Жанр: Мемуары
Скрещение судеб
...стороне и ничего плохого не делал. Со мною же он мил, потому что знает о том,
что у меня есть много маминого, недостающего в его знаменитой
коллекции
. Есть
у него даже перепечатанные на машинке какие-то мамины к тебе письма, купленные,
конечно, у Крученых. Подлецы они все — и покупающие, и продающие. У меня в
маминых рукописях лежит большая пачка твоих к маме писем, и никогда, скажем,
Лиле или Зине, у которой все хранилось все эти годы, и в голову не пришло
прочесть хоть одно из них. И я никогда в жизни к ним не притронусь, ни к тем,
остальным, от других людей, которые она берегла. И после моей смерти еще
пятьдесят лет никто их не прочтет. Тебе бы я, конечно, их отдала, но ты все
теряешь и выбрасываешь и вообще ужасный растяпа, ты только подумай, что она,
мертвая, сберегла твои письма, а ты, живой, ее письма не уберег и отдал каким-то
милым людям, лучше бы ты их сжег своей рукой! Боже мой — мама, вечная моя рана,
я за ^е обижена и оскорблена на всех и всеми и навсегда, ты-то на меня не
сердись, ты ведь все понимаешь...
Але трудно было свыкнуться с мыслью, что все личное, касавшееся ее Марины, ее
Сережи, ее семьи, становится и неумолимо станет достоянием всех\ И каждый
посмеет судить и рассуждать об этом!..
— Мама, вечная моя боль...
Не знаю, известно ли было Але, что те же самые слова произнесла Марина Ивановна
в 1921 году, когда Борис Зайцев увез с собою девятилетнюю Алю из голодной Москвы
на лето в уцелевшее именьице матери — подкормиться. Марина Ивановна тогда в
письме к Ланну ** говорила, что
* Помощь, собственно говоря, уже была почти окончена; книга в ноябре сдавалась в
издательство.
** Письма к Ланну были опубликованы после смерти Али в Вене в 1981 г.
она редко пишет Але — не хочет омрачать ее отдых, ибо
каждое мое письмо будет
стоить ей несколько фунтов веса
. Аля там на воле
становится ребенком, т. е.
существом забывчивым и бегущим боли (а я ведь — боль в ее жизни, боль ее
жизни)...
Марина Ивановна все понимала, все сознавала, но не могла иначе. Боли в ней самой
всегда было через край, а маленькая Аля всегда находилась рядом, под рукой. И
позже — в разное время по-разному — Марина Ивановна наделяла Алю своей болью. Но
Аля по-рыцарски, как и отец ее Сергей Яковлевич, относилась к матери, еще в
раннем детстве она поняла, что мать у нее особая, ее матери все можно и все ей
должно прощать. И теперь из-за гроба Марина Ивановна снова настигала Алю
болью...
Так Мариной начиналась жизнь маленькой Али, так Мариной и заканчивалась.
— Жизнь моя началась любовью к ней,— говорила Аля,— тем и кончится — от
чувства детского, наполовину праздничного, наполовину зависимого от нее же, до
чувства сознательного, почти — после всего пережитого — на равных правах с нею
же!
И еще она говорила:
— Чем старше становлюсь, тем больше приближаюсь к своим старикам, сливаюсь с
ними душой, живу ими больше, куда больше, чем собою — или чем текущим днем. Дни
так и чувствуются текущими, а папа с мамой незыблемы внутри души. Теперь я стала
календарно намного старше их и понимаю их больше как своих детей, чем как
родителей.
И ей так хотелось оградить их, уберечь их, и в первую очередь уберечь Марину от
того, от чего сама Марина не хотела себя оберегать. Она себя с такой неимоверной
щедростью рассыпала в своих письмах всю свою жизнь, по всей земле, по всему белу
свету, ничего не скрывая, ничего не тая, словно бы боясь, что какой-то уголок,
какая-то тайная извилина запутанного лабиринта ее души может остаться
неузнанной. Ей не страшна была людская молва, людской суд, она знала — она
победит!
Гений всегда побеждает, увы, когда мертв.
Но Аля, на эту саморастрату Марины смотрела иначе... И если бы это было в ее
силах (а она даже к юристу обращалась!), — она запретила бы публиковать письма
матери. Она собрала бы их все со всего света и надолго, если не навсегда,
заперла бы вместе с ее дневниками и записными книжками!
Однажды у нас произошел знаменательный разговор. Мы давно не виделись и, как
всегда в таких случаях, говорили обо всем сразу. А я только что вернулась из
Приморского края, исходив пешком и объездив его вдоль и поперек, и была в полном
обалдении от красот его неописуемых. А главное, от необычности его, ни на что
непохожести, от какого-то гениального сосуществования того, что разбросано по
всему свету: чему долженствует быть на юге, или на севере, или в средней полосе,
тут обитает и растет в одном месте! Наш бурый мишка и уссурийский тигр! Изюбр
разрывает тишину грозным ревом, вызывая соперника на бой, и черный гималайский
медвежонок обирает ягоды черемухи, подложив ветки под зад, чтобы удобнее сидеть.
А черемуха растет там же, где и реликтовый тис; а белокорые красавцы ильмы,
подпирающие небо, уживаются с подмосковной елкой, обвешанной гроздьями вьющегося
дикого винограда, а тропические лианы так опутывают тайгу, что без топора путь
себе не проложить!.. Легенда гласит, что господь бог создал этот край в минуту
особого вдохновения. Ему надоело творить мир по раз и навсегда заведенному им же
самим образцу. Он задумался и стал собирать в горсть со всего света по зверю, по
птице, по дереву, по растению, а потом взял да и швырнул все это — на пустынную,
еще не заселенную полосу земли, что лежала у самого океана!..
А Аля рассказывала мне о своей жизни в Тарусе, завидовала, что я побывала в
таких местах, жаловалась, что уж очень стали ее одолевать
почитатели Марины
.
Говорила о переводах, которые надоело ей делать, и об архиве, который она устает
разбирать. И в разговоре обронила, между прочим, что решила закрыть архив в
ЦГАЛИ до конца нашего века, чтобы ни современники Марины, ни наши с ней
современники к нему не прикасались.
Я сочувствовала Але и в то же время уверена была, что она поступает неправильно,
закрывая доступ к архиву на столь долгий срок! И не знаю кстати или некстати,
вдруг выпалила, что бог, похоже, сотворил Марину Ивановну в минуту такого же вот
особого вдохновения и задумчивости, как и тот удивительный край, откуда я только
что вернулась: собрал в горсть все человеческие страсти, какими сам же наделил
отдельные души, прибавил все и всяческие человеческие эмоции, им же
изобретенные, и в задумчивости своей бросил семена всего этого в одну душу! И
теперь, чтобы понять Марину Ивановну, о ней надо знать все или
почти все, иначе получится искаженное представление о ней, когда станут вдруг
проникать в печать какие-то выборочные, случайные сведения о ней. Я тогда мало
что знала (ни письма к Тесковой, ни парижская книга ее писем еще не были
напечатаны!) и говорила по наитию. И произнеся всю тираду, ужасно испугалась —
не могла ли я чем-то задеть Алю... Но она спокойно мне ответила:
— Я сама не прочла ни одного личного письма Марины или к Марине. Я их просто
запечатала!.. Я сознаю, что мерю Марину дочерней меркой! Но иначе я не могу. И
потом, мне кажется, что не так уж тесна эта моя дочерняя мерка.
Но, думается, Марине Ивановне эта мерка была все же тесна!..
В Москве Аля бывала наездами, когда требовали дела. А так круглый год она жила в
Тарусе. Если не ошибаюсь, только с 1965 года стала зимовать в городе.
Кооперативная ее квартира на Аэропортовской была готова уже в 1963-м, но она не
сразу туда переехала. Казенной жилплощадью Моссовет Алю так и не обеспечил, как
это было ей положено после реабилитации. Когда она вернулась из Туруханска,
тетка тут же, 22 июня 1955 года, прописала ее у себя в Мерзляковском. Прописала
постоянно! А как же иначе могла милая, интеллигентная Елизавета Яковлевна
прописать свою любимую и так долго ожидаемую племянницу? Временно?! Но это
показалось бы Елизавете Яковлевне просто оскорбительным! А как раз временно и
надо было прописывать! Тогда бы считалось, как и было на самом деле, что у Али
нет своей жилплощади. А коль постоянно, то по жестким нормам тех времен
комнатушка в Мерзляковском посчиталась вполне пригодной для троих...
Мы как-то встретились с Алей на улице Горького, и, когда проходили мимо
Моссовета, она сказала:
— А ведь один из моих дедов Дурново, то ли двоюродный, то ли троюродный, был
губернатором города Москвы и, подумать только, занимал весь этот особняк! Ну, а
мне бы тут хоть кладовушку какую!.. И еще — представляете, даже библейский Ефрон
имел свою землю! И поделился ею с Авраамом, чтобы тому было где похоронить свою
Сарру *. А этот Эфрон,— и Аля показала на себя,— не имеет даже
* Библия, Первая книга Моисеева. Глава 23.
рабочего места, где бы можно было положить лист бумаги и писать!..
Но и
этот Эфрон
в очень скором времени, и самым неожиданным образом,
обзаведется
собственной
землей!
Это произойдет осенью или в конце 1956 года. Тетка Валерия (Валерия Ивановна
Цветаева), у которой была дача в Тарусе на большом участке, испугалась, что у
нее могут изъять часть земли, и предложила Але построить рядом домик для себя.
Аля вначале растерялась. Но, поразмыслив, рискнула — тем более, что она в это
время получила деньги в Гослите за книгу Марины Ивановны, которая пошла в набор.
Таруса манила Алю тем, что это были Маринины места. Сюда, на окраину Тарусы, в
Песочное, дед Али Иван Владимирович Цветаев почти каждое лето вывозил детей... И
когда Аля попала в Тарусу, она сразу стала искать тот дом под наклонной крышей,
где на втором этаже в одной из светелок жили когда-то девочки Марина и Ася. Дом
этот был памятен еще и тем, что в 1905 году в нем жил и работал замечательный
живописец Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов. Он давно мечтал о Тарусе, а в
марте 1905, года ему представилась эта возможность поселиться на даче профессора
Цветаева, чья семья в ту пору жила сначала за границей, потом — в Крыму. Здесь,
в этом доме, 25 октября Борисов-Мусатов и скончался... Конечно, Аля разыскала ту
дачу. Теперь она принадлежала дому отдыха. Нижний этаж занимали служащие, но
верх оказался уже совсем непригодным под жилье. Аля поднялась по обветшалой
лесенке, по которой столько раз когда-то взбегала Марина... В светелки нельзя
было войти — половицы прогнили, потолок провисал.
Однако еще можно было дачу спасти: требовался капитальный ремонт. Начались
хлопоты, писались нужные бумаги за подписью Эренбурга. Но денег на ремонт никто
выделить не хотел, и кончилось все тем, что по распоряжению администрации дома
отдыха дачу эту в 1966 году разобрали на бревна. Фундамент зацементировали и
устроили танцплощадку!
Теперь эта территория входит в план экскурсий как
памятное место
, связанное с
историей отечественной литературы и искусства. Десятки огромных автобусов с
туристами приезжают в Тарусу каждый выходной день, и экскурсовод обязательно
приводит туристов на эту пустошь и объясняет, что здесь стоял дом, в котором
проводил лето
Иван Владимирович Цветаев — тот самый, который основал Музей изящных искусств,
ныне музей имени Пушкина. Здесь жила в детстве Марина Цветаева — та самая! Здесь
написал свои последние полотна Борисов-Мусатов — тот самый!
А
избушка на курьих ножках
, которую построила Аля, стояла на 1-й Дачной, 15,
напротив колонки с водой *. Узенький участок, такой узенький, что, казалось,
раскинь руки — и коснешься боковых заборов, вел к дачке с мезо-нинчиком,
приветливо глядевшей из зарослей флоксов и георгин. И яблоня, по осени
обвешанная антоновскими яблоками, красовалась перед дачей. Вторая яблоня — за
дачей, на косогоре. А вдоль забора был проход, вернее пролаз, на этот косогор,
который спускался к реке. Вот этот
пролаз
тетка Валерия все время старалась
урезать. У нее был тяжелый характер. Как говорила Аля — тетка Валерия пошла вся
в Иловайского, того самого — из
Старого Пимена
, но не в пример деду и отцу
была не личность, а только характер! Вот с этим характером Але и пришлось
воевать.
Она мне тогда писала из Тарусы:
2 октября 1957 г.
...Через несколько дней буду в Москве, и тогда, надеюсь, повидаемся и
потрепемся, а пока вкратце: наконец, после долгих раздумий и гаданья на бобах,
наняли плотников, которые нам показались несколько меньшими бандитами (т. е.
бандитами в меньшей степени), нежели другие их собратья по топору и пиле. В
результате — с их стороны положены два венца (нижних, конечно) нашего будущего
жилья, с нашей стороны отдато
600 рубликов аванса и поставлено пол-литра
московской.
Все лето шла партизанская война между нами и теткой Валерией, причем обе стороны
не без успеха, вернее, с переменным успехом, доказывали друг другу, что нам,
мол, пальца в рот не клади. Тетя, сгоряча, под влиянием не свойственных ей
родственных чувств, подарившая мне для строительства индивидуального дома
клочок землицы, годной разве что под копку братской могилы, скоро об этом
пожалела и начала выцарапывать свой дар обратно всякими окольными путями и
запретными приемами. Мы не поддавались. В этом увлекательном времяпрепровождении
и прошло лето. В промежутках между военными действиями я ухитрилась
отредактировать занудливейший философский ро*
Дачу эту новый владелец перестроил на свой вкус и лад.
ман конца 18-го века, в ужасном переводе с французского, и, кроме того,
перевести кое-что стихотворное со всех языков на наш единственный. Это — не
считая походов за грибами и весьма умеренных купаний.
Что еще? Все лето проходила, как клиническая идиотка, в красном сарафане,
зеленой кофте (и голубых носках), за что все лето была пилена, но не перепилена,
подругой. На меня, как на светофор, ориентировались мамины почитатели, плотники
и бодливые коровы...
Але самой бы даже и такую
избушку на курьих ножках
не построить! Не хватило бы
сил. Это надо было получать разрешение на лес, надо ехать куда-то в лесничество
договариваться. Там повалят деревья, а потом надо их трелевать лошадьми через
лес к проезжей дороге. А там ловить грузовик,
левый
, конечно, уламывать,
умолять и все время давать кому-то
на лапу
, иначе ничего не добьешься! А там
надо грузить этот лес, а привезли в Тарусу — разгружать. И еще надо сторожить,
чтобы не растащили... И еще надо все время что-то добывать! Цемент, кирпич,
стекла, гвозди. Ведь так просто купить невозможно!.. И еще надо зарабатывать
деньги. Аля впряглась уже в переводы. Она была отличным мастером и много
переводила, но работала трудно и медленно, как и мать. Да она просто отказалась
бы от дачи! Это Ада Шкодина уговорила ее, и всю тяжесть строительства взяла на
себя. У Ады было столько нерастраченных физических сил, здоровья, упорства,
уменья добиваться своего, что из них двоих только она и могла осилить
строительство, и, потом, она была совершенно свободна — сразу после реабилитации
вышла на пенсию, получила комнату в Москве на Комсомольском проспекте. Жизнь ее
оказалась бездеятельной, и это — при неисчерпаемом запасе энергии, которую не
съели ни тюрьмы, ни лагерь, ни ссылка...
Уже 11 сентября 1958 года Аля писала:
Домишко наш хоть и в не вполне
достроенный, но, по-моему, вполне мил...
Внизу у нас кухня, наверху недостроенный мезонинчик, сбоку терраска, вокруг
крохотный участок земли, на котором пышно цветут пять гладиолусов, четыре флокса
и несколько десятков настурций. Кроме того, есть две яблони с настоящими
яблоками, Ока под забором и довольно пасмурное небо — над. Сейчас, пожалуй,
самое большое удовольствие доставляет печка, которую, как только взгрустнет
погода, топим, как и сколько хочется,— трещат поленья и нет зависимости от
управдомов и батарей центрального отопления!
Так что, Машенька, когда будет время, настроение и, конечно,
соответствующая погода, приезжайте погулять и отдохнуть, думаю, что не
пожалеете, места здесь расчудесные и теперь есть где остановиться. Вероятно,
буду здесь жить круглый год с редкими заездами в Москву — иного выхода нет, ибо
в моей московской конуре можно разве что только спать, работать же немыслимо. А
одним спаньем, как известно, на жизнь не заработаешь, особенно в моем
возрасте...
Аля очень благодарна Аде за то, что ее усилиями — она, Аля, наконец, обрела
жилье! И никогда этого не забывает. Как уже не раз упоминалось в эт.ом
повествовании, чувство долга в семье Цветаевой-Эфронов было развито очень
сильно. Теперь, когда у Али появилась
недвижимая
собственность — дом,
построенный Адиными трудами на ее, Алины, деньги, она делает завещание, чтобы в
случае ее смерти это
недвижимое
, (а кстати, и
движимое
) имущество перешло бы
в наследство Аде. Ну, а Ада, в свою очередь, все
движимое
, что помещалось в ее
комнате на Комсомольском проспекте,— завещает Але. Стоит, между прочим,
отметить, что и там, в Туруханске, если бы не Ада, не ее привязанность к Але, не
ее энергия и практичность и необычайная жизненная цепкость, Аля вряд ли бы
дотянула до конца ссылки...
Зиму Аля живет в Тарусе совсем одна, со своей любимой кошкой Шушкой.
Я работаю,
кошка ловит мышей...
Одиночество Алю не тяготит, она даже находит в нем некую
отраду.
В письме Даниилу Данину есть строки:
В детстве, вернее, в отрочестве, когда все девочки мечтают стать киноактрисами,
я мечтала быть сторожем маяка — чтобы побыть наедине с морем и с небом, чтобы не
дробиться самой и чтобы жизнь не дробилась. Наверное, на маяке жизнь идет
медленнее, как ей положено... Само понятие времени сместилось в наши дни, мы
знаем о нем только то, что его нет...
В Тарусе, в зимней Тарусе, оно — время — шло медленнее, оно — было, оно не
тратилось впустую.
Я люблю свои одинокие тарусские месяцы, особенно, если
погода не дождливая...
А вот ее письмо к теткам:
12 января 1959 г.
...Этот год я под Рождество была совсем одна — как вам известно, мой напарник
был в Москве. Все я убрала, прибрала, вымыла полы, собственноручно испекла
слоеный пирожок с яблоками и заварным кремом и ждала, когда зажжется свет, чтобы
заняться елкой. Но, как у нас часто здесь случается, свет не зажегся — очередные
неполадки на электростанции. При двух керосиновых лампах я водружала елку —
настоящую, под самый потолок! (Правда, потолки у нас не московские, но все же!)
Всадила ее в ведро с песком, который полила, и до того устала, что украшала елку
чуть ли не до 5 ч. утра! При всем при том не ела до звезды — не во имя
соблюдения благородных традиций, а потому, что все возилась и возилась, и все
было как-то некогда...
Когда я закончила все свои одинокие рождественские приготовления, то вымылась,
облачилась в халат и зажгла елку. Смотрела на прелестные огоньки и не то чтобы
вспоминала — былые елки и все, что с ними связано в жизни,— а ведь от них вся
радость детства, а от него и последующих лет! — а как-то ушла в невозвратную и
всегда близкую страну, где все — вместе и все — счастливы хотя бы раз в году,
хотя бы в ночь под Рождество. И знаете, я не была ни одна, ни усталая в эту ночь
перед этой елкой — я была удивительно покойной, внутренне безмятежна, наполнена
неувядаемой свежестью ушедших лет и душ. Все мои, живые и ушедшие, всё мое было
со мною. Сейчас пишу вал*, и мне уже грустно — потому что это уже не та ночь,
когда все милые души прикоснулись к моей душе, и я об этом уже только вспоминаю.
А какова была сама ночь, мои дорогие! Небо было той густо-туманной синевы,
которая, переходя у горизонта в черноту, на самом деле струит неуловимый свет, и
он везде просачивается, сквозь все небесные поры. Тишина была необычайная, и
казалось, идет издалека-издалека, от звезд, от той звезды... Деревья стояли в
сказочном, только что выпавшем, нетронутом снегу — каждая тончайшая веточка в
искрящемся пуху. Тихо-тихо, и темно, и светло, и покойно, и вместе с тем
настороженно; мы все и небо, и звезды, и деревья, и домишки под белыми шапками,
и я — прислушивались к дальнему, давнему, вечному чуду...
Таруса в шестидесятых годах становилась очень людным местом: туда, как и в
Переделкино, съезжались на лето московские писатели. У одних там были свои дачи,
другие — снимали. Там жили Паустовский, Левик, Надежда Мандельштам, скульптор
Надежда Крандиевская, которая знала и
лепила еще юную Марину. Там бывала масса знакомых. Но чтобы поддерживать
знакомства и дружбы, нужны время и силы. А времени Але катастрофически не
хватало, и она часто жаловалась, что не умеет справляться и расправляться с
прожорливыми мелочами повседневности, как то умела делать Марина, что нет у нее
той материнской целеустремленности! А сил тоже уже не хватало — они ее
оставляли. Она разрушалась и старела раньше отведенного возрастом срока....
Аля говорила, что с конца пятидесятых годов Марина Ивановна
стала постепенно
набирать силу!
Еще в 1956 году, в октябре, вышел первый ежегодник
День поэзии
, и в нем были
напечатаны ее стихи.
А в конце ноября 1956 года был подписан к печати сборник
Литературная Москва
с
ее стихами и с той злополучной статьей Эренбурга.
Ав 1961-мв
Тарусских страницах
, в сборнике, изданном в Калуге, кроме большого
цикла ее стихов, впервые в России была напечатана проза Цветаевой
Кирилловны
*.
И в 1961-м, наконец-то, ее книжечка стихов!
А в 1965-м — синий том в большой серии
Библиотеки поэта
.
А в 1966-м в журнале
Дон
— переводы, не увидевшие свет при ее жизни, и в
Литературной Армении
—
История одного посвящения
— о Мандельштаме.
А в 1967-м — книга переводов
Просто сердце
. И в том же 1967-м в
Советском
писателе
—
Мой Пушкин
! Но достойно внимания, что еще в февральском номере
журнала
Наука и жизнь
, перед самым выходом книги, успел появиться
Мой Пушкин
тиражом около четырех миллионов! Такого с Цветаевой не бывало! Казалось бы, при
чем тут
Наука и жизнь
? Ответ на это дает нам дневниковая запись Даниила
Данина:
2 января 67.
...Все не верится, что Наука и жизнь
действительно напечатают Цветаеву. Когда
они (еще в начале зимы) искали прозу для февральского номера, мне случилось
сказать в редакции: Вы спятили — на кой черт вам Леблан! Есть прекрасная проза
— МОЙ ПУШКИН Цветаевой. Это лучше детективов. Да только вы не рискнете выложить
трех с половиной миллионному читателю такой текст. А меж тем это зачлось бы вам
на том свете!
* Хлыстовки
.
Виктор Болховитинов, обожавший Цветаеву-поэта, тотчас сказал:
Давай!
Рада
Хрущева — поддержала. Игорь Лаговский — тоже... И вот сегодня макет верстки с М.
Ц. (и моей маленькой врубкой об ее прозе) уже ушел в типографию.
Такая публикация — просветительство. (А удовлетворение странное, точно незаконно
содеял что-то законное и обманно— добро.)
4 января 67.
Кое-кто в редакции хочет выправить по правилам пунктуацию у Цветаевой. Бедные
Ариадна Серг. и Аня Са-акянц в ужасе... Конечно, это не пройдет! Но как
бесправна единственность перед лицом безликой добропорядочности! И после смерти
— даже самой страшной и всеискупаю-щей — Цветаева все еще бесправна перед лицом
литературной законности, всю жизнь ее попиравшей.
Однако что уж ее жалеть! Она так насладилась в жизни своим попиранием правил,
законов, обыкновений, что, вообще-то говоря,— она и литература никогда не будут
квиты. Обиженной и неотомщенной всегда будет оставаться литература! И она еще
долго будет мстить М. Ц....
30 января 67.
...Прорезывается второй повод для просветительской гордыни: сегодня по моему
настоянию прочитал
Наталью Гончарову
Цветаевой гл. редактор
Прометея
Юр.
Ник. Короткое — прочитал и без колебаний сказал, что дает ее в 6-й книге
альманаха! Ариадна Серг. не поверила, а я верю...
Наталья Гончарова
в альманахе
Прометей
была напечатана в 1969 году!
А в журнале
Москва
в 1967 году появился еще и
Пленный дух
об Андрее Белом.
Марина Ивановна становилась известной уже широкому кругу читателей!
И в Тарусе, на 1-й Дачной улице у дома № 15, все чаще и чаще стали
останавливаться прохожие, и не только останавливаться, но и без спросу отворять
калитку и по узенькой тропке подходить к дому с мезонинчиком. И чем дальше шли
годы, тем все больше и больше становилось этих добросердечных, но неурочных
посетителей, знакомых и незнакомых. И в каждом письме из Тарусы, кому бы эти
письма ни писались и в каком бы году ни писались,— будь то 1965, 1968, 1970 или
1973-й, обязательный refrain: гости!
Еще одна казнь египетская этого лета — гости, во-первых, живущие по соседству,
постоянно заглядывают
, во-вторых, и приезжих случается довольно и более чем
довольно!..
...Благодаря минувшему жаркому июлю,— наплыв московских гостей (среди них ни
одного Садко!) на Тарусу. Весь месяц я провела за двумя, вернее над двумя
неугасимыми керосинками, жаря, паря и варя на 30 ладов все ту же картошку,
пытаясь накормить и обиходить родственников и не родственников, знакбмых своих и
знакомых своих знакомых...
И так покоя нет... Недавно навалилась экскурсия каких-то (Адиных же) нетрезвых
дипломатов с женами — посмотреть дом Цветаевой
. Один из них твердил: Неужели
здесь жила гениальная женщина, написавшая Бабушку
?..
Случались, правда, и настоящие почитатели.
Вчера в гостях у меня была экскурсия симпатичных ленинградских
старшеклассников, путешествующих по литературным местам. Пришли поговорить о
Цветаевой, которую знают не только по голубой книжечке и Тарусским страницам, но
и... по зарубежным публикациям, вот как! Беседа прошла на уровне
.
А зимой в Москве Аля любила рассказывать всякие смешные истории об этих летних
почитателях Марины Ивановны. Вот некоторые из них:
...Шел дождь. Аля увидела в окно, как по тропке к дому гу...
Закладка в соц.сетях
