Жанр: Мемуары
Скрещение судеб
...игающейся старости...
Дочь — всегда соперница
,—
замечает Марина Ивановна в повествовании
Дом у старого Пимена
. Не надо
понимать эти слова в буквальном смысле, это ревность отживающего к
нарождающемуся, уходящего к остающемуся, несбывшегося — к сбывающемуся у других.
Этой малостью Разве будешь сыт?
Что над тем костром Я — холодная, Что за тем столом Я — голодная
...
Но продолжим цитату из дневника Марины Ивановны о Болшево:
...Живу без бумаг, никому не показываюсь. Кошки. Мой любимый неласковый
подросток — кот. (Все это для моей памяти, и больше ничьей: Мур, если и прочтет,
не узнает. Да и не прочтет, ибо бежит — такого.) Торты, ананасы, от этого — не
легче. Прогулки с Милей. Мое одиночество. Посудная вода и слезы. Обертон —
унтертон всего — жуть. Обещают перегородку — дни идут, Мурину школу — дни идут.
И отвычней деревянный пейзаж, отсутствие камня: устоя. Болезнь С. Страх его
сердечного страха. Обрывки его жизни без меня,— не успеваю слушать: полны руки
дела, слушаю на пружине. Погреб: 100 раз в день. Когда — писать?
Девочка Шура. Впервые — чувство чужой кухни. Безумная жара, которой не замечаю:
ручьи пота и слез в посудный таз. Не за кого держаться. Начинаю понимать, что С.
бессилен, совсем, во всем. (Я что-то вынимая: — Разве Вы не видели? Такие чудные
рубашки! — Я на Вас смотрел!)...
Погреб: 100 раз в день. Когда — писать?
Но
может быть, все же не это остановило тот поток стихов, который шел еще совсем
недавно на Boulevard Pasteur в грязной и тесной комнате, в грязном и тесном
отеле, где жила в последние месяцы своего пребывания в Париже Марина Ивановна.
Хлопот у нее было не меньше, и жара стояла, а стихи все же шли...
Как раз
сегодня получила в нескольких экз. (машинка), сейчас (12 ч. ночи, Мур давно
спит) буду править, а потом они начнут свое странствие. Аля уже получилаПолучилась
(бы) целая книжка, но сейчас мне невозможно этим заниматься. Отложу
до деревни...
А в деревне —
Обертон — унтертон всего — жуть
. Да, Марина Ивановна записывает
это спустя год, когда все уже свершилось и сквозь призму этой трагедии она видит
те дни, проведенные ею в Болшево. А тогда, до 27 августа, было ли у нее какое
предчувствие, ожидание беды?! Она всегда жила в своем собственном, замкнутом
мире и все же... Тревожилась ли она за судьбу Сергея Яковлевича, Али, свою? Ведь
она знала, что Юз — Иосиф Давидович Гордон, муж Нины, с которой дружила Аля и
которую любила она,— был арестован еще в 1937 году. Он был Алиным приятелем по
Парижу и вернулся раньше ее в Москву, да, собственно говоря, он даже и
эмигрантом никогда не был, ему было разрешено учиться в Париже, где жила его
тетка, сестра матери, а когда срок советского паспорта, выданного ему, истек, он
приехал • на родину, женился... И брата Димки Сеземана, друга Мура и по Парижу и
по даче, старшего сына Насоновой и пасынка Клепинина, Алексея, тоже посадили. И
Миля —
прогулки с Милей
— Эмилия Литауэр, знакомая Али по Парижу, милая и
какая-то нелепая, беспомощная девушка — тоже вдруг исчезла за чертой молчания и
небытия... О том, что давно уже сидит Михаил Кольцов, Марина Ивановна |
должна была слышать, ведь Аля работала в особняке на
Страстном бульваре, где помещалась редакция журнала
За рубежом
, и возглавлял
этот журнал Кольцов, и Муля работал в этом журнале, а Нина Гордон была
секретарем Кольцова... А посередине лета Москва, привыкшая уже, казалось бы, ко
всему, была сражена известием, что арестован Мейерхольд!..
Это было тяжкое время. Это было время, когда свершались великие стройки, но
вершились и великие несправедливости, потом это время станут называть временем
необоскованных
репрессий, или еще иначе — временем культа личности. Тогда любой по
навету да и без навета мог оказаться
врагом народа
, предателем Родины, а
каждый прибывший из-за рубежа или побывавший там считался потенциальным
шпионом...
Сергей Яковлевич, быть может, действительно все уже понимал и ждал своей участи,
как в этом уверял меня Алексей Владимирович Эйснер, хорошо знавший Эфрона по
Парижу и любивший его. Один их общий знакомый по эмиграции рассказал ему
десятилетия спустя, что тогда, в 1939 году, он встретил случайно в Москве на
улице Сергея Яковлевича, и тот как бы предупредил его, дал ему понять, что может
ожидать их обоих. И оба этого не избежали, как позже и сам Эйснер, вернувшийся
на родину.
Конечно, Сергей Яковлевич всегда оберегал Марину Ивановну и никогда ни во что не
посвящал ее, и все же...
постепенное щемление сердца...
,
Обертон — унтертон
всего — жуть...
— может, это мешало стихам, а не погреб
100 раз в день...
Ну а внешне жизнь на той болшевской даче текла, как и на всех других дачах.
Стояла жара. Градусник показывал 32 градуса в тени. Для Подмосковья жара
небывалая, впрочем, и прошлое лето было жарким, а зима — лютой, и будущая зима
будет лютой, и будущей зимой будет война с финнами, и скольких людей покалечат
морозы там, на финской земле... Ну а пока было лето, невыносимый зной. Сосны не
спасали тенью. Ржавые подпалины крон, голые ржавые стволы на ржавой земле,
засыпанной сухими иглами. Мальчишки изнывают от жары в гамаке, Мур и Димка. Пес
лежит у терраски, высунув язык, и, прикрыв глаза, дремлет.
И рано поутру Аля успевает вымыть пол на терраске и развесить выстиранное белье
на веревке в саду, а потом бежит к поезду на станцию. И целый день Марина
Ивановна носится из погреба на кухню, из кухни в погреб, потом на терраску,
потом обратно на кухню, забывая, за чем шла, останавливаясь вдруг на полпути. В
погребе уже остались только островки снега, и в них осторожно вставляются
кастрюли, банки, склянки. Все прокисает, ничего нельзя держать в помещении. На
кухне опять коптила керосинка, Марина Ивановна всегда упускает керосинку, а
потом землей отдирает копоть с кастрюли. Каждый день три раза в день надо
накормить Сергея Яковлевича и Мура, и каждый день три раза в день семья
усаживается за стол на террасе. А потом мытье посуды. А потом, когда спадает
жара, все втроем:
высокий, болезненный, в белой рубашке с отложным воротником, смуглый от загара,
с красивой седой головой, с плавными и мягкими движениями — Сергей Яковлевич, а
рядом порывистая, худая, коротко стриженная, седоватая, с папиросой во рту
женщина, в которой никто не узнает гениальной Цветаевой, и пухлый, неуклюжий Мур
— отправляются на станцию встречать Алю. Они гуляют по платформе среди других
таких же гуляющих дачников, пропуская поезд за поездом, пока не появится наконец
нагруженная коробками, свертками, сумками сияющая Аля, "и часто не одна, а в
сопровождении стройного брюнета. И тогда они все впятером возвращаются на дачу.
Был уже август. 21-го Марина Ивановна получила паспорт, а через несколько дней
она была с Алей на Сельскохозяйственной выставке. Выставка только недавно
открылась, и попасть на нее было еще трудно, и, видно, Аля достала билеты через
журнал
Revue de Moscou
, где она работала. Гремели оркестры. Плескались
фонтаны. Крутились карусели. Гигантские позолоченные снопы вздымались в небо.
Колхозницы в три обхвата, тоже позолоченные или посеребренные, застыли на своих
пьедесталах. Портреты Сталина были выложены из цветов, из яблок, персиков.
Изобилие, довольство, благодать!
Поэты надрывались с трибун: Сурков, Жаров, Гусев, Алтаузен, Безыменский, Уткин!
А в толпе бродила никем не замечаемая Цветаева...
Забыла: последнее счастливое видение ее (Али — М. Б.) — дня за 4 — на
Сельскохоз, выставке, колхозницей
, в красном чешском платке — моем подарке.
Сияла...
— запишет потом, год спустя Марина Ивановна.
Наступило 26 августа, суббота. Аля приехала вместе с Мулей, и допоздна они
бродили, как всегда, по заснувшему уже дачному поселку. Как-то в августе, когда
они вот так же гуляли ночью, Муля вдруг у самой дачи оставил Алю посреди дороги
и пошел прямо на кусты — из кустов, как ни в чем не бывало, вылез детина и,
насвистывая, удалился.
— За дачей следят,— сказал Муля.
Взволновало ли это Алю? Вряд ли. Она была так счастлива и за этим своим счастьем
была как за бронированной стеной, от которой должны были отскакивать даже пули,
и потом ведь она знала, что она так чиста, так безгрешна перед Советской
властью, а отец ее так предан... Случайность?
Небрежен ветер: в вечной книге
жизни мог и не той страницей шевельнуть...
Но молодость требует утех, и так не
хочется верить, что где-то там, за углом, тебя может подстерегать судьба. И
потом — на все грозное она еще дивилась!
Аля с Мулей тихонько пробрались в дом. Марина Ивановна любила читать лежа в
постели, был ли у нее уже потушен свет или она еще читала; успели ли заснуть Аля
и Муля, когда у калитки затормозила машина и по дорожке раздались шаги и топот
ног по террасе, и отчаянный лай французского бульдога, и бесцеремонный стук и в
окна, и в дверь.
(Разворачиваю рану. Живое мясо. Короче:)
27-го в ночь арест Али. Аля — веселая, держится браво. Отшучивается.
...Уходит, не прощаясь. Я — Что же ты, Аля, так, ни с кем не простившись? Она в
слезах, через плечо — отмахивается. Комендант (старик, с добротой) — Так —
лучше. Долгие проводы — лишние слезы...
И Аля идет, вернее, ее ведут по ржавой от хвои дорожке между сосен к калитке, по
той самой дорожке, по которой она каждое утро торопилась на поезд...
Аля! Маленькая тень На огромном горизонте. Тщетно говорю:
Не троньте!
..
Муля забежал вперед и встал у калитки.
И опять ночью у калитки болшевской дачи затормозила машина, но вряд ли кто
теперь спал по ночам на той даче, разве что мальчишки — Димка и Мур, да еще пес
бульдог. И настороженное ухо сразу уловило и тихо подкатившую машину, и скрип
калитки, и шаги издалека еще до того, должно быть, как залаяла собака.
Что мого быть в те годы —
Неотвратимее ночного стука — В полную тишь...
На этот раз очередь была Сергея Яковлевича.
Было это 10 октября. Ранним-ранним утром, по той же самой аллейке между сосен,
по которой ушла Аля, уходил и Сергей Яковлевич, теперь уже окончательно и
навсегда, из жизни Марины Ивановны.
Я с вызовом ношу его кольцо!
— Да, в Вечности — жена, не на бумаге! —
Чрезмерно узкое его лицо
Подобно шпаге.
!1
Безмолвен рот его, углами вниз, Мучительно-великолепны брови. В его лице
.трагически слились Две древних крови.
В его лице я рыцарству верна,
— Всем вам, кто жил и умирал без страху! —
Такие — в роковые времена —
Слагают стансы — и идут на плаху.
А дальше? Что было дальше на болшевской даче? Стояла уже осень, и по ночам были
заморозки. И на летней даче было холодно и сыро, и надо было топить печь. И
Марина Ивановна с Муром собирали днем на участке хворост и сучья. И дни были
короткими, и слишком рано за окном становилось темно, и слишком темными были эти
осенние ночи, и слишком долго надо было ждать рассвета...
Ночные звуки и страхи...
— ждала ли Марина Ивановна, что могут приехать за ней?
Ждала. Год спустя она напишет:
Поздравляю себя (тьфу, тьфу, тьфу!) с уцелением
.
...И снова у калитки затормозила машина, и снова в ночи, как галлюцинация, топот
ног и лай собаки, и стук в окна и в дверь! Это было под праздник, под седьмое
ноября, под двадцать вторую годовщину Великого Октября.
За кем?
Забрали Клепининых.
— В эти страшные годы мог быть арестован каждый. Мы тасовались, как колода карт!
— говорил Борис Леонидович Тарасенкову.
К счастью, карта Марины Ивановны выпала и затерялась...
...На даче остались Марина Ивановна и Мур. И она не выдержала и бежала из
Болшево, захватив с собой из вещей только то, что смогли они с Муром унести в
руках.
Сначала был Мерзляковский. Куда же еще, к кому еще она могла бежать! У Лили, у
Елизаветы Яковлевны нашла свой приют Аля, когда приехала из Парижа, потом Сергей
Яковлевич и Аля, теперь Марина Ивановна и Мур. Два лежачих места под углом, одно
совсем коротенькое, другое в длину Мура, и две двери наискосок, одна из комнаты
Елизаветы Яковлевны, другая из коридора. И когда Мур, читая,
забывался, а он, конечно, забывался и вытягивал ноги,— то пройти из комнаты или
в комнату Елизаветы Яковлевны было уже невозможно.
Есть — нора, вернее — четверть норы — без окна и без стола, и где — главное —
нельзя курить...
— говорила Марина Ивановна.
Елизавета Яковлевна и Зинаида Митрофановна, обе больные, обе не выносили
табачного дыма, а Марина Ивановна не могла не курить. И потом, Елизавета
Яковлевна преподавала художественное чтение актерам, чтецам, любителям, и днем у
нее всегда были ученики, и Марине Ивановне и Муру приходилось либо сидеть на
кухне, общей, заставленной чужими столами, либо уходить из дома, чтобы не мешать
занятиям. Но все же была эта нора в коммунальной квартире, где можно было
спастись от болшевского одичания и омертвения...
Теперь перед Мариной Ивановной встала неотложная и тяжелая задача — надо было
добывать жилье, надо было добывать деньги! Надо было думать, на что жить, где
жить и как жить.
И эта неизбежность действия, безотлагательность хлопот, может, именно это и
помогло Марине Ивановне выбраться из того омута отчаяния и жути, в котором она
пребывала последние месяцы. На нее теперь ложилась ответственность за жизнь и
существование сына.
И она начинает действовать. Она обращается за помощью к Фадееву, к кому же еще
она может обратиться — он главный в Союзе писателей, а она — писатель.
Фадеев и Цветаева? Цветаева — Фадеев? Но нам ничего об этом неизвестно,
документов, свидетельств пока нет. Мы знаем только, что было письмо Марины
Ивановны к Фадееву и есть ответ Фадеева, и мне запомнился еще рассказ Бориса
Леонидовича, что у него был разговор с Фадеевым по поводу того, чтобы принять в
Союз писателей Марину Ивановну, а если нельзя в Союз, то хотя бы в члены
Литфонда, что даст ей какие-то материальные преимущества. Оказалось, нельзя ни
того и ни другого. Фадеев отказал. Он рассердился на Бориса Леонидовича — как
тот может об этом поднимать вопрос, неужели сам не понимает, что в данной
ситуации это невозможно! Борис Леонидович тогда нелестно отзывался о Фадееве, он
называл его
лукавым царедворцем, бездушным лицедеем.
Недавно Николай
Николаевич Виль-монт вспоминал, что у него тоже был разговор с Фадеевым по этому
же поводу и результат был тот же.
Марина Ивановна умерла членом групкома, ну а Борис Леонидович членом Литфонда —
не столь уж велика разница... Россия так богата талантами, и потому, должно
быть, в России ими так походя бросаются и не научатся никак беречь. Одним
убудет, другим прибудет, все остается в конечном счете достоянием народа. Ну а
народ? Народ — помянет когда-нибудь потом
заупокойной свечечкой
...
Марина Ивановна не просит принять ее в Союз или в Литфонд. Не просит из-за
гордыни, а может,ей был известен разговор Бориса Леонидовича с Фадеевым? Она
просит только помочь ей с жильем, помочь добыть с таможни ее рукописи, книги,
вещи. Дело в том, что, уезжая из Парижа, она послала весь свой багаж на имя
дочери Ариадны Эфрон. По приезде ей задержали выдачу багажа, а теперь и вовсе
после ареста дочери отказались выдать.
Марина Ивановна приходит в Союз писателей, в тот бывший
Дворец искусств
на
углу Поварской и Кудринской — Воровского и площади Восстания,— куда в двадцатых
годах она так часто приходила с дочкой Алей. Где были анфилады комнат с лепными
потолками, каминами, старинной мебелью, стенами, обтянутыми штофом, где Бальмонт
справлял свой юбилей, а на лужайке перед домом в разлетающейся крылатке Андрей
Белый —
ubertanzt * ничевоков **... Два крыла, ореол кудрей, сияние...
—
пытался разъяснить им, ничевокам, что поэзия всегда есть что, чего, поэзия не
может быть ничего...
Но вряд ли в этом нынешнем Союзе писателей Марина Ивановна узнает дом Сологуба.
Внешне он вроде бы и не изменился, а внутри комнаты уже начали делить
перегородками, за которыми разместятся завы и замы, и только приемная Фадеева
так и останется неприкосновенной и будет свидетельствовать о том, что здесь и
впрямь когда-то могли бы жить Ростовы. Фадеева Марина Ивановна не застает и
оставляет, по-видимому, письмо секретарю. Был ли он занят, отсутствовал или не
захотел ее принять — во всяком случае о личном их свидании ничто не говорит.
Марина Ивановна появляется в Литфонде. Ее видят в Гослитиздате. Москва шумит,
литературная Москва, конечно: — Вы видели Цветаеву? — Приехала Цветаева! —
Вернулась из эмиграции Цветаева! — Цветаева в Москве!
* Перетанцовывает. **
Ничевоки
— так называла себя группа поэтов.
Но Борис Леонидович говорил: приезд Куприна был решен по инициативе
правительства, верхов, а Цветаеву пустили по докладной секретаря! Так оно,
видно, и было. Куприна встречали цветами и почетом. На московском перроне его
приветствовали писатели, щелкали камерами фоторепортеры. В центральных газетах
было объявлено об его приезде, помещены снимки его с супругой. В гостинице их
ожидали номера. Велись хлопоты о предоставлении им квартиры. А пока шло лето —
он приехал в мае,— для него специально оборудовали дачу.
Директору голицынского Дома писателей Серафиме Ивановне Фонской было дано
распоряжение: немедля обеспечить. И она немедля обеспечила.
В полдень — 10 мая 1937 года — мне позвонили из Союза писателей и сообщили, что
на днях в Голицыне должен приехать вернувшийся из эмиграции Александр Иванович
Куприн со своей женой Елизаветой Морицевной,— вспоминает впоследствии Серафима
Ивановна.— Нужно для Куприна снять дачу, хорошую и удобную, желательно
поблизости от Дома. Нужно, сказали мне, создать такую обстановку, чтобы писатель
почувствовал: он вернулся в родной дом. Весь день ходила я по поселку. Искала
дачу — тихую, спокойную. На проспекте Луначарского, у старого железнодорожника
Звягинцева, была славная дачка из трех комнат с большой террасой. Перед террасой
— кусты мелких роз, в саду отцветали яблони и вишни... Эту дачу мы и арендовали.
Теперь предстояло как-то убрать ее. Постелили на стол вышитую крестом скатерть,
на окна повесили такие же шторы, расставили белую плетеную мебель местного
производства. А главным украшением, думалось мне, будет самовар, чайник и грелка
к нему в виде петушка с гребешком. Незатейливая эта грелка придавала террасе
обжитой, домашний вид.
Теперь следовало подумать о человеке, который мог бы заботиться о Куприных,
найти женщину душевную и приятную. В доме нашем работала в это время уборщицей
Анастасия Федоровна Богданова, в прошлом ткачиха Трехгорки
. Она хорошо пела...
За неделю мы оборудовали дачу и все приготовили. Я сообщила об этом в Союз
писателей и в Наркомат просвещения, Потемкину, который все беспокоился,
названивал нам и повторял, чтобы мы постарались получше устроить Куприна.
Так было с Куприным. Ну а с Мариной Ивановной? Ее письмо к Фадееву разыскать не
удалось, если оно не попало
в частные руки и не скрывается где-то до поры до времени, то, скорее всего, было
сожжено в октябре 1941 года накануне эвакуации Союза писателей из Москвы. Немцы
тогда подошли совсем близко к городу, и во всех учреждениях, по всей Москве,
жгли архивы и документы, и в воздухе летала сажа, и мы все ходили с черными
носами...
Имеется ответ Фадеева:
Тов. Цветаева!
В отношении Ваших архивов я постараюсь что-нибудь узнать, хотя это не так легко,
принимая во внимание все обстоятельства дела. Во всяком случае постараюсь чтонибудь
сделать.
Но достать Вам в Москве комнату абсолютно невозможно. У нас большая группа очень
хороших писателей и поэтов, нуждающихся в жилплощади. И мы годами не можем
достать им ни одного метра.
Единственный выход для Вас: с помощью директора дома отдыха в Голицыне (она член
местного поселкового Совета) снять комнату или две в Голицыне. Это будет стоить
Вам 200—300 рублей ежемесячно. Дорого, конечно, но при Вашей квалификации Вы
сможете много зарабатывать одними переводами — по линии издательств и журналов.
В отношении работы Союз писателей Вам поможет. В подыскании комнаты в Голицыне
Вам поможет Литфонд. Я уже говорил с тов. Оськиным (директор Литфонда), к
которому советую Вам обратиться.
А. Фадеев
Письмо датировано 17 января 1940 года.
А Марина Ивановна уже более месяца жила в Голицыне. Фадеев действительно сказал
директору Литфонда Оськину о Марине Ивановне, и вся ее дальнейшая судьба
зависела от того, как он сказал. И Оськин, следуя тому, как сказал Фадеев, дал
распоряжение все той же Серафиме Ивановне Фонской, а та, уже следуя тому, как
сказал Оськин, и подыскала для Марины Ивановны соответствующее жилье.
Комната была маленькая, за перегородкой, не доходившей до потолка. За
перегородкой жили сами хозяева. Электричества в доме не было. Серафима Ивановна
не застелила стол к приезду Марины Ивановны скатертью, расшитой крестом, не
повесила шторы, но даже и о такой элементарной вещи, как керосиновая лампа, не
побеспокоилась, и Марине Ивановне с Муром пришлось бы коротать первый вечер в
гостеприимном Голицыне в темноте либо жечь лучину, как это делали некогда
предки! Спасла положение Людмила
Веприцкая, которая в это время жила в Доме писателей; она не отличалась
кротостью характера и, устроив скандал, добыла этот несложный осветительный
агрегат.
По воспоминаниям сводной сестры Цветаевой —^ Валерии, Марина Ивановна еще
смолоду не очень-то умела , справляться с керосиновыми лампами: у нее никогда не
хва-: тало терпения подождать, пока нагреется стекло над огнем, | и тогда
надевать его, и дворнику каждый день приходилось * бегать в лавку покупать новое
стекло для барышни...
Теперь у Марины Ивановны терпения было больше, жизнь ее ко многому приучила, и
потом, разбив стекло, не так-то уж просто было приобрести его в Голицыне. Да и в
суровых, нищенских условиях эмиграции в Чехии она давно привыкла и к жестяным
лампам, и жестяным печам.
Первые наливаем, вторые — топим. И те и другие
чистим...
Ну а что касается голицынского быта — то он мало чем отличался от
эмигрантского, и только не было рядом Сергея ~ Яковлевича и Али...
Воду таскали из колодца в ведрах, пробивая лед. Колодец за ночь замерзал. Морозы
стояли лютые, доходило до 40 градусов и больше. А хозяйка еще в довершение всего
отказалась вдруг топить печь, о чем свидетельствует отчаянная записка Марины
Ивановны, обращенная к Шагинян, обитавшей тогда в Голицыне.
Милая Мариэтта Сергеевна, я не знаю, что мне делать. Хозяйка, беря от меня 250
р. за следующий месяц за комнату, объявила, что больше моей печи топить не может
— п. ч. у нее нет дров, а Сераф (има) Ив (ановна) ей продавать не хочет.
Я не знаю, как с этими комнатами, где живут писатели,
и кто поставляет дрова??? Я только знаю, что я плачу очень
" дорого (мне все говорят), что эту комнату нашла С. И. и что
, Муру сейчас жить в нетопленой комнате — опасно. Как бы
'выяснить? Хозяйке нужен кубометр
.
Винить Серафиму Ивановну в том, что она не давала дрова, быть может, и не стоит
— она была всего лишь исполнитель, и, видимо, хороший исполнитель, она с
полуслова, '. с полунамека понимала свое начальство, и если для полного уюта на
даче Куприна необходима была грелка на чайник .в виде петуха с гребешком, то для
Цветаевой в сорокагра-; дусный мороз — дрова не предусматривались... Их надо ;
было добывать самой!
Новый неприютный дом — по ночам опять не сплю — f боюсь — слишком много стекла
— одиночества — ночные
звуки и страхи: то машина, черт ее знает что ищущая, то нечеловеческая кошка, то
треск дерева,— вскакиваю, укрываюсь на постель к Муру (не бужу) — и опять
читаю...
... и опять — треск, и опять — скачок,— и так — до света...
Это Марина Ивановна напишет совершенно посторонней женщине, с которой не
встречалась с семнадцатого года, да и тогда ей не близкой, случайной знакомой.
От одиночества, от душевной тоски, от страха ночного ожидания она готова
открыться любому, первому, окликнувшему ее. Она всю жизнь так нуждалась в
человеке, к которому могла бы прийти
в любой час суток и не суток — в любой час
души...
и чтобы человек этот ждал ее, добрый, мудрый, отрешенный, никуда не
спешащий...
И теперь в Голицыне, быть может, как никогда, ей было необходимо прийти к комуто
вечером,—
сбыв с плеч день
... Но единственно близкие ей люди, с которыми
она действительно могла бы быть полностью откровенной,— это Елизавета Яковлевна
и Борис Леонидович. Но они оба, и Елизавета Яковлевна и Борис Леонидович,
далеко, в Москве, а в Москву она старается ездить возможно реже! Она так плохо
переносит холод в поездах, и катящиеся лестницы в метро, и сутолоку московских
улиц, и несущиеся машины, и путаницу трамваев. И потом еще — эта ее вечная
боязнь оставлять Мура одного, словно бы он маленький и с ним без нее может чтото
случиться!
Но все же в Москву ей приходится ездить, и даже помимо издательских дел, два
раза в месяц, и притом еще ночными поездами... Она не смыкает глаз, боясь
проспать, да и все равно заснуть она не может и читать не читается, а работать
ночью она никогда не работает,
ночью не могу, не умею
, и время ползет
томительно медленно.
И так отчетливо видится эта голицынская тесная комнатушка. Мур спит, жестяная
лампа горит на столе, и Марина Ивановна, одетая, на кровати в ожидании часа... И
наконец он приходит — этот час. Она поднимается, и за ее спиной по стене
поднимается тень и, сломанная пополам, распл
...Закладка в соц.сетях
