Скрещение судеб

страница №14

... мы приглашены к Тарасенковым. Я очень рад к ним пойти; он очень
симпатичный и благожелательный человек. От них обоих исходит впечатление какойто
свежести чувств и восприятия — они могут с настоящим жаром говорить о книге,
об авторе... Тар. два раза был с матерью на таможне и сегодня придет — мать ему
передаст часть своих рукописей — Тар., конечно, очень рад.
Не помню, появилась ли Марина Ивановна одна на Ко-нюшках с тем самым своим
заветным чемоданом с рукописями, или ее сопровождал Мур, или привел
Тарасенков; помню только этот небольшой дорожный чемодан, плоский, темный,
кажется, черный. Она поставила его на спинку круглого кожаного кресла и,
отщелкнув замки, подняла крышку.

— Здесь самое для меня дорогое — письма, фотографии близких, мои тетради...
Помню, я обрядила этот чемодан в какую-то старую пеструю наволочку, чтобы он не
так пылился, и мы засунули его под мою кровать, решив, что это самое сухое и
самое глухое место, где его никто не тронет. В комнате у одной стены стояла
деревянная кровать со шкапчиком, сделанная по эскизам отца, а впритык к ней, под
углом, тахта, покрытая тяжелым, сложенным вдвое ярким паласом, который дала нам
Лиля Брик, видя, что тахта прохудилась. Палас этот висел когда-то на даче у
Бриков в комнате Маяковского.
Вот в этот-то угол под кроватью, за тахту мы и засунули чемодан. Потом, когда
Марина Ивановна приходила, мы не раз его вытаскивали, и она что-то брала оттуда,
что-то клала туда, иногда листала тетради, делала выписки. В чемодане лежали
толстые, типа общих, ученические тетради и небольшого формата записные книжки на
пружинках, пачки писем, туго перевязанные шнурком (в моих записях есть
упоминание, что там были письма и Рильке, о которых говорила Марина Ивановна),
фотографии. Мне даже казалось, что одну, лежащую сверху, я запомнила и узнала
потом на стене у Али в ее комнате — то была фотография Сергея Яковлевича, должно
быть, одна из последних, где у него лицо трагически обреченного — человека, все
понимающего, все сознающего и покорно ждущего последнего удара судьбы... Но,
может быть, мне это и причудилось.
В чемодане все было очень аккуратно разложено, и он был туго набит, и только
фотографии лежали врассыпную. Тарасенков, с его бережливостью и педантичностью
собирателя и коллекционера, не мог этого вынести и дал Марине Ивановне большие
конверты, куда она сунула эти фотографии. Но показывать их — не помню, чтобы
показывала, во всяком случае, не при мне, а когда ей надобился чемодан, мы с
Тарасенковым старались смыться в проходную комнату к старикам, куда вела до
половины застекленная дверь, и было видно, как Марина Ивановна садилась за мой
маленький, еще оставшийся от1 ученических времен письменный стол и что-то
выписывала из своих тетрадей...
Но почему она отдала этот чемодан именно Тарасен-кову?
Пусть хранится у вас. Я скитаюсь по чужим углам, может пропасть... Если со мной
что случится — пусть лучше у вас, я вам доверяю. Делайте, что сочтете нужным. Я
уверена, вы лучше меня сумеете распорядиться.
Если со мной что случится... Конечно же, тогда я записала ее слова
механически, не вникая в их смысл, и только теперь, когда в руки мне попали ее
письма тех лет, дневники,— поняла, что она жила в постоянном страхе ареста и в
Болшево, и в Голицыне, и в Москве... И естественно, самое дорогое из своего
архива ей надо было хранить где-то в нейтральном месте, не у себя и не у
Елизаветы Яковлевны.
Но почему она выбрала Тарасенкова? Почему именно его? Он ведь был совсем новым
знакомым, но, впрочем, все у нее были новыми знакомыми, даже те, с кем она
встречалась до эмиграции, теперь, спустя 17 лет, тоже были новые. Но почему не
Вильмонту, которым она тогда увлекалась? Быть может, именно потому, что знала,
чем кончаются ее увлечения... Почему не Борису Леонидовичу? Чем Тарасенков
завоевал ее доверие? Тем ли, что так действенно помог ей добыть вещи с таможни,
а она очень ценила в дружбе именно эту действенность, помощь — дружбы без дела
— не понимаю... Или он заговорил, зачитал ее стихами? Или его библиотека,
подполье с паутиной и пауками были милы ее сердцу? Или ее собственные
рукописные, машинописные книжки стихов, никогда и нигде не выходившие, изданные
в единственном экземпляре и переплетенные самим Тарасенковым в ситец, сыграли
роль?
А может быть, тополь? Тот, что оберегал наш дом и стоял на страже у крыльца?
Может, ей показалось, что под сенью этого тополя в старом особнячке на булыжных
Конюш-ках и есть то самое безопасное место? Кто знает?! Она все видела посвоему,
все воспринимала на свой особый, цветаевский лад, все преломлялось
сквозь призму ее фантазий, забиралось ею в душу: Моя беда в том, что для меня
нет ни одной внешней вещи, все — сердце и судьба... Быть может, и правда, тот
тополь?!
Я помню, когда мы подвели ее впервые к нашему дому,— ее поразило это дерево (оно
всех поражало!). Она гладила его корявый ствол и говорила о своем тополе или о
своих тополях, что стояли у дома ее отца в Трехпрудном, где она выросла; и
читала стихи, из которых мне запомнилось только:
...Будет скоро тот мир погублен! Погляди на него тайком — Пока тополь еще не
срублен, И не продан еще наш дом...
И Тарасенков вторил: ...я с улицы, где тополь удивлен, где даль пугается, где
дом упасть боится...

А как-то зимой, когда над крыльцом свисали обледеневшие ветки, сначала
отогреваясь над двумя дымоходами — потом превращаясь в длинные прозрачные
сосульки, свисавшие так низко, что их приходилось обламывать, чтобы не задевать
головой,— Марина Ивановна остановилась под этим нашим тополем и, подняв руку,
скомандовала: Тише!.. Вы слышите, как он звенит...
А он и правда звенел...
Не J3H3K), почему — Тарасенкову. Но, во всяком случае, в выборе она не ошиблась:
он бы сохранил и при первой возможности все бы издал, и, доверяя ему, она,
должно быть, это понимала. Правда, спустя месяц она обрушится на него в своей
тетради...
Об этой записи в тетради Марины Ивановны я узнала из Алиного письма.
Летом 1963 года, находясь в Крымской степи и собираясь писать очерк об ученой,
работавшей по защите растений, я увидела на ее лабораторном столе блекло-голубую
книжку стихов Цветаевой, изданную в 1961 году, и обрадовалась, что смогу
помянуть и о самой Марине Ивановне, о встрече с ней. В печати ее имя еще редко
поминалось...
Вот тогда, в 1963 году, из Крыма я и написала Але, что никак не могу вспомнить
точно месяца, когда познакомилась с Мариной Ивановной я и когда — Тарасенков, и
нет ли каких упоминаний об этом в ее дневниках. Аля мне ответила длинным,
подробным письмом с выписками и из дневника Мура, и из тетради самой Марины
Ивановны про ту самую арку, что вела в университетский двор, и заканчивала она
это письмо следующим абзацем: Простите, Машенька, что так и не успела с вами
повидаться. Уйма нерас-сказуемых дел и обязанностей; и все свободное время
заняла вычитка дневников (до пяти утра неск. ночей подряд) . Если что нужно —
пишите в Тарусу (Таруса, Калужская, 1-я Дачная, 15) — спрашивайте, отвечу. Целую
Ваша А. Э.
Есть и одна мамина, горькая, запись об А. К..
Конечно, мне очень хотелось знать, что это за горькая запись об А. К., но я
все колебалась, удобно или неудобно спрашивать Алю, раз она сама ничего не
написала. Я думала, что на глаза Марине Ивановне могла попасться одна из
праведных статей Тарасенкова, было куда лучше, когда он ошибался] Но в те годы
он как раз мало печатался. Пока я колебалась, время шло в каждодневной суете,
хлопотах,

бесконечных командировках, одно наслаивалось на другое и погребло в памяти ту
горькую запись. И вспомнила я о ней и пожалела, что теперь так никогда ничего
и не узнаю, уже составляя посмертную книгу Али и перепечатывая ее письма...
Но все же было суждено, чтоб запись эта попала мне в руки. Алина приятельница,
Ада Александровна Шко-дина, с которой она жила в Туруханской ссылке, а потом
построила дачку в Тарусе, ликвидируя этот их тарус-ский дом за ненадобностью и
очищая уже последние закрома в сарае, в старой корзине среди бросовых бумаг
обнаружила черновик Алиного письма ко мне, написанного летом 1963 года, где и
была та выписка из тетради Марины Ивановны.
Страница начиналась с этой выписки. Но дело в том, что дальше, говоря о тех
местах, где и когда жила Марина Ивановна в Москве в последние годы своей жизни,
Аля допустила неточности: она спутала и написала, что жила Марина Ивановна в
квартире Жирмунского на улице Герцена, и даже дважды упомянула эту фамилию.
Потом, по-видимому сверяясь с дневниками, поняла, что ошиблась. Пришлось
переписывать (письмо) заново; теперь она пишет, что Марина Ивановна жила в
квартире знакомых, не упоминая фамилии Жирмунского, а о том, что это была
квартира Се-верцовых, она, должно быть, не знала, ибо те письма, которыми я
теперь располагаю, Але тогда не были известны. Ее также смущает комната
Зоологического музея, она не была в этом доме и не понимает, что это может
означать, и поэтому во втором варианте письма ко мне Зоологический музей она
вычеркивает и ставит многоточие. Она много делает выписок из дневника Мура.
Исписано четыре больших страницы, и та выписка об А. К. не умещается, и надо
начинать новую страницу, но письмо и так уже получилось достаточно объемным, и
потом выписка эта уводит в сторону, там разговор уже идет о другом, и Аля
заканчивает письмо и, уже подписавшись, в самый притык к краю, приписывает:
Есть и одна мамина горькая запись об А. К. И явно это делает для того, чтобы
потом вернуться к этой записи в разговоре — иначе зачем же ей было делать эту
приписку, закончив письмо.
А выписка гласила следующее: ...Тарасенков, например, дрожит над каждым моим
листком. Библиофил. А то, что я, источник (всем листочкам!),— как бродяга с
вытянутой рукой хожу по Москве: — Пода-айте, Христа ради, комна6*


Tyl — и стою в толкучих очередях — и одна возвращаюсь темными ночами, темными
дворами — об этом он не думает...
... — Господа! Вы слишком заняты своей жизнью, вам некогда подумать о моей, а —
стоило бы... (Ну не господа,— граждане...)
(Из записи в черновой тетради между 5 и 15 сентября 1940 г.),— приписывает
Аля.
Запись эта очень характерна для Марины Ивановны, во многих письмах, а их уже по
неточным подсчетам опубликовано более четырех сотен, можно найти схожие жалобы и
упреки в адрес ее современников и друзей. А недавно мне попал в руки дневник,
который Марина Ивановна вела в 1918 году на реквизиционном пункте в Тамбовской
губернии, где она оказалась, меняя ситец и спички на муку и пшено, и где ей
приходилось мыть пол у жены начальника этого реквизиционного пункта, и где она
писала в своей тетради (а писала она всегда, везде, в любое время, при любых
обстоятельствах, писала на вокзале, в поезде, на прогулке, ее записная книжка
всегда была с ней в кармане: Я задыхаюсь при мысли, что не выскажу всего,
всего...),— так в том дневнике 1918 года почти слово в слово повторяется то же,
что написано и в 1940-м.:
Господа! Все мои друзья в Москве и везде! Вы слишком думаете о своей жизни! У
вас нет времени подумать о моей,— а стоило бы...
Марк Слоним в воспоминаниях о Марине Ивановне замечает, что в тяжкую минуту она
свой гнев на несправедливости и тяготы судьбы обращала чаще всего именно на тех,
кто хоть как-то и чем-то пытался облегчить ей жизнь, требуя от них невозможного
и не ища истинной причины и истинных виновников своих бед и горестей.

И все же, должно быть, она была права — мы все были слишком заняты своей
сегодняшней быстротекущей и такой, в общем-то, неуютной и зыбкой жизнью и не
заглядывали в вечность, в которой нам не было места, а она отлично понимала, что
работает именно на эту вечность, работает каторжную работу, ибо творчество — это
не только вдохновение и радость отдачи, но и тяжкий, изматывающий, изнуряющий
повседневный труд. А повседневность ей так мало оставляла времени именно на этот
труд, требуя от нее иного труда, зачастую отнимающего все насущное время и
силы... И если мы — те, с кем хотя бы на короткое время столкнула ее судьба, не
могли сделать для нее немыслимого, то

больше того, что мы делали, сделать все же могли и должны были!..
И все мы, как и те, кто встречался с ней после ее возвращения на родину, так и
те эмигранты, с которыми перекрещивались ее жизненные пути в Чехии и Париже, все
в одинаковой мере виноваты перед ней и несем горькую ответственность
современников...
А что касается Тарасенкова и упрека по поводу комнаты, то у него у самого не
было того, что называлось жилплощадью, он жил у тестя, стесняя этим его и себя,
и свою жилплощадь он получит еще только в 1950 году. И был он всего лишь
сотрудником журнала Знамя, и даже не членом редколлегии, и в Союзе писателей
веса не имел. А про ночные походы догадывался ли Тарасенков? Я об этом не
подозревала, это знали только те, кого коснулось, но они молчали...
Запись из черновой тетради Марины Ивановны Аля датирует 5—15 сентября 1940 года
— это были очень трудные дни. Впрочем, а какие были легкими!? Но в эти дни
Марина Ивановна впадает уже в полное отчаяние.
Июнь-июль прошли в хождении на таможню, в добывании вещей. Затем перевозка
вещей. В августе комната на Герцена превращается в склад или в камеру хранения:
ящики, корзины с книгами, тюки, чемоданы, дорожные мешки. Марина Ивановна в
ужасе, что все это может рухнуть и отдавить ногу Муру, который так неуклюже
разворачивается в узком проходе. Она пытается рассовать вещи по знакомым, но все
так тесно живут и мало что могут поставить у себя. Тарасенков устраивает корзину
с книгами к своим друзьям Ельницким, которые не знакомы с Мариной Ивановной, но
рады ей помочь. И на Малом Николо-Песковском в тесной передней Ельницких
устанавливается эта корзина, на которую до осени все жильцы будут натыкаться.
Марина Ивановна с Муром относят связки книг в букинистические магазины, но книги
на иностранных языках плохо идут. Марина Ивановна раздаривает вещи, книги, но
уверяет, что количество их от этого не убывает.
Она бегает по объявлениям, она дала уже четыре объявления в газете — ищу
комнату, хочу снять комнату,— но с сыном никто не сдает.
А дни проскакивают, день за днем, и уже кончается август, и вот-вот вернутся с
юга Габричевские, и надо съезжать. А куда съезжать?!

И Муру надо первого сентября идти в школу. В какую?! В школы принимают по
районам, нужна справка о прописке в том районе, где находится школа. А если он
нигде не прописан?! В дневнике Мура есть запись, сделанная еще 14 августа:
Тарасенков обещал мне ходатайство от ред. Знамя для поступления в школу...
Без ходатайства не примут, с ходатайством приняли, и он первого сентября пошел в
школу в районе Мерзляковского переулка. Но где он будет жить дальше, где они
найдут комнату и найдут ли? И опять менять школу, какую уже по счету!
И еще Марина Ивановна боится жить без прописки, ее прописали на Герцена в
университетском доме временно, на два летних месяца, и срок прописки миновал, и
больше не прописывают, и Марина Ивановна каждую минуту ждет появления управдома,
или участкового, или еще кого-то, кто напомнит ей, что она нарушает! И она,
презирающая все земные путы, земные несвободы, условности земного бытия,—
боится, панически боится нарушать...
И еще, каждые две недели те ее ночные походы и страх ожидания — примут или не
примут передачу. В списках не числится! И что это будет означать — в списках
не числится? И тем, кто не числится, лучше им от этого, хуже им от этого?! И
чего им желать, чего наколдовывать, чтобы числились или чтобы не числились?.. А
себе? Так хоть знает — приняли деньги — жив еще. А тогда?..
И уже лето 1940 года повторяет даты лета 1939-го. Уже идут годовщины: 18 июня
годовщина приезда в Россию. 19-го — в Болшево — свидание с мужем. 27 августа
годовщина ареста Али, ровно год, как ее, в босоножках, в красной безрукавке,
увели на рассвете... И ночь на 27 августа Марина Ивановна проводит на Кузнецком
мосту, во дворе дома номер 24, и передает Але на Лубянку деньги. Она, должно
быть, думает, что деньги передадут сразу, в этот же день, и Аля догадается, что
мать помнит, что она в эту ночь тут, рядом с ней...
И отстояв ночь в замкнутом со всех сторон дворике и просидев в приемной за
решетчатой, стеклянной стеной, она бежит вниз по Кузнецкому, она всегда — бежит,
легкая, стремительная, бежит к Манежу, потом мимо университета, через двор к том
корпусу, где в квартире Северцовых — старенькая няня и чудный кот, мышиный,
египтянин, на высоких ногах, урод, но божество... Приходит в комнату
Зоологического музея, заваленную ящиками с книгами, тюками,
чемоданами, в комнату, из которой через три дня она должна съехать...
И, как утопающий за соломинку, она хватается за последнюю надежду, понимая, что
надежда эта не надежда, но, уж чтобы все дороги были исхожены, все возможности
испробованы,— она снова обращается в Союз писателей. Тогда, в тот день, 27
августа, она пишет письмо Павленко, пишет по новой орфографии без ять, без
твердых знаков, нарочито изменяя своей привычке придерживаться старого
правописания. И подпись Цветаева покажется такой непривычной для тех, кто имел
дело с ее рукописями и письмами,— написанная не через ять, а через е.

1-го сентября мой сын пойдет в 167 школу — откуда?
Частная помощь друзей и всё их усилия не привели ни к чему.
Положение безвыходное.
Загород я не поеду, пч. там умру — от страха и черноты и полного одиночества.
(Да с таким багажом — и зарежут).
Я не истеричка, я совершенно здоровый, простой человек, спросите Бориса
Леонидовича.
Но — меня жизнь за этот год — добила.
Исхода не вижу.
Взываю к помощи.
Марина Цветаева.
Марина Ивановна передает это письмо Борису Леонидовичу либо в тот же день, 27го,
либо 28 августа, ибо 28-го Борис Леонидович уже пишет Павленко:
28.VIII.40.
Дорогой Петя!
Я знаю, о чем тебе написала Цветаева. Я просил ее этого не делать, ввиду
бесцельности. Я знаю, что Союз в этом отношении ничего не добивается, а как
частное лицо ты в этом смысле можешь не более моего. Но именно потому, что она

тебя знает как имя, и, значит, с твоей лучшей стороны, она заупрямилась, чтобы я
тебе передал письмо. Что бы она там тебе ни писала — это только часть истины, и
на самом деле ее положение хуже любого изображенного. Мне не нравится цель, с
какою она так добивалась передачи письма,— .чтобы потом не говорили, зачем не
обратилась в Союз. Она мне ее не открывает... Я ее знаю как очень умного и
выносливого человека и не допускаю мысли, чтобы она готовила что-нибудь крайнее
и непоправимое. Но во всяком случае эта разгоряченная таинственность мне не по
душе и очевидно не к добру.
Вместо этого всего вот что.
В ближайший свой день в Союзе прими ее и познакомься с ней. Она случайно узнала
об одном молодом человеке, некоем Бендицком, призывающемся в сентябре в Кр.
Армию. Его комната освобождается. Это ей подыскали знакомые. Адрес такой:
Остоженка (Метростроевская), д. 18, кв. 1, комн. Бендицкого. Он был согласен на
такое косвенное закрепление комнаты за собой (через временное ее занятие
Цветаевой). Нельзя ли выяснить через нашего юриста, какой юридич. соус можно
приготовить к этой физической возможности. Цветаевой она кажется беззаконной, и
она этой мысли боится даже в случае осуществимости.
Как бы то ни было, согласись принять ее, и, когда сможешь, скажи, пожалуйста,
Кашшщевой, чтобы она ее вызвала по тел. КО-40-13, и сообщи о дне и часе, когда
ты ее примешь. Это единственный способ известить ее, т. к. отсюда я не успею, а
ей кажется, что до 30-го тебя не будет,
Прости, наконец, и меня, что надоедаю тебе.
Твой Б. П.
Борис Леонидович взволнован состоянием Марины Ивановны, и хотя он не допускает
мысли, чтобы она готовила что-нибудь крайнее и непоправимое, но именно этогото
в глубине души он и боится. А она тогда, должно быть, была очень близка
именно к этому крайнему и непоправимому... Была в том состоянии запредельного
предела, в котором окажется позже в Елабуге... Но тогда здесь, в августе 1940го,
еще оставалось сознание — пока я нужна,— нужна Муру, нужна тем, кто скрыт от
нее за каменной стеной... И она продолжает бороться.
Борис Леонидович передает оба письма, и свое, и Марины Ивановны, Павленко, и
тот, получив их, принимае...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• ...
• 43
• 44
• 45

Закладка в соц.сетях