Жанр: Мемуары
Скрещение судеб
...твердили,
и он оставался
и. о.
с 1939-го по 1946 год. Начал он свою карьеру с того, что
был секретарем райкома ВКП (б) немцев Поволжья, потом вторым секретарем ЦК КП
Азербайджана, но с 1926 года стал заниматься уже только издательским делом. В
бытность свою в Баку, работая редактором газеты
Бакинский рабочий
, он близко
сошелся с Есениным, который приезжал туда в 1924 году. Ему Есенин посвятил
сборник
Персидские мотивы
:
С любовью и дружбой Петру Ивановичу Чагину
. Ему
посвящены стансы
Недавно был в Москве, а нынче вот в Баку. В стихию промыслов
нас посвящает Чагин...
Жил Есенин у Чагина на даче в Мардакянах, под Баку, с
женой, внучкой Л. Н. Толстого, С. А. Толстой. Петр Иванович был очень привязан к
Есенину, очень любил его. Он и вообще любил литераторов.
Любил стихи, любил острое словцо, любил слушать всякие байки, любил
застолье; было в нем что-то французистое, легкое, этакий распутный сластолюбецрантье
и уж никак не партийный деятель! Маленький, плотный, четырехугольный, с
брюшком, с очень крупными, мясистыми чертами лица, отвислой чувственной губой,
большими выпуклыми глазами, прикрытыми толстыми лепешками век; казалось, под
этими тяжелыми веками глаза всегда дремали, оживляясь только после доброй порции
коньяка... Имей он свое издательство, он бы обязательно прогорел, ибо ему было
трудно отказать автору в авансе! За что, между прочим, и был снят из Гослита. Он
слишком много назаключал авансовых договоров, не требуя с авторов рукописей.
Попросту в тяжелые военные годы подкармливал писателей...
Думается, что тот
некто
с положением и весом, кто предложил Марине Ивановне
издать книгу с
контрактом и авансом
тогда в Голицыне, зимой 1940 года, и был
Петр Иванович Чагин, приезжавший туда кого-то навестить. Во всяком случае, мимо
Марины Ивановны он пройти не мог, и явно по его распоряжению ей выплачивали в
издательстве деньги за непошедшие переводы стихов, и заключили с ней договор на
книгу, и включили в план, и не отказались от книги, несмотря на отрицательный
отзыв Зелинского. Ведь возглавляй издательство какой-нибудь чиновник, все было
бы иначе и старания Гольцева, Яковлевой, Рябининой, Зырянова оставались бы
тщетными...
Яковлева писала, что, встретившись с Мариной Ивановной весной 1940 года, они
быстро сошлись,
причиной тому послужило, конечно, то, что я в те годы вела
общественную работу, возглавляя творческую комиссию в групкоме, и могла оказать
некоторое содействие Марине, включив ее в работу этой комиссии. Надо сказать,
что М. И. не состояла ни в Союзе, ни в Литфонде. Став членом групкома —
организации профсоюзной, она почувствовала некую почву под ногами. Я лично без
помощи и горячего участия в судьбе МИ ответственного секретаря групкома тов.
Зырянова, разумеется, ничего для нее сделать не могла бы, честь и слава тов.
Зырянову, простому человеку, честному партийцу, который в те годы, когда МИ была
в общественном смысле на положении какого-то парии, отщепенца, не побоялся
прийти к ней на помощь, приютить ее в групкоме, приветить, исхлопотать для нее в
Гослитиздате работу по переводам, а стало быть, материальную поддержку
.
Венедикт Ермилович Зырянов, видно, и правда был хороший
человек и старался помочь Марине Ивановне. Может быть, это он и поставил
вопрос о приеме ее в групком перед Фадеевым, во всяком случае, без согласования
с Союзом писателей,без
добро
Фадеева он бы сам провести Марину Ивановну в
групком не смог, и доказательством этому может служить хотя бы тот факт, что
собрание вел Бахметьев, он даже, кажется, в это время был и председателем этого
групкома. А Бахметьев, в противоположность Зырянову, был человек отнюдь не
добрый, и уж он бы сочувствовать да жалеть Марину Ивановну не стал, и достаточно
было бы одного его иезуитского вопроса, чтобы прием не состоялся.
Писатель он был бесталанный и в литературе не смыслил ничего, и все талантливое
ненавидел. Был желчный, завистливый, угрюмый. Пользуясь репутацией старейшего
члена партии, любил на собраниях прерывать оратора и с
большевистской прямотой
задавать в упор вопрос:
Ты о себе лучше скажи! Кто ты есть? С кем ты, деятель
культуры?! Позиция твоя мне не ясна...
Как-то, уже совсем дряхлый, полуслепой,
полуглухой, на одном из собраний, не разглядев выступавшего, но не в силах
удержаться, он крикнул:
А что сам-то ты в семнадцатом году делал?
И
выступавший небрежно бросил:
Под стол пешком ходил!
И внешность его не вызывала симпатии: лисья мордочка, колючие глазки,
прятавшиеся в щелях век. Все знали, что встреча с ним добра не принесет, он уж
как-нибудь да чем-нибудь и постарается испортить настроение. Я помню, как
Тарасенков, однажды придя из редакции, смеясь рассказывал о посещении его
Бахметьевым, только что вернувшимся из Кисловодска, из санатория.
— Понимаешь ты,— говорил он Тарасенкову,— как раз при нас там в Кисловодске
секретарь райкома помер. Ну, мы, естественно, и пошли с женой, с Марией
Федоровной, отдать, так сказать, последний партийный долг усопшему. Подошли мы к
гробу, глянули и аж обомлели! Вылитый ты в гробу лежишь! И помер-то тот
секретарь райкома от туберкулеза как раз!.. Это я тебе к чему говорю; это я тебе
к тому говорю, что ты уж смотри, того, не подкачай! Лечись от туберкулеза,
возраст-то у тебя опасный, а то не ровен час помрешь!
Смеяться Тарасенков смеялся, да только недавно от миллиарного туберкулеза умер
мой отец, это было в 1946 году, Бахметьев об этом знал, и вся семья наша была на
учете в туберкулезном диспансере, и у Тарасенкова в том году открылся
туберкулез.
А есть еще рассказ о встрече Бахметьева с молодым Симоновым, когда тот только
начал в гору подниматься и на Сталинскую премию купил дачу.
— Ты что это, я слышал, дачкой обзавелся? — спрашивает его Бахметьев.—
Обзавелся
,— говорит Симонов.—
Премию всю небось всадил?
—
Ну и что же, ну и
всадил
.—
А не страшно, что премия та тебе по макушке шмякнет? А? Балочкой-то
тебя пришибет
.—
Да чего ж, Владимир Матвеевич, балочке-то рушиться, дача
крепкая
.—
Крепкая-то она, крепкая, да только с виду крепкая! Ты-то, когда
дачку покупал, пальчиком балочку поскрябал, поглядел, чего там, под лачком-то, в
балочке, а? Не догадался небось? То-то и оно. Снаружи-то балочка как балочка, и
изнутря-то дачку ту червячок подточил! Я ж того владельца, проходимца, у
которого ты дачку купил, как облупленного знаю, он же той дачей торговал,
продать не мог, покупатели с головой находились, это ж такого, как ты, ждатьпождать
надо...
И так до следующей встречи. Может, это придумали, да уж больно похоже на
Бахметьева, но за разговор с Тарасек-ковым ручаюсь. Бахметьев любил сделать
человеку неприятность, добра не сеял. И вот этот человек должен был принимать
Марину Ивановну в групком писателей. Как это происходило, мне рассказал поэт
Илья Френкель. Он как-то шел по коридору Гослитиздата, а навстречу ему
Бахметьев.
Слушай, Илья,— сказал он,— ты про такую поэтессу Цветаеву что слышал? Стишки-то
она ничего пишет? А?
—
Замечательные стихи она пишет, Владимир Матвеевич, я
еще мальчишкой ею увлекался, ее книгу Версты
наизусть знал! А к чему это ты?
—
Да вот, понимаешь ли, должны мы ее сейчас в групком принимать
.—
То, что она
в Москве, я давно слышал, да вот ни разу встретить не удалось, мне бы хоть одним
глазком поглядеть, какая она!
— сказал Френкель.
Да хоть обоими гляди! В этой
комнате сейчас собрание проводить буду...
— Ну и что же, Бахметьев погарцевал на том собрании? Помучил Марину Ивановну
своими вопросами? — спросила я Френкеля.
— Представляешь, ни одного вопроса не задал!
— Не может быть!
— Ей богу, сам удивлялся, и как это ему, бедному, сдержаться было трудно! Да
указание получил — не мог. Он председательствовал, он задавал тон собранию, а
его все боялись...
Собрание происходило в одной из редакционных комнат, заставленной столами, где
после рабочего дня было душно и накурено. Собрались члены групкома. Пришла
Марина Ивановна, была она в пальто, в берете, с хозяйственной сумкой в руках.
Показалась она Френкелю очень утомленной, выглядевшей старше своих лет, и явно
была очень взволнована. По воспоминаниям Френкеля, все сошло гладко, приняли
единогласно и тут же ее поздравили. Френкель попросил ее почитать стихи, но
Марина Ивановна, видно, оценив обстановку, отказалась читать свои стихи, сказав,
что не помнит их и лучше почитает переводы, и читала переводы, которые ей
заказывал тот же Гослитиздат. В комнату набилось полно народу и в коридоре
стояли — слушали Цветаеву.
Есть и несколько иной рассказ об этом же событии — сотрудницы Гослитиздата
Зинаиды Петровны Кульмановой. Она припоминает, как некто Криницкая, работавшая в
одной из редакций, назвала на собрании Марину Ивановну белогвардейкой. Марина
Ивановна расстроилась. Ее утешали. Но Френкель категорически отвергает этот
рассказ.
10 апреля Марина Ивановна отстояла в ночной очереди, как обычно, и передала
Сергею Яковлевичу деньги. Теперь ей уже надо было носить одну передачу, об Але
шли иные заботы. Але надо было собирать посылки, и пригодились, наконец, те
странные мешочки, украшавшие стены ее комнаты на Покровском бульваре; в эти
мешочки она ссыпала овощи, которые сушила на батарее. Я тогда не понимала, зачем
она сушит столько овощей и зачем вообще сушить овощи, и приписывала это
чудачеству гения! А ей, должно быть, посоветовали это там, в ночных очередях, а
может быть, и Нина поделилась опытом.
11 апреля она получила от Али первое письмо, получила утром, когда Мур был еще в
школе, но письмо не распечатывала до его прихода, хотела разделить с ним
радость.
Москва, 12-го апреля 1941 г., суббота.
Дорогая Аля! Наконец твое первое письмо — 4-го, в голубом конверте. Глядела на
него с 9 ч. утра до 3 ч. дня — Муриного прихода из школы. Оно лежало на его
обеденной тарелке, и он уже в дверях его увидел, и с удовлетворенным и даже
самодовольным: -А-а! — на него кинулся. Читать мне не дал, прочел вслух и свое и
мое. Но я еще до прочтения
— от нетерпения — послала тебе открыточку. Это было вчера, 11-го. А 10-го
носила папе, приняли.
Аля, я деятельно занялась твоим продовольствием, сахар и какао уже есть, теперь
ударю по бэкону и сыру — какому-нб. самому твердокаменному. Пришлю мешочек
сушеной моркови, осенью сушила по всем радиаторам, можно заваривать кипятком,
все-таки овощь. Жаль, хотя более чем естественно, что не ешь чеснока,— у меня
его на авось было запасено целое кило. Верное и менее противное средство — сырая
картошка, имей в виду. Так же действенна, как лимон, это я знаю наверное.
Я тебе уже писала, что твои вещи свободны, мне поручили самой снять печати, так
что всё достанем, кстати, моль ничего не поела. Вообще, все цело: и книги, и
игрушки, и много фотографий. А лубяную вроде банки я взяла к себе и держу в ней
бусы. Не прислать ли тебе серебряного браслета с бирюзой — для другой руки, его
можно носить не снимая и даже трудно снять. И м. б. какое-нб кольцо? Но — раз
уже вопросы — ответь: какое одеяло (твое голубое второе пропало в Болшеве с
многим остальным — но не твоим) — есть: мое пестрое вязаное — большое, не
тяжелое, теплое — твой папин бэжевый плэд, но он маленький — темно-синяя
испанская шаль. Я бы все-таки — вязаное, а шаль — со следующей оказией, она все
равно — твоя. Пришлю и нафталина. Мешки уже готовы. Есть два платья — суровое,
из номы *, и другое, понаряднее, приладим рукава. My ля клянется, что достанет
гвоздичного масла от комаров,— дивный запах, обожаю с детства. И много мелочей
будет, для подарков.
У нас весна, пока еще — свежеватая, лед не тронулся. Вчера уборщица принесла мне
вербу — подарила — и вечером (у меня огромное окно, во всю стену) я сквозь нее
глядела на огромную желтую луну, и луна — сквозь нее — на меня. С вербочкою
светлошёрстой, светлошёрстая сама... — и даже весьма светлошёрстая! Мур мне
нынче негодующе сказал: — Мама, ты похожа на страшную деревенскую старуху! — и
мне очень понравилось — что деревенскую. Бедный Кот, он так любит красоту и
порядок, а комната — вроде нашей в Борисоглебском, слишком много вещей, все по
вертикали. Главная Котова радость — радио, которое стало — неизвестно с чего
давать решительно все. Недавно слышали из Америки Еву Кюри. Это большой ресурс.
Аля,
* Название материи.
среди моих сокровищ (пишу тебе глупости) хранится твоя хлебная кошечка, с усами.
Поцелуй за меня Рыжего, хороший кот. А у меня, после того, твоего, который лазил
Никол-ке в колыбель, уже никогда кота не будет, я его безумно любила и ужасно с
ним рассталась. Остался в сердце гвоздем.
Кончаю своих Белорусских евреев, перевожу каждый день, главная трудность —
бессвязность, случайность и неточность образов, все распадается, сплошная
склейка и сшивка. Некоторые пишут без рифм и без размера. После Белорусских
евреев, кажется, будут балты. Своего не пишу — некогда, много работы по дому,
уборщица приходит раз в неделю.— Я тоже перечитывала Лескова — прошлой зимой, в
Голицыне, а Бенвенуто читала, когда мне было 17 лет, в гетевском переводе и
особенно помню саламандру и пощечину.
Несколько раз за зиму была у Нины, она все хворает, но работает, и когда только
можно — радуется. Подарила ей лже-меховую курточку, коротенькую, она совсем
замерзала, и на рождение одну из своих металлических чашек,— из к-ых никто не
пьет, кроме меня — и нее.
Хочу отправить нынче, кончаю. Держись и бодрись, надеюсь, что Мулина поездка уже
дело дней. Меня на-днях провели в групком Гослитиздата — единогласно. Вообще, я
стараюсь.
Будь здорова, целую. Мулины дела очень поправились, он добился чего хотел, и
сейчас у него много работы. Мур пишет сам.
Мама.
Не послать ли браслета для другой руки?!.. Должно быть, когда Алю уводили с
болшевской дачи, у нее на руке был браслет, который она не успела снять на ночь.
И теперь Марина Ивановна предлагает ей и для другой руки... Это в лагерь-то, на
Княжий Погост, где Аля должна пробыть восемь лет, осужденная
по подозрению в
шпионаже
...
Марина Ивановна когда-то писала:
Все мои друзья мне о жизни рассказывают, как
моряки о далеких странах — мужикам... Из этого заключаю, что я в жизни не
живу...
Но жизнь, вопреки ее воле, заставляет ее в жизни — жить, и как жить, и
какую жизнь жить! При всей ее фантазии, при всем ее воображении, которым она так
всегда гордилась, ей никогда бы не придумать подобных сюжетных ходов! И все
же... все же она умеет ускользнуть из этой уготованной ей действительности, она
всегда как бы находится одновременно в двух плоскостях, живет одновременно двумя
жизнями: да, она слушает все, что ей говорят в ночных очередях, и запасается
чесноком, и сушит овощи, и готовит нужные там, на Севере, посылки, которые
отправляет Му-ля, но до конца этой, реальной, жизни она не воспринимает, не
понимает, не может восприять, не может лонять... И оттуда, из своей
стратосферы,— не послать ли браслет с бирюзой и кольцо!..
В мае Муру выдают паспорт, который он должен был получить еще в феврале. 16 мая
Марина Ивановна сообщает Але:
„.А Мур нынче идет за паспортом — наконец, добился! было трудно, п. ч. не было
метрики, а без паспорта нельзя, п. ч. уже 16 лет. А про именины его мы забыли,
напомнила Лиля и обещала просроченный пирог. Лиля и Зина тебе писали, также
Нина, у которой новая работа, рядом со мной, теперь будем чаще видеться, И Нина
просила передать, что вообще будет тебе писать. Она — прелестная, только жаль,
что хворая: болит когда-то сломанная рука: костная мышь
,— к счастью, ей сейчас
не надо писать на машинке. Буду летом ездить с ней в Сокольники, она все
вспоминает, как вы — ездили, и помнит все семейные праздники, и вообще -k- все
даты,„
В этом же письме от 16 мая Марина Ивановна говорит Але об отце:
...На днях
носили с Мулей ему вещи, целый огромный, почти в человеческий рост, мешок,
сшитый Зиной по всем правилам, с двойным дном, боковыми карманами и глазками для
продержки, все без единой металлической части. Т. к. в открытке было только
принесите вещи такому-то
, то я уж сама должна была решать — что, и многое мне
вернули: валенки, шапку, варежки, непромок. пальто, вязаную куртку, ночн. туфли,
подушку и галстук.
.„Это было 5-го мая, а 10- передачу приняли. А больше о нем не знаю ничего.
Из этого письма Аля должна понять, что отец тоже получил
срок
, раз затребовали
вещи для этапа.
24-го мая Муля пишет:
...Твой брат успешно сдает экзамены. Он стал очень
красивым молодым человеком с очень широкими интересами. Наряду с вопросами
политической жизни он глубоко интересуется поэзией, театром, живописью, ходит на
концерты. Только спорт ему совершенно чужд — видно, это у вас фамильное. Одно
время я старался ему внушить, что так не годится, но влияние матери и природное
отвращение сделали свое. Боюсь, ему трудно будет в армии, не кажется ли тебе,
что надо было бы его в этом отношении
цивилизовать? Я очень дружу со своим братом *. Мы часто говорим о тебе и
смеемся твоим чудесным шуткам. Если бы ты только знала, как много я перенял
твоего...
В мае Марина Ивановна делает
последние поправки к Белорусским евреям, к-ые
сдаются завтра и пойдут без всякой правки...
И в мае же, 22-го:
попытка песен
Миньоны
, а 27-го еще запись в ее тетрадиг
Песни Миньоны Гёте, но — для музыки
(к-ой не знаю.„) г а я и так еле-еле концы с концами свожу...
Песни Миньоны просит перевести известная пианистка Мария Вениаминовна Юдина, с
которой Марину Ивановну, по-видимому, сводит Нейгауз. Юдина мечтает издать
сборник песен Шуберта с хорошими русскими текстами: те переводы, которые
существуют, очень плохи. Марина Ивановна поначалу берется, но потом понимает,
сколь трудоемка эта работа, ведь не только надо перевести текст, но и надо,
чтобы текст этот лег бы на уже написанную музыку,, а при ее медлительности при
скрупулезности, с которой она делает любую работу, при невозможности сдать
рукопись
до последней проставленной точки, а срок этой точки — известен только
Богу
,— она понимает, что для нее это непозволительная роскошь, ей нужна делать
верные
переводы, те, за которые заплатят деньги сейчас, и.
попытка песен
Миньоны
так и остается попыткой,
А 25 мая есть открытка, обращенная к Татьяне Квани-ной:
Милая Таня, Вы совсем пропали — и моя Сонечка тоже — и я бы очень хотела, чтобы
вы обе нашлись.
Позвоните мне — лучше утром, я до 12 ч. всегда дома — К-7-96-26, и сговоримся,—
только не очень откладывайте.
Целую Вас. Н. и. сердечный привет. МЦ
.
В мае выходит журнал
Знамя
, где помещен перевод Марины Ивановны
Библейские
мотивы
Ицхока (Лейбуш) Переца, еврейского классика, который жил в Польше и умер
1915 году. Теперь, в 1941-м, был его девяностолетний юбилей. Должно быть, за
этими самыми стихами меня и посьь-лал Тарасенков тогда, осенью, на Покровский
бульвар к Марине Ивановне, когда она только-только туда переехала.
Перевод Марины Ивановны соседствовал с романом П. Павленко
Шамиль
и с целой
поэмой Осипа Колычева, который прославился своими строчками:
и мать дышала
рыбой косоротой
(это воспевая, так сказать, положитель*
Младший брат М. Гуревича — Александр.
ный образ матери!) и еще
леса — всклокоченные как волоса...
В мае у Марины Ивановны происходит разговор с Асеевым об ее книге, ей очень
нужны деньги, надо будет вносить плату за комнату. Кажется, в мае приезжает из
Заполярья хозяйка квартиры с двумя дочерьми, потом и сам хозяин, и, быть может,
они и торопят с деньгами; во всяком случае, в мае начинается тревога и отчаяние
— где и как добыть эти пять тысяч рублей?!
Правда, Марину Ивановну уже не устраивает та комната на Покровском бульваре, и
она с радостью переехала бы на другую квартиру. Она не ладит с соседями, с той
молодой парой — мужем и женой, которые живут в третьей комнате. Она писала
Татьяне Кваниной в ноябре, что она так мечтает о присутствии за стеной,
присутствии кого-то близкого, чтобы
шаг в коридоре. Иногда — стук в дверь.
Сознание близости, которое и есть — близость. Одушевленный воздух дома...
А
вместо этого воздух дома
одушевлен
скандалами на кухне! Марина Ивановна не
приспособлена к жизни в коммунальной квартире, это тяжко для любого, а для нее и
подавно. Она с трудом справляется и со своим-то бытом, а тут еще надо
приспосабливаться, приноравливаться и к чужому быту, к чужим характерам, к чужим
привычкам и делать все не тогда и не так, как это тебе надо!
Мур тяжело переживал те кухонные баталии.
31.5.41. Вчера был скандал с соседями на кухне. Ругань, угрозы и т. п. Сволочи!
Все эти сцены глубоко у меня на сердце залегают. Они называли мать нахалкой,
сосед говорил, что она ему нарочно вредит
, и т. п. Они — мещане, тупые,
зоологические
, как здесь любят писать. Мать вчера плакала и сегодня утром
плакала из-за этого, говоря, что они несправедливы, о здравом смысле и т. п.
...Они хотят пользоваться чуть ли не всей плитой, снимают наш чайник и ставят
свой, и т. п. Я матери говорю, что лучше уступать сволочам и жить без скандалов,
она же говорит, что может из четырех конфорок на газе располагать двумя и что
есть будет и готовить, когда ей надо, и что платит столько же, сколько и они.
Они же говорят, что она нарочно готовит, когда они готовят. Скоты! А мать все
это переживает, плачет из-за этого. Вчера был некий Ярополк *, который ее утешал
и уговаривал. Сегодня он также пришел.
* Ярополк Семенов.
Он еще в красноармейской форме — он командир. Он всячески утешал мать. У него
есть друг, с которым познакомилась вчера мать, который обещал научить меня
плавать — он отличный пловец. Положение наше серьезно — через 21/2 мес. нужно
платить за квартиру 5000 р...
Но переехать на новую квартиру не было возможности, и потом перед самой войной
вышло постановление — в Москве никого не разрешалось прописывать, даже
родственников. И Марине Ивановне и Муру приходилось терпеть...
В мае, а может быть, уже в начале июня был тот самый книжный базар в клубе
писателей в дубовом зале, в бывшей масонской ложе, о котором я уже
рассказывала...
В первых числах июня я пришла к Марине Ивановне на Покровский бульвар. Почему я
у нее оказалась, не помню, должно быть, было какое-то поручение Тарасенкова, по
своей инициативе я никогда бы не решилась пойти к ней.
Помню, что Марина Ивановна была на кухне и как всегда в фартуке, и весь разговор
происходил именно там, на кухне. Помню — какая-то мокрая простыня висела на
веревке, и Марина Ивановна, двигаясь по кухне, все время от нее увертывалась и
сердито отшвыривала ее рукой вместо того, чтобы просто перевесить, а мне неловко
было ей об этом сказать. Она жаловалась на соседей, она говорила, что они
всячески ее притесняют и что, если было бы куда, она бы с радостью переехала.
Она что-то готовила, и на краю кухонного стола лежал петух, синий труп петуха со
вздувшимся животом, при шпорах, свесив чуть ли не до пола длинную, обросшую
перьями шею.
— Что с ним делают? — спросила Марина Ивановна, гадливо глядя на петуха.
И я с неменьшей гадливостью, отворачиваясь:
— Мама зажигает бумагу и сначала палит перья, у нас нет газа, но, наверное, это
можно сделать и на газу, а потом она всегда боится раздавить желчь...
Я так и не поняла, что это просто было приглашение выпотрошить петуха! Теперь,
задним числом, прочтя столько писем Марины Ивановны, я представляю, с каким
презрением она должна была отнестись ко мне, она так часто поминает в письмах о
тех своих соседках во Вшенорах и Мокроп-сах, которые приходили к ней в жажде
интеллектуального общения, а нет чтобы вымыть пол, сготовить, постирать!
Конечно, интеллектуального общения, может, жаждала и я, но так робела и
смущалась, что, выполнив поручение, скорей бежала прочь. А петуха все же
выпотрошить следовало бы,
следовало бы догадаться! Но, увы, я так о многом не успела догадаться...
Я приносила цветы, нет, с того первого раза больше не приносила, приносила
блокноты, бумагу для машинки, книги, коробку конфет, а надо было хоть
приготовить что-нибудь дома и принести...
Восхищаться стихами — и не помочь поэту! — прочла я теперь у Марины Ивановны в
ее очерке о Белом,— Слушать Белого и не пойти ему вслед, не затопить ему печь,
не вымести ему сор, не отблагодарить его за то, что он — есть. Если я не шла
вслед, то только потому же, почему и близко подойти не смела: по устоявшемуся
благоговению 14 лет. Помочь ведь тоже — посметь
.
Я тоже не посмела! Посмела Татьяна Кванина. Она приносила продукты, шла мимо
магазина и покупала, что попадалось под руку, и Марина Ивановна была всему радаУрок
мне преподала уже позже в Ташкенте, в эвакуации, Анна Андреевна Ахматова.
Мы жили тогда на улице Карла Маркса, 7. Этот небольшой двухэтажный дом стоял на
площади подле здания Совнаркома, и вдоль тротуара мимо окон бежал арык, а над
арыком разрослись деревья. Дом был специально освобожден для эвакуированных
писателей и их семейств. В каждой комнате семья, а то и по две за перегородкой.
И кто там только ни обитал, в этом Ноевом ковчеге! Была семейная пара немцевантифашистов,
бежавших от Гитлера, запуганные, несчастные, плохо говорившие порусски;
был венгерский писатель Мадарас; был Сергей Городецкий, худой, длинный,
похожий на облезшую
...Закладка в соц.сетях
