Жанр: Мемуары
Скрещение судеб
...дили слухи, что таких, как она, будут выселять из
Москвы, а значит, может, лучше самой, не дожидаясь... Уже начинали выселять
немцев, чьи деды и бабки поселились в России еще при Петре. И потом — если
оставаться в Москве, то подошел срок уплаты всех денег за комнату за год вперед.
Мур писал в дневнике 31 мая: срок — середина августа, и вряд ли она могла уже
раздобыть и уплатить все деньги! А теперь деньги и вовсе было невозможно
достать...
7 августа Нина и Муля зашли к Марине Ивановне на Покровский бульвар и застали в
комнате полный разгром — посреди пола лежали дорожные мешки, и Марина Ивановна
совала в них вещи.
Мура дома не было, она была одна. Ее стали уговаривать, успокаивать. Марина
Ивановна всегда очень считалась и с Ниной, и с Мулей, всегда с ними советовалась
и обращалась к ним в трудную минуту, но тут... Видимо, все решилось внезапно.
Союз эвакуировал несколько писательских семей в Ела-бугу, это неподалеку от
Чистополя. Чистополь был переполнен, и туда пускали только тех, чьи семьи уже
находились там. Муля потом напишет Але в лагерь, в 1942, что он был
категорически против отъезда Марины Ивановны и уговаривал ее по телефону и
пришел к ней вместе с Ниной, и
они просили ее отменить свое решение, подождать, нельзя в такой спешке уезжать,
пароходы еще будут уходить, и она успеет. Надо как следует собраться, надо брать
с собой хорошие вещи: их можно продать, обменять на хлеб, на продукты. И потом,
прежде чем ехать, надо запастись деньгами, надо что-то продать через
комиссионный магазин.
— Но я боюсь сдавать вещи на свой паспорт,— сказала она.
— Я сдам на свой паспорт,— сказала Нина,— я к вам завтра приду, и мы все
отнесем вместе в комиссионку.
Они долго сидели у Марины Ивановны, казалось, она успокоилась. Они договорились,
что завтра с утра к ней придет Муля, а потом Нина. Но когда они уходили,
столкнулись с какими-то старухами, одна из которых, как оказалось впоследствии,
была женой писателя Бориса Александровича Садовского. Садовского Марина Ивановна
могла знать еще в давние годы, еще в молодости они могли встречаться в
литературных кругах. Теперь он был болен, разбит параличом и жил у Новодевичьего
кладбища, в подвале бывшего монастыря. Наверное, Марина Ивановна была у него в
этом его жилище, и ее соблазнила крепость стен, которые могли выдержать любую
бомбежку, она отдала ему на сохранение все свои книги, вещи и что-то из архива.
Стены монастыря действительно были надежные, но книги из библиотеки Марины
Ивановны позже появятся у букинистов. И после войны Тарасенков купит одну из
этих книг.
Жена Садовского очень уговаривала Марину Ивановну уехать, с корыстной ли целью
или искренне — кто знает? А Марина Ивановна была в том состоянии, когда легко
поддаешься на любые уговоры. Во всяком случае, эти две старухи были позже Нины и
Мули, и когда утром Муля пришел на Покровский бульвар, то он застал комнату
пустой — ни вещей, ни Марины Ивановны, ни Мура не было.
Соседи сказали, что всю ночь Марина Ивановна ссорилась с Муром, который не хотел
уезжать, а утром рано за ними пришла машина.
Уезжала Марина Ивановна из Москвы 8 августа 1941 года, уезжала пароходом, и
провожал ее Борис Леонидович вместе с молодым тогда еще поэтом Виктором Боковым.
Боков должен был отправить вещи своей жене в Чистополь. В Переделкино он
встретил Пастернака и сказал ему об этом. Пастернак собирался проводить Марину
Ивановну, и они поехали вместе. На пристани речного вокзала Боков
обратил внимание на женщину в кожаном пальто, в берете, которая курила, стоя
рядом с наваленными чемоданами и тюками, и была так равнодушна ко всему
происходящему вокруг, словно бы это вовсе ее не касалось. Пастернак направился
прямо к ней и познакомил с нею Бокова.
Мур был раздражен и говорил, что не хочет уезжать, и все время куда-то
отлучался, и Марина Ивановна с тревогой посматривала ему вслед, продолжая
курить. Боков заметил, что на вещах нет никакой пометки, кому они принадлежат,
он попросил у мороженщицы кусочек льда и стал им натирать чемоданы и огрызком
карандаша писать:
Елабу-га — Цветаева
,
Цветаева — Елабуга
. Вместе с Муром
они перетащили вещи на пароход. Борис Леонидович спросил у Марины Ивановны,
взяла ли она еды на дорогу.
— Зачем? Разве не будет буфета?
Борис Леонидович с Боковым побежали в кафе и купили бутерброды, но так как
завернуть было не во что, то принесли в руках...
Мне приходилось слышать, что некоторые литераторы сомневаются в том, что Борис
Леонидович провожал Марину Ивановну в ее последнее путешествие, ссылаясь на его
письмо к Зинаиде Николаевне, написанное им сразу после того, как он узнал о
трагедии, происшедшей в Елабуге.
10.IX.1941, утром.
...Вчера ночью Федин сказал мне, будто с собой покончила Марина. Я не хочу
верить этому. Она где-то поблизости от вас, в Чистополе или Елабуге. Узнай,
пожалуйста, и напиши мне (телеграммы идут дольше писем). Если это правда, то
какой же это ужас! Позаботься тогда о ее мальчике, узнай, где он и что с ним.
Какая вина на мне, если это так! Вот и говори после этого о
посторонних
заботах
! Это никогда не простится мне. Последний год я перестал интересоваться
ею. Она была на очень высоком счету в инт. обществе и среди понимающих входила в
моду, в ней принимали участие мои личные друзья Гаррик *, Асмусы, Коля Вильям,
наконец Асеев. Так как стало очень лестно числиться ее лучшим другом, и по
многим другим причинам, я отошел от нее и не навязывался ей, а в последний год
как бы и совсем забыл. И вот тебе! Как это страшно. Я всегда в глубине души
знал, что живу тобой и детьми, а заботу обо всех людях на свете, долг каждого,
кто не животное, должен символизировать
Нейгауз.
в лице Жени *, Нины ** и Марины. Ах, зачем я от этого отступил!..
Этим людям кажется, что если бы Борис Леонидович действительно провожал Марину
Ивановну, то он не мог бы не обмолвиться хоть словом об этой их последней
встрече на пристани речного вокзала, а он, наоборот, подчеркивает, что
в
последний год как бы и совсем забыл
о ней, и создается впечатление, что и не
видался он с ней! Но какое значение для него могла иметь эта короткая встреча в
предотъездной сутолоке?! Или короткие встречи перед этим, или телефонные
разговоры?! Его мучает главное — он отступился от Марины Ивановны, он не
оказывал ей той душевной поддержки, в которой она, быть может, больше всего и
нуждалась... Он перестал ею интересоваться, как он сам об этом пишет; он
переложил заботу о ней на своих друзей. Да, он откликался на первый же зов и
делал все, что было в его силах, но сам-то он отошел. У него были для этого
причины, но каким мелким и ничтожным все представлялось теперь...
Потом в разговоре при мне о Марине Ивановне он не раз поминал, что все были
виноваты в ее смерти и в первую очередь он сам...
Но проводить он ее проводил, об этом свидетельствует не только рассказ Виктора
Бокова, но и запись в дневнике Мура.
На пароходе боялись бомбежек, уже были случаи, когда бомбили пароходы, и, пока
не отплыли далеко от Москвы, все с тревогой поглядывали в небо, ожидая налета.
Но все обошлось.
Пароход носил имя
Александр Пирогов
. Пароход был старый, шел медленно,
проворачивая воду колесами. Подолгу стоял у пристаней, разгружаясь, нагружаясь,
и по ночам нудно гудел, давая о себе знать. В Горьком была пересадка, пересели
на
Советскую Чувашию
. Поплыли дальше в Казань по Волге, потом — по Каме. Плыли
десять дней. Настроение у всех было мрачное, подавленное, плыли в полную
неизвестность, в чужие места, сопровождаемые все тем же голосом Левитана —
От
Советского Информбюро...
О пароходе мне рассказали Берта Горелик, Адлере, и потом еще есть письмо
поэтессы, переводчицы Татьяны Си-корской. Берта — жена тогда еще молодого
журналиста
* Евгения Лурье — первая жена Пастернака.
** Нина Табидзе — жена поэта Тициана Табидзе, погибшего в 1937 г.
Иосифа Горелика. Она отличный хирург-онколог и хороший человек. В те дни в 1941м
— еще только начинающий врач, мать четырехлетнего сына, которого увезли с
детским садом Литфонда, когда она была больна. Она ехала в Чистополь, думая
забрать сына в Москву, но Москву бомбили, а она была военнообязанной, а муж на
фронте, и она нервничала и не знала, как ей быть... Тоненькая, изящная,
светловолосая, с толстой косой, возложенной короной на голову, она много курила,
сидя в одиночестве на палубе.
Как-то рядом с ней на скамейку присела женщина. Они сидели и молча курили,
каждая думая о своем. Женщина была очень худая, хрупкая на вид, с серыми
волосами — часть светлых, но большая часть седых,— серый цвет лица, выцветшие
серые глаза. Очень интеллигентная, очень утомленная и нервная. Она первая
заговорила с Бертой, спросила о ее профессии.
— Какая вы счастливая, у вас такая нужная профессия и в мирное время, и на
войне, вы можете приносить пользу! А я пишу стихи... Кому они теперь нужны...
Берта стала ее уверять, что стихи всегда нужны и на войне тоже нужны, но Марина
Ивановна только горько усмехнулась. Берта никогда стихов Марины Ивановны не
читала. Фамилию Цветаевой только слышала, не более того.
Потом они не раз сидели на палубе, на скамейке, курили, и Марина Ивановна все
возвращалась к вопросу о том, сумеет ли она устроиться, сумеет ли найти работу в
Елабу-ге, в Чистополе, и перечисляла, что она может делать.
— Могу мыть посуду, могу мыть полы, могу быть санитаркой, сиделкой...
Берта успокаивала ее — люди сейчас всюду нужны и, конечно же, она сумеет
устроиться.
Потом Берта очень жалела, что ничего не знала о Марине Ивановне, о ее тяжкой
судьбе и не приняла в ней большего участия и та была для нее всего лишь
случайной попутчицей.
Берта вспоминала, что пароход был полупассажирский, полутоварный и ехали все в
общем трюме, кроме нескольких семейств, которые занимали каюты, но Марина
Ивановна к числу этих семейств не принадлежала. А Галина Ал-перс — жена
театрального критика, которая тоже ехала этим же пароходом, говорила, что
пароход был обычный пассажирский и ехали все в каютах, а на нижней палубе были
свалены их вещи, покрытые брезентом, и все очень боялись, чтобы ночью на
остановках вещи эти не были унесены, и
устраивали дежурства, и особенно охотно дежурили мальчишки и среди них Мур и
Дима Сикорский. Как-то ночью Алперс пошла проверить, все ли в порядке, и застала
Мура крепко спящим на скамейке на палубе.
Берта рассказывала, что вместе с ними плыла на пароходе жена немецкого писателяантифашиста
Вилли Бреде-ля — Елизавета Эмильевна, и Марина Ивановна с ней
подружилась и много говорила по-немецки, и еще она подружилась с Татьяной
Сикорской.
Алперс говорила, что Марина Ивановна держалась замкнуто, отчужденно, ни с кем не
общалась. И в столовой, в которой можно было что-то достать из еды — там кормили
учеников хореографического училища Большого театра,— она Марину Ивановну или
Мура ни разу не встречала. И еще она говорила, что уже на пароходе Марина
Ивановна начала распродавать свои вещи: какие-то кофточки, шерсть.
Так доплыли до Казани. В Казани, как нам известно, Марина Ивановна опустила
письмо, адресованное в Татарское отделение Союза писателей.
Уважаемый тов. Имамутдинов!
Вам пишет писательница-переводчица Марина Цветаева. Я эвакуировалась с эшелоном
Литфонда в гор. Елабугу на Каме. У меня к Вам есть письмо от и. о. директора
Гослитиздата Чагина, в котором он просит принять деятельное участие в моем
устройстве и использовать меня в качестве переводчика. Я не надеюсь на
устройство в Елабуге, потому что кроме моей литературной профессии у меня нет
никакой. У меня за той же подписью есть письмо от Гослитиздата в Татиздат с той
же просьбой.
На днях я приеду в Казань и передам Вам вышеуказанное письмо.
Очень и очень прошу Вас и через Вас Союз писателей сделать все возможное для
моего устройства и работы в Казани.
Со мной едет мой 16-летний сын. Надеюсь, что смогу быть очень полезной, как
поэтическая переводчица
Марина Цветаева.
Этот некий Имамутдинов был что-то вроде делопроизводителя, а так как секретарь
Союза писателей Татарии ушел на фронт, то он и вершил делами Союза. Получив
письмо, он, конечно, не обратил на него ни малейшего внимания.
Аля писала по этому поводу уже в 1964 году писателю Рафаэлю Мустафину, жившему в
Казани:
Большое спасибо за копию письма Имамутдинов^; это — одно из последних
маминых писем. Очень важно, что вам удалось его обнаружить; теперь эта копия
в цветаевском архиве — благодаря вам. Да, возможно,— будь на месте Имамутдинова
другой человек, все обернулось бы иначе — проклятое бы
1 Такими бы
вся жизнь
моей матери вымощена — особенно последние месяцы, последние дни...
Но, думается, будь там, в Казани, в Союзе писателей не Имамутдинов, а кто
другой, результат бы был тот же: слишком много писателей наводнило Казань и
Чистополь — лауреаты, орденоносцы и прочие именитые... Да и возможности
Татарского издательства были весьма ограничены.
В Казани на пароход села детская писательница Нина Саконская с сыном Шурой и еще
кто-то из тех, кто направлялся в ту же Елабугу, но ехал из Москвы поездом.
Недавно этот тогдашний мальчик Шура — Александр Соколовский — в своих
воспоминаниях написал:
От Казани до Елабуги железных дорог не было. До нее
можно было добраться только пароходом. В Казани к нашей группе эвакуированных из
Москвы литераторов присоединились поэтесса Марина Ивановна Цветаева с сыном
Георгием. Мать звала его неизвестно почему — Муром... С Муром, почти моим
ровесником, и юношей чуть постарше меня — Димой Си-корским, сыном известной
писательницы и поэтессы Татьяны Сикорской, мы очень подружились
.
Кто говорит, что в Елабугу было эвакуировано семь писательских семейств, кто
говорит — пятнадцать, но дело в том, что многие не доехали до Елабуги и,
несмотря на запрет, сошли в Чистополе.
Когда пароход причалил в Чистополе, на палубу поднялся поэт Обрадович и объявил,
что здесь сходят только те члены Союза, чьи семьи уже живут в Чистополе, а у
кого нет направления в Чистополь и кто не член Союза и жены писателей следуют
дальше, в Елабугу, так как город переполнен и жить негде.
Берта Горелик сошла — она приехала за сыном, сошла и Елизавета Эмильевна
Бредель. Сошла и Алперс, заявив, что она приехала к Санниковой и будет жить у
нее. Сошел и еще кто-то.
А пароход поплыл дальше, в Елабугу, плыла в Елабугу и Марина Ивановна.
Вот что писала в письме к Але Татьяна Сикорская *:
* Письмо написано в 1948 г. в Рязань, где Але после отбытия срока в лагере было
разрешено жить.
Мы эвакуировались в Елабугу из Москвы на пароходе в начале августа. В течение
10 дней пути мы очень сблизились с Мариной Ивановной, читали друг другу стихи,
грустили о Москве. Она иногда подходила к борту нашего маленького пароходика и
говорила: Вот так — один шаг, и все кончено
. Мне было даже трудно утешать ее
тогда — мы все были в очень тяжелом настроении. По приезде в Елабугу мы попали в
какой-то заброшенный дом, жили все в одной большой комнате. Я по вечерам часто
пела песни, и М. И. с удовольствием слушала их, оживлялась, забывала свою тоску.
Но днем, когда мы все бродили по городу в поисках квартиры и работы, она опять
становилась мрачной и недоверчивой. Она уехала из Москвы, взяв с собой только
300 р., бросив раскрытую квартиру на милость соседей. У нее было с собой немного
шерсти, серебра, каких-то вещей для продажи, но все основное было брошено дома,
и я все время бранила ее за этот нелепый, панический отъезд. Я боялась
бомбежки. Я не могла больше ждать
,— говорила она. Я уговаривала ее поступить на
работу. Она категорически отказывалась: Не умею работать. Если поступлю — все
сейчас же перепутаю. Ничего не понимаю в канцелярии, все перепутаю со страху
.
Ее особенно пугала мысль об анкетах, которые придется заполнять на службе.
Лучше поступлю судомойкой в столовую. Это единственное, что я могу
. Гибель и
смерть казались ей неизбежными — вопрос в месяцах, а не в годах жизни. Она то
начинала жаловаться, становилась откровенной, то вдруг опять замыкалась в себе и
начинала подозрительно коситься на меня. Ей все казались врагами — это было
похоже на манию преследования. Все уговоры пойти в Горсовет насчет работы не
помогли. Больше всего она боялась, что может как-то косвенно повредить Муру,
который собирался стать художником или работать в редакции. Мур был с ней груб и
резок, обвинял ее во всем, называл
Марина Ивановна
. В свои 16 лет он казался
совершенно взрослым человеком с вполне сложившимися убеждениями, с развитым
умом, но черствым сердцем. Я отлично знаю, что в таком переломном возрасте
ребята иногда кажутся совсем не тем, что они есть,— какими-то чудовищами эгоизма
и грубости. От моего Димы я тоже не раз получала такие сюрпризы. Но в то время и
в том положении, в котором была М. И.— с ее больной душой и страшной
нерешительностью, когда она цеплялась в минуты просветления за каждую каплю
ласки и участия,— такой дикий эгоизм сына казался непростительным. Вы пишете,
что Мур
погиб на фронте. Мне тяжело писать Вам, его сестре, о том, как глубоко виновен
был этот дерзкий мальчишка перед матерью в те решающие, кризисные минуты жизни,—
но я не могу не сказать Вам этого, ибо совершенно такой же черствости я не могу
простить моему Диме в отношении его отца, который умер от голода в 43 году.
Марина Ивановна не раз повторяла:
Я должна уйти, чтобы не мешать Муру. Я стою у
него на дороге. Он должен жить
.
Вы знаете, Ариадна Сергеевна, у меня иногда бывает такое чувство, что я сама
виновата в ее смерти. Я стремилась тогда уехать обратно в Москву, к моему мужу.
Когда мой сын уже был устроен в комнате и Марина Ивановна сняла комнатку в
каком-то мрачном, покосившемся домишке в 5 минутах ходьбы от нас, я решила
уехать. Я уговаривала ее подождать, потерпеть — мы вернемся вместе с мужем, мы
поможем ей пережить эту тяжелую зиму. Но она не верила, не хотела ждать, не
хотела жить. Нельзя было бросать человека в таком состоянии. Взять ее в Москву я
не могла — ей казалось чудовищным ехать туда,
под бомбы
. Надо было мне
остаться и поддержать ее душевно, но мне в это время казалось, что Асеев сумеет
это сделать — она вместе со мной поехала в Чистополь, видела там Асеева и других
писателей, решила переехать туда и работать в столовой Литфонда,— она вернулась
такая окрыленная и обнадеженная, что мне и в голову не пришло, что через
несколько дней после этого она придет снова в такое глухое отчаяние, из которого
уже нет выхода.
В начале сентября я получила в Москве открытку от Н. П. Саконской (детской
писательницы) с известием о смерти М. И. Это поразило меня как страшный удар, я
долго не могла опомниться. Первая мысль была, что виною этому какая-нибудь
решительная ссора с Муром — его отказ ехать в Чистополь или что-нибудь в этом
роде.
Впоследствии я узнала, что Мур в ту ночь пришел ночевать к моему Диме:
Марина
Ивановна правильно сделала
,— сказал он о смерти матери. Эти слова поразили даже
Димку, сочувствовавшего всяким дерзостям. За ночлег он оставил Диме блузку,
спортивную кофточку и беретик Марины Ивановны, в котором она ехала. Эти вещи у
меня до
сих пор.
Простите, Ариадна Сергеевна, за мое длинное и бессвязное письмо. Желаю Вам от
души найти могилу мамы — поклонитесь ей от меня и попросите у нее прощения за то
легкомыслие, которое проявили тогда мы все, окружавшие ее
люди. Поверьте, что до сих пор мы больно и горько об этом жалеем. Если захотите
черкнуть мне — буду рада: Москва, 2/Мещанская, 24, кв. 7, Татьяна Сергеевна
Сикорская.
18 августа была Елабуга, маленький пыльный городишко. Когда плывешь по Каме из
Казани, его даже и не заметишь за горой, а поднимешься по булыжной мостовой от
пристани в гору — и он как на ладони, видный со всеми своими заколоченными,
пустыми церквами, пожарной каланчой, центральной улицей с двухэтажными
добротными домами, в которых жили когда-то богатеи-мукомолы (Елабуга торговала
мукой), а теперь в этих купецких домах разместились горком, горсовет, горсуд,
горторг, гортранс, горзагс и всякие прочие
гор.
. А за единственной этой
городской улицей шли улочки, обычные деревенские улочки, заросшие травой с
пыльной проезжей дорогой посередине, с бревенчатыми избами, огородами,
палисадниками. Куры копошатся в пыли, козы бродят, гуси щиплют прохожих за ноги.
Унылое захолустье — даже в августовской зелени, в августовских астрах.
У Мура записано в дневнике: 18-го приплыли в Елабу-гу *. Всех поселили в
библиотеке техникума.
Елабуга, видно, произвела на Марину Ивановну тягостное впечатление, ибо Мур
отмечает в своих записях, что некто Струцовская, работник Литфонда, с которой
они вместе плыли, всячески старается успокоить ее и
настраивает
на Чистополь.
А за 19-е у Мура в дневнике запись, что вчера (то-есть 18-го) Марина Ивановна
дала телеграмму в Чистополь на имя Лейтес. Это одна из дам, с которой они
познакомились на пароходе
Советская Чувашия
. Лейтес плыла из Чистополя в
Берсут. Теперь они ждут от нее ответа и потому не ищут комнаты. Все ищут и
находят: и Сикорская, и Сакон-ская, и другие. А они ждут.
Сикорская писала Але, что она уговаривала Марину Ивановну пойти в горсовет
поговорить насчет работы, но та отказывалась это сделать.
А 20-го у Мура в дневнике: Марина Ивановна была в горсовете, но работы для нее
нет!
Затем он пишет, что багаж эвакуированных должны перевезти с пристани в общежитие
и что ответа от Лейтес все
* В З-ем выпуске
Встречи с прошлым
. М., 1973, стр. 304 напечатано, что в
тетради А. Крученых Мур 6-го октября 1941 г. написал — прибыли они с матерью в
Елабугу 17-го.
еще нет, но может быть, она задержалась в Берсуте и не успела вернуться в
Чистополь.
21-го в его дневнике: переехали из общежития в комнату,
предназначенную нам
горсоветом
.
Дело в том, что в дни войны в тех городах, поселках, куда эвакуировали
население, вся жилая площадь бралась горсоветом на учет, и даже помимо воли,
помимо желания хозяев квартир и домов к ним вселяли приезжих. Списки находились
в горсовете, адреса давались эвакуированным, и те ходили и выбирали себе жилье,
если было из чего выбирать. По словам Анастасии Ивановны Броделыциковой, к ним в
дом пришла целая группа эвакуированных, среди которых была и Марина Ивановна.
Марина Ивановна как вошла в горенку за перегородку, так и сказала:
— Я здесь останусь, никуда больше не пойду! Сикорская пишет, что сняла Марина
Ивановна комнату в
каком-то мрачном, покосившемся домишке
, но, в общем-то, это
был отнюдь не покосившийся и не мрачный домишко, а просто обычная деревенская
изба. Горница была перегорожена перегородкой, правда, не доверху, не до потолка,
и вместо двери — занавеска, и надо было проходить через ту часть горницы, где
жили хозяева, и вряд ли это все могло понравиться Марине Ивановне, но то ли от
усталости, то ли от безразличия, то ли оттого, что трудно было найти что-то
лучшее, а может быть, просто потому, что была
настроена
на Чистополь и жилье
это представлялось ей временным, но она осталась в доме Броделыциковых. Они с
Муром перетащили вещи и 21-го прописались.
22-го в дневнике Мура есть запись: решено, что Марина Ивановна одна, без вещей,
едет в Чистополь, чтобы самой
на месте все узнать.
24-го в дневнике Мура: в два часа дня Марина Ивановна уехала на пароходе в
Чистополь. Уехала туда и Струцовская, работница Литфонда, которая
настраивала
Марину Ивановну на Чистополь, уехала этим же пароходом и Сикорская, ее вызывал
муж в Москву.
И еще Мур пишет о Марине Ивановне:
Настроение у нее отвратительное, самое
пессимистическое...
26-го в дневнике Мура: ночью получил телеграмму из Чистополя:
Ищу комнату.
Скоро приеду. Целую
. 28-го Марина Ивановна вернулась в Елабугу. Это, собственно
говоря, все, что известно о первом, так сказать, дочистопольском периоде ее
пребывания в Елабу-ге. К этому можно добавить еще, что хозяйством Марина
Ивановна не занималась, обеда не готовила, ели, видно, что попало, просила
хозяйку зажарить рыбу, хозяин рыбачил, может, заходили в общественную столовку,
где вряд ли чем кормили, кроме постных щей, пшенки да узвара из сухих яблок.
Марина Ивановна была неприхотлива в еде, но Мура надо было кормить хотя бы
сносно. Базар был ей не по карману. Она хотела продать столовое серебро,
спрашивала хозяйку, не найдется ли покупатель, но эвакуированным в Елабуге было
не до столового серебра, а местным жителям и подавно.
Днем, по словам хозяйки, Марины Ивановны дома не бывало, она уходила. Может
быть, искала работу, может быть, ходила, приглядывалась, присматривалась, а
может, и не приглядывалась, не присматривалась, а просто бродила в отчаянии,
ничего не видя, ничего не замечая, понимая, что загнана в тупик, что в этой дыре
ее погибель — делать ей здесь совершенно нечего и заработать нечем! И Муру здесь
плохо, и нет для него никаких перспектив. И Мур, должно быть, не умея себя
сдерживать, не упускал случая подчеркнуть свою правоту — ведь убеждал же он ее
не уезжать из Москвы!
И опять был этот
отвычный деревянный пейзаж, отсутствие камня: устоя...
, опять
этот ненавистный деревенский быт, опять за дощатой перегородкой бубнение хозяев,
опять надо думать о прожорливых зимних печах, на которые не напасешься дров,
опять керосинка, колодец. И на зиму надо запасать картошку, овощи — иначе
пропадешь! Марина Ивановна знала это по Голицыне, а тут и хозяйка, наверное, еще
поучала, приобщая к елабужской жизни эту странную эвакуированную, которая, сидя
на лавочке, дымила самосадом (папиросами Марина Иванов
...Закладка в соц.сетях
