больше слов, Мур самодовольно откинулся на спинку стула, словно бы это
была и его победа, его успех, правда, чуть позже, за ужином, ему это не помешало
надерзить матери.
Ужинали в комнате моих родителей, где была зажжена елка. Отец любил праздники —
рождество, пасху, он был хлебосол, а мать кулинарка, и праздники всегда были
вкусные. Большой круглый стол с фарфоровой лампой посередине покрывался
крахмальной белой скатертью, крахмальные салфетки, баккара; быть может, об этом
Мур и заметил в дневнике:
Атмосфера маленько мещанская!
. А на столе пирожки,
паштеты, заливное...
— Мур, попробуй, это очень вкусно! — сказала Марина Ивановна.
— Еще бы! Здесь не готовят такую гадость, как вы! Марина Ивановна и бровью не
повела, это скользнуло
мимо, или сделала вид, что скользнуло мимо, и возникшая было неловкость
мгновенно улетучилась, и разговор пошел дальше.
Да, он не умел себя держать, он был дурно воспитан. Но мне иногда казалось, что
после успеха матери он как-то хотел ей напомнить о себе, подчеркнуть, что ли,
свое право на нее, я не берусь это точно сформулировать. Марина Ивановна
когда-то давно, в 1935 году, написала, что Мур
меня любит как свою вещь
,—
так вот он, видно, и хотел, чтобы его вещь была поставлена на место...
То был последний вечер, когда Марина Ивановна с Муром были у нас в гостях, да и
вообще, когда были гости. Всю зиму Тарасенков учился на каких-то специальных
военных курсах, организованных для писателей. Писателей готовили в военные
корреспонденты, и Тарасенков был закреплен за флотом, он работал в так
называемом в те годы оборонном журнале
Знамя
, где редактором был Всеволод
Вишневский, а Вишневский свято верил, что он рожден в тельняшке!
Потом 19 февраля я провожала Тарасенкова с Белорусского вокзала в армию. Уезжали
Твардовский, Гроссман и он, их посылали писать историю дивизий, участвовавших в
боях с финнами. Теперь эти дивизии дислоцировались в Латвии, Литве, Эстонии.
Тарасенков был задержан в Прибалтике на всю весну, и в мае он еще сидел в
Ленинграде, роясь в Морском архиве: он писал о военном корабле
Володарский
.
Так проскочили зима и весна 1941 года.
Марину Ивановну я помню еще в конце января или в феврале на наших заснеженных,
завьюженных Конюшках — она то ли шла из Союза, то ли по пути в Союз договорилась
с Тарасенковым зайти к нам, а я откуда-то бежала, торопилась домой, и увидела ее
издали на нашей горбатой улочке. Она стояла и разговаривала с убогонькой Сашей.
Марина Ивановна внимательно ее слушала, а Мур, скучая, сбивал снег с башмаков о
каменную тумбу на краю тротуара...
А что же теперь мне еще удалось узнать о тех последних ее зимних месяцах
последней зимы?
Она много переводит. Она не переставала переводить. Тогда, в начале декабря, мы
слушали у нее на Покровском бульваре перевод Бодлера, а в тетради ее есть
упоминание, что в ноябре она переводила и Байрона, и
Оду к молодости
Мицкевича. А в декабре — еще и народные бретонские песенки XVIII века для
антологии французской поэзии, которая готовилась все в том же Гослитиздате, а в
январе для того же Гослитиздата — поляков и среди них Юлиана Пши-бося!
И еще есть две удивительные записи в тетради с переводами. Должно быть, когда в
две тысячи каком-то году станут доступными все тетради Марины Ивановны, когда
будет открыт ее архив, таких записей окажется больше, но пока нам известны эти
две. И, быть может, та, которую привожу
здесь первой, была сделана Мариной Ивановной в тот момент, когда она отправила
Мура в школу, вытряхнув из кошелька все содержимое, едва набрав ему на завтрак,
и вспоминает, у кого она еще не заняла, у кого еще можно занять... А может, она
только вернулась из Гослитиздата, получив гонорар, и думает, как ей суметь
дотянуть до получки...
Не знаю, что послужило толчком к написанию этих строчек; знаю, что и в ту зиму
Марину Ивановну, как всегда, донимало безденежье...
Я отродясь — как вся наша семья — была избавлена от этих двух (понятий) : слава
и деньги. Ибо для чего же я так стараюсь нынче над... вчера над... завтра над...
и вообще над слабыми, несуществующими поэтами — так же, как над существующими,
над Кнап Гейс — как над Бодлером? Первое: невозможность. Невозможность — иначе.
Привычка — всей жизни. Не только моей: отца и матери. В крови. Второе: мое
доброе имя. Ведь я же буду — подписывать. Мое доброе имя, т. е, моя добрая
слава. — Как Цветаева могла сделать такую гадость?
Невозможность обмануть —
доверие.
(Добрая слава, с просто славой — незнакома). Слава: чтобы обо мне говорили.
Добрая слава: чтобы обо мне не говорили — плохого. Добрая слава: один из видов
нашей скромности — и вся наша честность.
Деньги? Да плевать мне на них. Я их чувствую только, когда их нет. Есть —
естественно, ибо есть естественно (ибо естественно — есть) . Ведь я могла бы
зарабатывать вдвое больше. Ну — и? Ну, вдвое больше бумажек в конверте. Но у
меня-то что останется? Если взять эту мою последнюю спокойную... радость.
Ведь нужно быть мертвым, чтобы предпочесть деньги
.
И вторая запись — об ее священном служении слову; о высоком призвании Поэта; об
истинном достоинстве творца\
Но читайте сами...
27-го января 1941 г., понедельник.
Мне 48 лет, а пишу я — 40 лет и даже 41, если не сорок два (честное слово) — и
я, конечно, по природе своей — выдающийся филолог, и — нынче, в крохотном
словарчике, и даже в трех, узнаю, что ПАЖИТЬ — paturage, пастбище, а вовсе не
поле: нива: сжатое: отдыхающее — поле. Итак, я всю жизнь считала (и, о ужас, м.
б. писала) пажить — полем, а это — луг, луговина. Но — вопреки трем словарям
(несговорившимся: один французский — старый, другой — советский, третий —
немецкий) — все еще не верю. Пажить — звучит: жать, жатва.
Вчера, по радио, Прокофьев (пишет очередную оперу. Опера у него — функция)
собств. голосом: — Эту оперу нужно будет написать очень быстро, п. ч. театр
приступает к постановке уже в мае (м. б. апреле — неважно).
— С. С.! А как Вы делаете — чтобы писать быстро? Написать — быстро? Разве это
от Вас (нас) зависит? Разве Вы — списываете?
Еще: —
Театр приступает к постановке — уже в мае
. К постановке — ненаписанной,
несуществующей оперы.— Прокофьева.— Это единств, достоверность.—
Быстро. Можно писать — не отрываясь, спины не разгибая и — за целый день —
ничего. Можно не, к столу не присесть — и вдруг — все четверостишие, готовое, во
время выжимки последней рубашки, или лихорадочно роясь в сумке, набирая ровно 50
коп., думая о: 20 и 20 и 10. И т. д.
Писать каждый день. Да. Я это делаю всю (сознательную) жизнь. На авось. Авось
да.— Но от: каждый день — до: написать быстро... Откуда у -Вас уверенность?
Опыт? "Удач.) У меня тоже — опыт. Тот же Крысолов, начатый за месяц до рождения
Мура, сданный в журнал и, требовавший — по главе в месяц. Но — разве я котда-нб.
знала — что допишу к сроку? Разве я знала — длину главы: когда глава кончится?
Глава — вдруг — кончалась, сама, на нужном ей слове (тогда — слоге). На нужном
вещи — слоге. Можно — впадать в отчаяние — что так медленно, но от этого — до
писать быстро
...
— Все расстояние между совестливостью—и бессовестностью, совестью — и
отсутствием ее.
Да, да так наживаются дачи, машины, так — м. б. (поверим в злостное чудо!)
пишутся, получаются, оказываются гениальные оперы, но этими словами роняется
достоинство творца.
Никакие театры, гонорары, никакая нужда не заставит меня сдать рукописи до
последней проставленной точки, а срок этой точки — известен только Богу.
— С Богом! (или:) — Господи, дай! — так начиналась каждая моя вещь, так
начинается каждый мой, даже самый жалкий, перевод (Франко, напр.).
Я никогда не просила у Бога — рифмы (это — мое дело), я просила у Бога — силы
найти ее, силы на это мучение.
Не: — Дай, Господи, рифму! а: — Дай, Господи, силы найти эту рифму, силы — на
эту муку. И это мне Бог — давал; подавал.
Вот сейчас (белорусские евреи). Два дня билась над (Подстрочник:
А я — полный
всех даров — Науками, искусствами, все же сантиментален, готов сказать глупость
банальную):
Такая тоска ноет в сердце От полей только что сжатых!
(Только что сжатых полей не влезало в размер). Вертела, перефразировала,
иносказывала, ум-за-раз-ум заходила,— важна, здесь, простота возгласа. И когда,
наконец, отчаявшись (и замерзши,— около 30-ти гр. и все выдувает), влезла на
кровать под вязаное львиное одеяло — вдруг — сразу — строки:
— Какая на сердце пустота От снятого урожая!
И это мне — от Бога — в награду за старание. Удача — (сразу, самб приходящее) —
дар, а такое (после стбльких мучений) — награда.
Недаром меня никогда не влекло к Прокофьеву. Слишком благополучен. Ни приметы —
избранничества. (Мы все — клейменые, а Гете — сам был бог). Иногда и красота —
как клеймо. (Тавро — на арабских конях). Но — загадка — либо П-в, действительно,
сам, как М-ский — сам (но М. был фетишист),— либо сам — нет (кроме самообмана) ,
и, в последнюю минуту, П-ву подает — все-таки Бог.
Верующая? — Нет.— Знающая из опыта *
.
27 января Марина Ивановна носила передачу Але, но передачу у нее не приняли. Аля
выбыла! Марина Ивановна была к этому подготовлена, она знала, что это могло
произойти в любое время. Но куда Алю
выбыли
?! Вначале ответ был неопределенный
— на север, в Котлас, потом уточнили: Коми АССР, Княжий Погост.
Аля еще в пути, она двадцать два дня будет в пути, а письма от Марины Ивановны
уже идут на Княжий Погост. Это
* Часть этой записи Аля напечатала в
Новом мире
в 1969 г.
первая возможность хоть что-то сообщить ей о себе, об отце, хотя бы о том, что
принимают передачи, о семье. Почти полтора года прошло с той летней ночи, когда
увели Алю с болшевской дачи...
15 марта Муля пишет Але о Марине Ивановне:
...В Дружбе народов
напечатаны
Маринины переводы грузинских поэтов, которые получили высокую оценку многих
писателей. Мама будет ограничиваться одними открытками, пока не удостоверится,
что ты их получаешь. Работает Марина много и со вкусом. Твой браток прекрасно
идет по учебе, даже по точным наукам,— он выровнялся, стал необычайно красивым
юношей и отменным франтом...
А от 18 марта 1941 года у меня есть отрывки из открытки Марины Ивановны к Але;
должно быть, Марина Ивановна не первый раз повторяет одно и то же, боясь, что
открытки не доходят.
...о нас: 8 ноября * 1939 г. мы ушли из Болшева — навсегда, месяц жили у Лили,
на твоем пепелище, зимовали с деятельной помощью Литфонда в Голицыне...
...Летом жили в Университете, и осенью, наконец, после бесконечных мытарств
нашли эту комнату — на 2 года (газ, электр., телеф., 7 эт. **, даже кусок
балкона! но попадать на него — из окна), где тебе и пишу. Тебе пишут Лиля, Зина
и Нина. С Ниной у нас настоящая дружба, золотое сердце, цельный и полный
человек...
22 марта 1941 г., день весеннего равноденствия.
Дорогая Аля! В день весеннего равноденствия пытаюсь написать тебе первое письмо
— открыток по точному адресу было шесть, с Муриными двумя — восемь, а до этого
писала на Княжий Погост, но это не в счет...
Эти выписки мне подарила Нина Гордон, их сделала для нее Аля, в них говорилось о
ней, о Нине. В отрывке письма от 22 марта есть и еще фразы:
Тебе пишут Лиля и Нина. Вчера мы у нее были на дне рождения, я подарила ей
старенькую оловянную чашечку — кофейную, ты их наверное помнишь, и пили вино —
за твое здоровье и возвращение, она вспомнила, как вместе с тобой проводила этот
день. Она очень худая и все время болеет, но молодец и — настоящий человек...
* В письме к П. Павленко, а письмо у меня в фотокопии,— написано 10 ноября.
** В письме к Е. Я. Эфрон МЦ говорит, что живет на шестом этаже Но верно и то и
другое. В доме жилых этажей шесть, с цокольным семь. Так что как считать.
...У нас очень холодно, была весна и прошла, вчера, возвращаясь от Нины, мы с
Муром совсем окоченели, мороз сбривал голову...
И Муля того же 22 марта пишет:
Вчера (забыл!) был Нинкин день рождения. Была
Марина с Мурищем и удивлялись, что не встретили меня.
Мама пока не хочет, чтоб кто-либо знал о твоем отъезде, поэтому мы никому не
говорим. Вообще это практического значения не имеет
.
...Совсем приятно бывает, когда прихожу и мама рассказывает про твои детские
годы...
В мартовском журнале
Тридцать дней
появляется стихотворение Марины Ивановны
под названием
Старинная песня
.
Вчера еще в глаза глядел,
А нынче — все косится в сторону!
Вчера еще до птиц сидел,—
Все жаворонки нынче — вороны!
Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О вопль женщин всех времен:
Мой милый, чтб тебе я сделала?
...
Это первая публикация стихов Цветаевой в России за четырнадцать лет! Последний
раз ее стихотворение
Идешь, на меня похожий
было напечатано в 1927 году в
антологии
От Некрасова до Есенина
...
12 апреля есть длинное письмо Марины Ивановны к Але, но до 12 апреля в жизни
Марины Ивановны происходит событие, о котором стоит подробнее рассказать,— ее
удостаивают чести быть принятой в групком писателей Гослитиздата! Теперь это
звучит вроде как насмешка, но как тогда она была этому рада! Ведь это
легализировало ее положение, она становилась как все, а это главное было — быть
как все! Ведь до этого ей даже справку для домоуправления негде было взять, а
без справки, без бумажки в нашей жизни невозможно, бумажки от рождения до смерти
сопровождают нас! Конечно, она выбивала эти проклятые справки и в Литфонде, и в
Союзе, но сколько это стоило ей унижений! А теперь она официально член групкома.
Меня на днях провели в групком Гослитиздата — единогласно. Вообще я
стараюсь...
На днях
— это она пишет 12 апреля, и, стало быть, принимали ее в первой декаде
апреля. Протокола заседания
нет, членский билет ей будет выдан 24 апреля. Но, как мы видим, даже и в
групком-то ее приняли не сразу, уже более года она переводит для Гослитиздата! И
это еще при том, что в издательстве столько доброжелательно к ней относящихся
людей — и Гольцев, и Зырянов, и Яковлева, и Ряби-нина, заведующая редакцией
литератур народов СССР.
Александра Петровна Рябинина была этакой бой-бабой, любила резать правду-матку!
Высокая, некрасивая, в очках, с громким голосом, она на всех покрикивала,
командуя и авторами, и редакторами, но все знали, что она свойская баба и с ней
можно ладить. Ее за глаза звали
комиссар
: она девчонкой ушла из отцовского
имения и всю гражданскую войну прошла от Казани до Хабаровска комиссаром
санитарной части 2-й Иркутской дивизии. Алиса Коонен, играя в пьесе Вишневского
Оптимистическая трагедия
, вполне могла бы сыграть Рябинину. На собраниях
Александра Петровна всегда произносила правильные речи, громя кого следует и как
следует, но, казалось, она знала цену всей этой демагогии и не особо всерьез
принимала игру. Она бывала у нас на Конюшках, покрикивала на Тарасенкова,
похлопывала его по плечу. Читала стихи, как отдавала команду, но предпочитала,
чтобы читали другие, и просила Тарасенкова, и он с величайшей охотой читал и
Цветаеву, и Пастернака, и Блока, и Есенина. Ко мне она относилась
снисходительно-покровительственно, но, когда умер Тарасенков, первой предложила
работу.
Но все же главным, мне кажется, кто колдовал Марине Ивановне в те годы в
Гослитиздате, был сам Петр Иванович Чагин — и. о. (исполняющий обязанности)
директора издательства. В должности директора его почему-то так и не у
...Закладка в соц.сетях
