Жанр: Мемуары
Скрещение судеб
ПИСАТЕЛИ О ПИСАТЕЛЯХ
МАРИЯ БЕЛКИНА
СКРЕЩЕНИЕ СУДЕБ
Попытка Цветаевой, двух последних лет ее жизни. Попытка детей ее. Попытка
времени.
Москва Книга 1988
ДВА ГОДА И ВСЯ ЖИЗНЬ
ПРЕДИСЛОВИЕ-НАПУТСТВИЕ
В заключительной части этой книги есть знаменательные строки, с которых,
пожалуй, уместней было бы прямо и начать повествование:
...предоставим лучше
тем, кто пишет романы, думать за своих героев и за них решать их судьбы, нам же
остаются одни только факты...
Это — отказ от сочинительства. Заверенье в безусловной документальности
рассказа. А в словах
одни только факты
— еще и просьба не осуждать
предлагаемый текст за такую заведомую скудость: информацию без художественной
оснастки. Но не стоит обманываться скромностью намерений автора. За этим
отказом, за этим завереньем, за этой просьбой угадывается авторское чувство
самоудовлетворенья: правдивость-то книги наверняка вне подозрений!
Мария Белкина заслужила право на такое чувство: она трудилась над своим
мемуарно-биографическим повествованием-исследованием много лет. Собирала
печатные материалы и неопубликованные воспоминания, официальные документы и
устные свидетельства, письма и дневниковые записи. Короче: осваивала и
перепроверяла всю доступную современнику фактографию двух последних лет жизни
Марины Цветаевой. И сверх того — ее дочери Ариадны (Али) и ее сына Георгия
(Мура). Само название книги —
Скрещение судеб
— отражает пересечение прежде
всего именно этих трех — то счастливо сплетавшихся, то драматически
разлучавшихся — жизней. И книга естественно поделилась на три теснейше связанные
между собой, хоть и внешне самостоятельные части:
Марина Ивановна
,
Мур
и
Алины университеты
. Разумеется, эти части не равновелики: две трети
повествования отданы матери, одна часть — детям. Но и в этой трети — в этих
подробно документированных рассказах о судьбах сына и дочери Марины Цветаевой —
центром тяжести, буквально, центром жи-тейско-психологической тяжести
повествования остается, конечно, она — существо такой гениальной одаренности и
такой бедственной судьбы!
К счастью, сегодня — на исходе 80-х годов XX века — уже нет нужды представлять
читателю Марину Цветаеву: ее имя стало громким — широко и повсеместно. Кажется,
никто из писавших о ней не удержался от соблазна вспомнить ее ранние строки:
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берет!)
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.
Да, нынче магазинная пыль не успевает не то чтобы осесть, но даже прикоснуться к
изданиям Цветаевой: за ними выстраивается очередь, которой никогда не достает
наличного тиража. Прорицание
настанет черед
овеществилось дословно. И все-таки
те строки надо бы цитировать осмотрительно — в них есть опрометчивость: вместе с
силой предчувствия — слабость самооценки. Эта слабость — в неподобающе
изысканном и лишь по молодости лет простительном сравнении своих стихов с
драгоценными винами
. Сама того не заметив, она этой слишком красивой метафорой
невольно ограничила круг своих будущих читателей дегустаторами и коллекционерами
(каковые, между прочим, в очередях не стоят). Юная Цветаева не предугадала
масштабов своего творчества — историчности его звучания, всечеловеческой
содержательности и новаторской небывалости. Зато это рано предугадал Борис
Пастернак. 1921-м годом датированы его известные строки: Нас мало. Нас, может
быть, трое Донецких, горючих и адских...
Он не расшифровал — с кем ощущал себя рядом в поэзии революционной России тех
лет? Не назвал поименно тех двоих, с кем двигался сквозь время локоть к локтю.
Бесспорно, одним из них был для него в ту пору Владимир Маяковский. Это
доказывается без труда, и комментаторы тут единодушны. А кто же второй? Возможны
разные версии. Но вот что замечательно — в 1923 году, когда вышла его книга
Темы и вариации
(а в ней содержалось то стихотворение) , Пастернак послал ее в
Прагу — в цветаевское эмигрантское одиночество — с пространной дарственной, где
были слова:
...Несравненному поэту Марине Цветаевой донецкой, горючей и
адской
. А в 1928 году, после того как она в Париже с сердечным вызовом
приветствовала приехавшего Маяковского и газета Последние новости
перестала за это печатать ее стихи, в Москву пришло письмо, где были строки:
Дорогой Маяковский! ...Оцените взрывчатую силу Вашего имени и сообщите
означенный эпизод Пастернаку... До свиданья! Люблю Вас. Марина Цветаева.
Разве
не вполне однозначно проступает сквозь всё это наиболее вероятная — и,
признаюсь, почему-то исторически самая желанная! — расшифровка загадочной
полустроки нас, может быть, трое
?! И уж заодно — еще одной строки из
соседней строфы: Мы были людьми. Мы эпохи.
!
Марина Цветаева прожила на свете 49 лет: 1892—1941. Близится столетие со дня ее
рождения, а годом раньше наступит пятидесятилетие со дня ее смерти. И вместе с
приближением этих памятных дат — по неотменимому закону природы — уходят из
жизни последние ее современники и сопространственники: те, кто близко знавал ее
или хотя бы изредка с нею встречался, кто удостаивался ее любви или хотя бы
мимолетной дружбы, кто бывал с нею связан творчески или хотя бы только виделслышал
ее... У мастеров кино есть термин — уходящая натура
: нужен для картины
ледоход, а льдины тают и завтра будет поздно... На одной из страниц своего
повествования Мария Белкина рассказала, как друзья торопили ее собирать материал
для задуман-• ной книги: Ты работаешь, как в кино, с уходящей натурой
. ~
И вот уже сегодня не оценить — что осталось в стороне от v пути, пройденного
Марией Белкиной в ее поисках? Где она
опоздала
? И не только она...
Одно, к сожалению, очевидно: ускользнувшие от записи живые свидетельства уже не
воспроизвести, а неубереженные вовремя документы уже не восстановить. Правда,
будущих читателей Марины Цветаевой надежно ждут в начале XXI века немаловажные
открытия историков нашей литературы: по несудимой воле Ариадны Сергеевны Эфрон
архив ее матери закрыт для ознакомления и публикаций до 2000-го года! Но с тем
большей благодарностью автору
Скрещения судеб
читатели века нынешнего уже
сегодня откроют для себя хронику самого трагического двухлетия в финале
жизненного пути Марины Цветаевой.
Эта перехватывающая горло хроника воспринимается как неумолчный возглас-вопрос
позта-женщины-матери-жены, обращенный к окружающему миру и бегущему веку —
любимому миру и великому веку! — г Вот, что ты, милый, сделал мне!
~ Мой милый, что тебе я сделала?
У этой книги странный подзаголовок:
Попытка Цветаевой, двух последних лет ее
жизни. Попытка детей ее. Попытка времени.
Однако всех, кому знакома поэтика
Марины Цветаевой и кто покорен ее властительной языковой свободой, этот
подзаголовок не удивит: тотчас приходит на память одно из прекраснейших
цветаевских стихотворений —
Попытка ревности
... Мария Белкина как бы сразу
дает нам знать, что она в плену у героини своей книги. И этот плен — ей в
радость! А все дело в том, что это — давний плен. Как раз в то трагическое
двухлетие Марии Белкиной случилось быть близко знакомой с Мариной Цветаевой и ее
сыном Муром, а позднее — с ее дочерью Алей. Потому-то
Скрещение судеб
и может
быть названо мемуарно-био-графической книгой: автор собирал материал для нее и у
самого себя — в своих дневниковых записях и собственной памяти.
Так, оказывается, что к авторскому уверенью, будто перед нами
одни только
факты
, нужна маленькая поправка: несомненно достоверные факты все-таки, как
правило, не просто научно излагаются автором-исследователем, а на наших глазах и
при нашем соучастии переживаются автором-писателем. Это — выстраданная книга. В
этом ее духовное значение.
...У меня было тщеславное искушение — начать это короткое предисловие-напутствие
с еще более коротенького воспоминания, как перед войной, в 1940 году, мне,
студенту и начинающему литератору, посчастливилось на протяжении целых двадцати
минут быть молчаливым собеседником Марины Ивановны Цветаевой в коридоре Дома
Герцена, а потом нести через всю жизнь нетускнеющее впечатление от ее бьющей в
глаза единственности на земле... Но, поборов это искушение в начале, я, как
видите, не справился с ним к концу моего напутствия. Есть ли тому оправдание?
Одно, пожалуй, есть. Хотелось сказать, на правах уходящей натуры, что тогда —
почти полвека назад — были бы невозможны ни такая книга о Цветаевой, как это
горькое повествование, ни даже такое предисловие к ней, как это тихое
напутствие.
Переменились времена!
Будем верить — необратимо.
И будем делать всё, чтобы это было так. Каждое правдивое слово служит этому!
Этому служит и правдивая книга о судьбе Марины Цветаевой.
Май 1987 Даниил
Данин
Москва
ОТ АВТОРА
Судьбе угодно было распорядиться так, что Цветаева трижды прошла через мою
жизнь. Первый раз — ее стихи, она сама, живая, сущая во плоти. Это было в 1940—
1941 годах. Потом минуло много лет, и в 1955-м, в начале сентября, вернувшись из
Туруханска, порог нашего дома — уже не на Конюшках, где бывала Марина Ивановна,
а в Лаврушинском — переступила Аля, Ариадна Сергеевна Эфрон, дочь Цветаевой. И
ожила Марина Ивановна в разговорах с Алей, в ее рассказах, в наших воспоминаниях
о тех уже минувших днях, когда мы с моим мужем Анатолием Кузьмичем Та-расенковым
встречались с Мариной Ивановной и ее сыном Муром.
И снова шли годы, шла жизнь, и непосредственность и острота этой второй встречи
с Мариной Ивановной снова отметались временем назад, туда, в далекое вчера,
которое неумолимо становилось историей.
Аля, Ариадна Эфрон, публиковала стихи Марины Ивановны, издавала её книги,
напечатала прекрасные воспоминания о ней; занималась переводами, но в 1975 году
жизнь ее внезапно оборвалась...
И я стала тогда составлять ее посмертный сборник (сборник этот не был издан),
решив включить в него и ее письма, которые сами по себе являются литературными
произведениями,— те отрывки, где она говорит о Марине Ивановне. Мне пришлось
прочитать сотни ее писем к друзьям и знакомым, а они были и моими друзьями и
знакомыми. А затем мне была предоставлена возможность познакомиться с архивом
покойной сестры мужа Цветаевой Е. Я. Эфрон. А затем я помогала разбирать архив и
самой Али.
И волею случая или волею неизбежной закономерности произошло так, что Марина
Ивановна встала на моем жизненном пути в третий раз. Теперь уже в своих письмах,
в письмах Али, Мура, в письмах мужа своего Сергея Яковлевича,
с которым мне так и не довелось встретиться; в фотографиях, в документах.
А потом я вспомнила и о ящиках письменного стола Тарасенкова, которые все еще не
были разобраны до конца, и о своих давних и забытых записях, которые я вела от
случая к случаю, просто так, не помышляя о том, что стану когда-либо писать о
Цветаевой. Да я и теперь еще не помышляла, но по странному стечению
обстоятельств в те годы после смерти Али ко мне с какой-то неукротимой
стремительностью стали стекаться все новые и новые сведения о жизни Марины
Ивановны, о жизни Али и Мура И самым неожиданным образом я вдруг сталкивалась с
людьми, с которыми не встречалась десятки лет, и разговор почему-то заходил о
Марине Ивановне... И я, поначалу не стремясь к этому, и занятая другой работой,
стала замечать, что хочу я этого или не хочу,— но я уже вовлеклась... Словом,
третья встреча с Цветаевой затянулась...
Марина Ивановна когда-то сказала:
Писать обо мне по существу — не отчаялся бы
только немец
. А я отчаялась! (Хотя и не немец.) Хотя и долго сопротивлялась и
не хотела писать эту книгу, понимая, сколь сложна эта работа и какую
ответственность я беру на себя. Но выхода не было — мне так много было уже
известно доподлинного, а вокруг столько говорилось и столько появлялось в печати
всякой небыли о Марине Ивановне и о ее семье, что я не имела права, не смела все
то, что знала, унести с собой в небытие. И это знаю тяжелым грузом уже давило на
меня и не давало спокойно жить, и единственной возможностью было избавиться от
этого груза, сбросить его с плеч — написав! И книга эта не могла не быть
написана.
Книга являет собой документальное повествование. В книге нет места выдумке и
литературным прикрасам. Я старалась быть предельно точной и объективной,
насколько, конечно, вообще можно быть объективным, ибо любой документ
объективен, только пока он мертв, пока к нему не прикоснулась живая рука.
Что касается самих документов — то читателю представится возможность со многими
из них познакомиться впервые. Благодарю за помощь: |Л. Г. Бать|, Р. Б. Вальде,
Н. П. Гордон, Е. Б. Коркину, Л. М. Мнухина, Л. М. Турчин-ского, А. А. ШкодинуФедерольф.
Главное в жизни Марины Ивановны было творчество, стихи, но стихи рождались от
столкновения ее с людьми, а людей этих и отношения с людьми она творила, как
стихи, за что жизнь ей жестоко мстила... Писать о Марине Иванов10
не, не касаясь сугубо личного, оказалось невозможным, что меня очень смущало, но
я знала, что сама Марина Ивановна из своей жизни тайны не делала и очень
откровенно и очень многим писала о своих увлечениях, отлично понимая, что письма
— это завтрашняя гласность, но даже и при жизни, в тридцатых годах, собиралась
издать как роман в письмах на французском языке одну из своих личных переписок.
И потом любая недомолвка, любое умалчивание только прибавили бы лишние слухи и
толки, которыми и так опутаны, как ее имя, так и вся семья в целом. И потому я
пришла к выводу, что надо — пришло уже время — говорить обо всем открыто, тем
более, нет в ее жизни ничего, что могло бы уронить достоинство поэта и человека!
А так повелось уже, что жизнь художника такого масштаба неизбежно становится
достоянием всех. И я льщу себя надеждой, что мой рассказ только лучше поможет
понять всю сложность и трагичность судьбы замечательного русского поэта XX века
Марины Цветаевой.
Requiem aeternam dona eis...*
МАРИНА ИВАНОВНА
* Покой вечный дай им...
...Быть может, умер я, быть может— Заброшен в новый век,
А тот, который с вами прожит, Был только волн разбег,
И я, ударившись о камни,
Окровавлен, но жив,— И видится издалека мне,—
Как вас несет отлив.
В. Ходасевич
В тетради Ариадны Эфрон есть коротенькая запись:
Как-то раз Лида Бать вспомнила
один рассказ Веры Инбер про маму: в первые годы революции они где-то вместе
встречали Новый год,— гадали по Лермонтову. Маме вышло — а мне два столба с
перекладиной
.
Потом вместе возвращались. Темными снежными улицами, разговаривали, смеялись.
Мама вдруг замолкла, задумалась и повторила вслух: а мне два столба с
перекладиной...
НИКОГДА РЯДОМ
Запоминался взгляд — не глаза. Глаза — у дочери Али. Недаром, посвящая ей Конец
Казаковы, она написала венецианским ее глазам
... А у нее самой именно взгляд.
Ощущение было, словно к тебе прикоснулись холодным, стальным скальпелем...
Операция не из приятных, но мгновенная. Потом целый вечер можно было провести в
одной комнате и не встретиться глазами. Она не отводила их, не прятала, просто
не смотрела. Смотрела на папиросу, которая всегда ей сопутствовала. На огонек
спички. Казалось, загадывала: сбудется — не сбудется, догорит — не догорит...
Когда собеседник не смотрит в глаза, это производит тягостное впечатление,
вызывает недоверие, даже неприязнь. Но тут этого не было, как не было, впрочем,
и собеседника в том прямом значении слова, как это принято понимать. Диалог — не
только, вернее, не столько переброска словами, но и передача немого подтекста из
глаз в глаза. Душевные колебания, настроение, мимолетный жест, усмешка — все эти
оттенки, полуоттенки чувств дорисовывают диалог, накладывая краску за краской;
слово — это ведь только графическое его изображение. Должно быть, поэтому
разговор, записанный на пленку, так изобилует пустотами и мертвыми паузами,
смысл которых невозможно уловить на слух и ничем уже не восполнить. Диалог — это
обращение одного к другому, познание одного другим, и потому он так
затруднителен без видения одного другим око в око
. И если одна из сторон
нарушает правила игры, другой это может показаться даже оскорбительным.
У монолога иные законы, а встреча с Мариной Ивановной чаще всего и прежде всего
была — ее монолог. Монолог можно произносить, расхаживая по комнате, стоя
вполоборота или даже отвернувшись к огню, глядя на горящие поленья или в окно, и
вовсе не обязательно смотреть тебе в глаза. Ведь это разговор не с тобой, с
самим собой, вслух при тебе, а ты — только повод, временно доверенное лицо,
которому дозволено присутствовать...
И потом еще тот первый взгляд, самый первый, при первой встрече, когда казалось,
она как лезвием вспорола, пытаясь заглянуть в твою душу, разглядеть, постичь
твою суть. И ты был уверен: разглядела, доглядела до самого дна, и глядеть ей
больше на тебя, собственно говоря, незачем, открытий не будет...
Только еще раз в жизни мне довелось испытать на себе столь же странный взгляд, и
я ощутила его почти физически, он уколол меня. Это было совсем недавно, уже в
семидесятых годах, и этот взгляд принадлежал одной молоденькой студентке. Она,
как и Марина Ивановна, была одарена от природы шестым, что ли, чувством. Нет,
гениальных стихов она не писала, но дар ее был столь же редок и удивителен: она
угадывала чужие судьбы. Да, как это ни звучит парадоксально, в наш век, когда
чудеса принадлежат исключительно технике и нас вовсе не удивляет, что где-то
там, по Луне расхаживает человек или кувыркается в космосе и не сваливается
оттуда к нам на головы, вдруг какая-то патлатая девчонка по руке, по картам,
даже по налету, оставленному на дне кофейной чашечки, пытается — и порой
небезуспешно — поведать первому встречному, что вершит с ним судьба. Быть может,
одна из ее прабабок вот за это самое и горела на костре в отдаленное от нас
средневековье. Кто его знает — человек научился столь широко познавать внешний
мир, а свой собственный, внутренний мир так и остался им еще совсем не опознан!
Вот это-то существо в американских джинсах из пестрых лоскутьев (последний крик
моды тех лет) и укололо меня взглядом.
— Почему вы зло посмотрели на меня? — спросила я.
— Зло?! — удивилась она.— Ну, что вы, совсем наоборот, это я боюсь зла. Я боюсь
незнакомых людей. Я не знаю, чего мне ждать от них. И я собираю всю свою волю,
чтобы сразу, с первого взгляда, определить человека.
Каждая встреча начинается с ощупи, люди идут вслепую, и нет, по мне, худших
времен...
— писала Марина Ивановна. Должно быть, и она вот так же, как эта
молодая колдунья в американских джинсах, хотела сразу, с первого взгляда,
определить... И ей казалось, что определила, и тому, на кого был устремлен ее
взгляд, тоже казалось, что она проникла в его существо до самых глубин, может, и
ему самому неведомых. Столь напряжен и пристален был этот первый взгляд при
первой встрече.
Но беда Марины Ивановны заключалась в том, что она была близорука и даже не
всегда могла хорошо разглядеть
внешний абрис. Может, отсюда столь частые и горькие ее разочарования и даже
трагедии, которыми неизбежно завершалось ее
мифотворчество
, созидание ею
человека, неувиденного, непонятого и творимого ею таким, каким он ей показался,
каким ей хотелось, чтобы он показался, каким он ей в данный момент был нужен. А
он вопреки ее воле, вопреки всей силе ее творческого могущества оставался все
тем же, каким создала его природа-Неприятность и резкость этого ее первого
взгляда, может, и определялась именно тем, что она глядела на тебя столь
пронизывающе своими очень светлыми, прозрачными, льдистыми глазами, глядела
незряче, пытаясь не глазом, а всем своим нутром, всеми своими сверхчувствами
тебя опознать. Глядела и не видела. Но понять это с первого раза было трудно —
ибо она ничем не выдавала своей близорукости, не щурилась, не подносила ничего
близко к глазам, не наклонялась к предметам. Держалась так, словно у нее
отличное зрение, с гордо чуть откинутой назад головой, осанка очень прямая. И я
не сразу поняла, что она близорука.
— У нее глаза ночной птицы, ослепленные дневным светом! — сказала о ней некогда
в Париже Зинаида Шаховская, и это точно. Широко открытые, очень светлые,
прозрачные и холодные. Зря говорят, что у людей с холодными глазами — холодная
душа! Просто у одних глаза подключены к сердцу, у других — к разуму.
Светлые, немеркнущие глаза — зеленые, цвета винограда
,— писала в своих
воспоминаниях ее дочь Ариадна Эфрон. А в письме ко мне уточнила:
цвета спелого
винограда
. А Антокольскому:
Глаза у мамы были без малейшей серизны, яркосветло-зеленые,
как крыжовник или виноград (их цвет не менялся и не тускнел всю
жизнь)
...
Тусклые.слюдяные глаза, в которых временами вспыхивали зеленые огни
,—
вспоминает Федор Степун о молодой Цветаевой времен Коктебеля.
Глаза зеленые, но не таинственно зеленые, не поражающие красотой, смотрящие
прямо
,— это все та же Шаховская.
Щелкаю с кустов зеленый (как мои глаза, сравнение не мое) крыжовник
,— писала
сама Марина Ивановна Борису Леонидовичу Пастернаку в 1926 году.
Беглый взблеск зеленых глаз, какая-то, я бы сказала, звериная роскось — в
сторону: видит вас, но как будто смеясь, как будто прячась от вас — очень
светлых и очень зеленых прозрачных глаз
,— это Ольга Чернова-Колбасина. С ней
Марина Ивановна дружила в Чехословакии, они жили
по соседству, а потом в Париже она приютила Марину Ивановну в 1925 году в своей
маленькой квартирке, когда та приехала из Чехии, и где Марина Ивановна
заканчивала поэму
Крысолов
.
— Большие глаза ледяной серо-зелености, словно миллионы лет гляделись во льды и
застыли,— грешила я в своих записях.
Зимой на Москве-реке лежали на свету нарезанные кубы льда, только вынутые из
проруби, сохранившие еще ту подводную зеленоватую прозрачность,— вот такими и
были глаза у Марины Ивановны, так, по крайней мере, представлялось мне тогда, в
1940—1941 годах. Эти кубы льда, предназначенные, должно быть, для каких-то
хозяйственных надобностей, лежали один на другом штабелями на ледяной
поверхности реки неподалеку от Воробьевых гор, где мы с Мариной Ивановной и ее
сыном Муром не раз гуляли.
И еще, чтобы с этим уже покончить,— не заметить, что она
незрячая
, было все же
нельзя, и при последующих встречах начинало казаться, что она вроде бы как
смотрит и не смотрит или, вернее, невидяще смотрит. И это неважно, скользнул ли
ее взгляд по тебе, или по полке с книгами, или по так любимым ею ее серебряным
цыганским кольцам. Смотрит и не видит...
Но я поначалу отнюдь не приписывала это ее физическому недостатку, а объясняла
скорее особым свойством ее натуры. Она всегда была очень сосредоточена,
углублена в себя, в свой собственный мир, неведомый и недоступный другим.
Гигантская работа мыслей и чувств шла в ней непрерывно, и, казалось, даже ночью
ей не может быть покоя... И то напряжение, в котором она постоянно находилась,
невольно передавалось присутствующим. Как бы за глухой, непроницаемой для слуха,
для глаза стеной ощущалось биение океана, его приливы и отливы, штиль, шторм,
нарастание баллов... И Марина Ивановна всецело была подчинена законам не
внешнего, а этого своего внутреннего мира, и потому казалось, что и глаза ее,
нетутошние какие-то, смотрят не во вне, а вовнутрь, в нее самое...
Присутствуя, она всегда отсутствовала. Она никогда не была рядом, никогда — тут,
всегда — там, а что происходило там, было скрыто за полуопущенными веками, за
напряженным, резко очерченным профилем.
— Мать чаще всего запоминалась в профиль,— говорила Аля.
Но запоминался и анфас, только анфас был расплывчатым,
и лица было как бы больше, чем надо. Профиль — чеканный, острый,
подобранный. И если профиль мог говорить о каких-то польских или немецких ее
предках, то анфас был всецело от русской ее бабки. Разве только глаза, очень
северные, может, еще к самим викингам восходящие... Но, оговорюсь, я встретила
Марину Ивановну в 1940 году, и это сугубо мое личное восприятие.
Те, кто знал Марину Ивановну в давние времена, говорили, что тогда уже у нее
была привычка садиться вполоборота к присутствующим. Может, ей казалось, что
профиль у нее значительнее. Может, ее раздражала тогда округлость ее лица,
младенческий овал щеки
. Это не соответствовало тому романтическому облику
поэта, каким он ей рисовался.
Очная ставка двух зеркал: тетради, где ее душа, и
зеркала, где ее лицо и лицо ее быта. Тетради, где она похожа, и зеркала, где она
не похожа...
— может, эти слова в какой-то мере могли быть отнесены и к ней
самой? Аля говорила, что мать сама себя сделала смолоду, что со свойственной ее
натуре решимостью и энергией она начала созидать себя заново, наперекор природе.
Она мало ела, изнуряла себя ходьбой. Стремилась придать некую аскетичность
своему облику. Стриглась особо, закрывая щеки волосами. Курила запоем, папироса
стала неотъемлемым штрихом ее портрета. Очки выбросила. Последний снимок в
пенсне относится, должно быть, к двенадцатому году, точная дата на фотографии не
указана. Заставляла себя не сутулиться, держаться прямо и не пытаться разглядеть
то, что при своей близорукости увидеть не могла.
Была ли она довольна, удалось ли ей исправ
...Закладка в соц.сетях
