Жанр: Мемуары
Скрещение судеб
...вышлю тебе газеты первых дней нашей войны за
уничтожение фашистских шакалов.
Но он не только не смог выехать, но и переписка оборвалась. И спустя почти год,
25 мая 1942 года, он писал:
В начале войны так резко оборвалась связь с тобой,
что казалось ясно — это до конца войны, но получил от тебя письмо, в котором ты
подтверждаешь, что почтовая связь опять наладилась
.
И в другом письме:
Не знаю, писал ли я тебе — вернее достаточно ли ясно, что
только из-за войны я не смог приехать к тебе...
И снова доходят до Али письма от Мули, Лили, Зины, от Нины, нет только писем от
Марины Ивановны и Мура... Аля очень беспокоится, ее мучает молчание матери, и из
письма в письмо она повторяет теткам:
8 апреля 1942 г.:
Ничего не знаю о папе и маме, Муля в Куйбышеве...
15 мая 1942 г.:
От мамы и Мурки известий не имею с начала войны...
18 июня 1942 г.:
Муля пишет, что мама и брат живы и здоровы и где-то_ ездят...
6 июля 1942 г.:
Где мама и Мурзик? Второй год не имею от них известий...
Ни у кого не хватает духу сообщить Але о том, что Марина Ивановна покончила с
собой. Особенно настаивает на молчании Муля. Есть письмо из Куйбышева, куда он
был эвакуирован.
24 июня 1942 года.
Милая Елизавета Яковлевна,
Только что получил вашу открытку от 19 июня. Я не писал вам последнее время
только потому, что от вас за все время получил только две коротенькие записочки,
в которых вы обещали написать подробнее.
С Алей я восстановил письменную связь и на днях получил от нее подтверждение
того, что мои письма и деньги снова доходят. Мур тоже изредка пишет мне.
Я не вполне убежден в том, что следует теперь говорить Але о Марине. Если вы с
Ниночкой уже сделали это, так мне поздно делиться с вами моим мнением, но мне
хотелось бы
по возможности оставить Алю в неведении до конца войны. Судя по дошедшим до меня
последним Алиным письмам, она только теперь обрела какое-то, относительное,
душевное равновесие. Эти три года отнюдь не укрепили нервную систему Али. А ведь
Аля не может не быть человеком с повышенной болезненной чувствительностью. Это —
семейное, да еще помноженное на невероятное нагромождение несчастий и страданий.
Я считал бы, что не надо сейчас подвергать Алю еще одному душевному удару.
Другое дело, когда она вернется к нам. Тогда она сможет менее тяжело пережить
утрату.
Извините меня за известное резонерство. Но надо щадить Алину чувствительность.
Уж пусть она лучше думает, что с Мариной случилась иного рода беда вроде той,
что и с Алей, чем дать пищу для догадок обо всей правде. Аля непременно
разберется во всем ужасе случившегося. Если вы, однако, не согласны со мною, то
хотя бы согласитесь изложить это несчастье как результат, скажем, тяжелого
кишечного заболевания...
6 последнем полученном мною письме Аля с любовью говорит о Ниночке, о
сестринской заботе и даже поддержке со стороны Ниночки. К сожалению, Ниночка не
ответила ни на одно из моих трех писем к ней и на телеграмму. Я просил моего
брата Сашку отыскать Ниночку, но он, видно, этого не сделал. Я уже решил, что
Нинка у себя на прежнем месте не живет ввиду каких-нибудь внешних
обстоятельств
. Но допускаю также, что она на меня дуется; без достаточных
оснований. Очень прошу вас настоять перед Ниночкой, чтобы она черкнула мне
несколько строк.
О своей работе и жизненном распорядке писать не буду, оставлю до встречи.
Впрочем, боюсь, я буду одним из последних, кому удастся вернуться в Москву.
Возвратясь к первому вопросу, хочу, чтобы вы знали, что до сих пор я писал Але —
и моему примеру следует Мур,— что Марина совершает литературную поездку по
стране. Все это, я знаю, ужасно дико... Но надо щадить душевные силы Алиньки.
Горячо жму вам руку и всегда с любовью и признательностью думаю о вас,
Ваш Муля
Но Елизавета Яковлевна, видно, уже не может дольше скрывать от Али правду, и
письмо хоть и не с полной правдой, но с сообщением о смерти Марины Ивановны
послано. И в мрачном и душном бараке, набитом мошкой, которая
не дает по ночам уснуть, из рук Тамары после рабочего дня Аля получает это
известие...
13 июля 1942. Станция Ракпас.
Дорогие мои Лиля и Зина! Ваше письмо с известием о смерти мамы получила вчера.
Спасибо вам, что вы первые прекратили глупую игру в молчание по поводу мамы. Как
жестока иногда бывает жалость!
Очень прошу вас написать мне обстоятельства ее смерти — где, когда, от какой
болезни, в чьем присутствии. Был ли Мурзик при ней? Или совсем одна? Теперь где
ее рукописи, привезенные в 1939 году, и последние работы, главным образом
переводы; фотографии, книги, вещи? Необходимо сохранить и восстановить все, что
возможно. Напишите мне, как и когда видели ее в последний раз, что она говорила.
Напишите мне, где братишка, как с ним, в каких условиях живет? Я знаю, что
Мулька ему помогает, но достаточно ли?
Ваше письмо, конечно, убило меня. Я никогда не думала, что мама может умереть, я
никогда не думала, что родители смертны. И все это время, до мозга костей
сознавая тяжесть обстановки, в которой находились и тот и другой,— я надеялась
на скорую, радостную встречу с ними, надеялась на то, что они будут вместе, что
после всего пережитого будут покойны и счастливы. Вы пишете, у вас слов нет. Нет
их и у меня. Только первая боль, первое горе в жизни. Все остальное — ерунда.
Все поправимо, кроме смерти. Я перечитываю сейчас письма — довоенные, потом я
ничего не получала...
И в следующем письме:
Если бы я была с мамой, она бы не умерла. Как всю нашу
жизнь, я несла бы часть ее креста, и он не раздавил бы ее...
Тамара рассказывала, что Аля была безутешна, она все время плакала и повторяла:
— У меня нет теперь ни отца, ни матери! Мне никогда не приходило в голову, что
они могут умереть...
Аля сразу объединила их в смерти — мать и отца, и, не зная ничего об отце,—
знала, что он мертв.
И должно быть, тут жа, получив известие от теток, она пишет Муле, ибо 31 июля в
открытке он отвечает на ее запрос об архиве Марины Ивановны:
Мамин архив
находится на сохранении у людей, с которыми связана Лиля. По приезде ты все это
возьмешь себе.
Аленька, жизнь моя, может быть, я не умно поступил, что молчал и не говорил
правду о маме, но ведь на самом деле я не знаю о твоем здоровье. Из писем твоих
другим людям я узнал, что ты была очень больна. Может быть, и
теперь это не прошло. Ведь важнее всего, чтобы об этом знал я. Умоляю тебя
никогда от меня не скрывать ничего...
И в другой открытке, написанной в тот же день:
Мама умерла 31 августа 1941 года
в Елабуге, где она жила с группой других писателей. На первых порах у всех не
ладилось с устройством жизни на новом месте. Мама уехала туда вопреки моим самым
категорическим возражениям. Она могла привести только один довод — безопасность
Мурзи-лы. Он был все время с нею, но однажды отлучился на воскресник. В этот
день она покончила с собой. Она оставила записку тебе и Сереже, которые у
Мурзилы. Записка короткая и очень хорошая. Она любила и любит вас, но зашла в
тупик и другого выхода не нашла. Мурзиле оставила отдельную записку. После войны
мы туда съездим. Мурзил сделал так, что это место не забудется и не сравняется.
Произошло это очень скоро после того, как ее литературный авторитет стал
восстанавливаться и она уже прочно входила в жизнь. Война этому помешала. Мама
не сумела преодолеть общее и личное ощущение тревоги и опасности. Привела в
исполнение свою давнюю угрозу
.
И 8 августа снова:
...Я еще раз прошу прощения за мою ложь. Единственное, что я
нахожу в свое оправдание — это неведение о действительном состоянии твоего
здоровья. Я смертельно боялся еще больше подорвать твои силы...
И в следующей открытке от того же 8 августа:
Когда ты получишь эту открытку,
как раз будет ужасный день 27 августа...
О Сереже я сведений не имею. Случайно как-то встретился с человеком, который в
течение получаса в 1940 году проживал с ним в одном номере гостиницы *. Сережа
был здоров, нерешителен и на кого-то очень сердился. Не можешь ли ты сама
официально навести справки **. Целую тебя и очень люблю, твой муж
.
И Аля, судя по ее письмам, запрашивает, и запрашивает не один раз, но никакого
ответа не получает...
Алю продолжает тревожить судьба архива матери, и Му-ля отвечает ей 6 октября
1942 года:
Что касается архива, то я попрошу тебя в ближайшем письме ко мне
сделать приписку или написать отдельную записку на имя Бориса Александровича
Садовского, объяснить ему, что ты дочь Марины
* В камере.
** Запрашивать об осужденном или арестованном могли только ближайшие
родственники.
и чтобы архив через меня передали бы Лиле. Этот Садовский и его супруга
поместили у себя вещи Марины перед и после отъезда Марины из Москвы. Вещи
ухнули, так распорядилась Марина. Архив придерживают. Если получат письмо от
члена семьи — отдадут. Надо также написать Лиле. Она, бедная, много работает, но
должна чуть энергичнее действовать, чтобы усилить материальную помощь Мурзиле.
Она никак не понимает, что Сережины вещи впоследствии восстановить возможно, а
сейчас надо их продать и усилить помощь Муру...
И в марте 1943 года в письме без точной даты:
Наконец получил твое письмо от
11—14 февраля... Завтра утром мы с Нинкой идем выручать архив Марины...
...Я так счастлив, когда ты хоть немного шутишь в своих письмах...
И 11 марта:
Сегодня я наконец вырвал мамин архив из лап двух безумцев. Сундук
огромный, кажется, все в сохранности: книги, рукописи, письма. Пришлось все
выложить, а потом вновь уложить. Это в утлом Лилином помещении... Я хочу еще раз
всмотреться в твои детские фотографии, какая ты чудесная!..
В этом письме многое вымарано цензурой, впрочем, как и почти в каждом письме.
Кончина матери, предчувствие гибели отца Алю доконали, она впадает в депрессию,
перестает верить, что когда-нибудь она выйдет за забор, что останутся еще силы
начать жить сначала. И Муля всячески старается ее поддержать. Еще в декабре
1942-го он писал ей:
Аленька, жизнь моя, только что после длительного перерыва
пришло твое письмо от 8-го ноября — первое письмо после праздников. Родная моя,
что же делать? — Надо и дальше проявлять выдержку и терпение... Данное время не
благоприятствует, чтобы хлопотать, но скоро дела пойдут сильно в гору, война
подходит к концу,— но сейчас я ничего сделать не могу. Не могу добиться
ликвидации нашей разлуки...
В письмах часто упоминается:
По адвокатской линии идет сложная титаническая
борьба... В данный момент более краткого пути из лабиринта нет...
...Юрист действует очень энергично. Он не хочет меня обнадеживать, но я
надеюсь...
Ты пишешь о своем ходатайстве. Ты, очевидно, правильно сделала, что поставила
этот вопрос. Очень хотелось бы, чтобы ты прислала мне копию или вернее второй
экземпляр заявления, но если что-либо не выйдет, я обойдусь пока что
твоим письмом от 7-го августа. Можешь знать, родненькая, что по собственной
инициативе я отправлял заявления не раз. О результатах можно будет судить, когда
снова будем рядышком... Аленька, я очень верю в тебя. Я даже немного боюсь
твоего ума — необъятности твоей души. Перед этим мне чуть обидно за мою любовь,
которая — вот так я чувствую — меньше, чем ты, моя жизнь...
А годы идут...
Сегодня ровно три года с того дня, как ты согласилась стать моей
женой...
...Сегодня пятая годовщина с того дня, когда ты и я и провидение решили: будь
что будет...
Он помнит все даты, помнит, во что и когда она была одета, какое было у нее
настроение, что она говорила. Помнит, как 12 февраля 1938 года впервые увидел ее
в Охотном ряду: она шла вместе с HrfHou в кино, а он не мог пойти с ними. А
потом он пил чай у Нины и приглядывался к Але, и она ему нравилась, и он был
смущен, что небрит и одет по-домашнему, он забежал к Нине по-соседски. А 1-го
мая он уже знал, что она — это она!..
Он посылает Але посылки, лекарства, бандероли, деньги, пишет ей, пишет... Он
очень любит Алю, он всегда помнит об Але, он говорит о ней — об этом мне
рассказывали многие, кто дружил с ним в те годы, но это не мешает ему жить
полной жизнью и не отказывать себе ни в чем...
В его комнате над диваном висит большая фотография Али, и все, кто приходят к
нему, а у него всегда полно народу, обращают внимание на красивую девушку с
распущенными светлыми волосами, схваченными не то обручем, не то лентой *. Об
этой фотографии он пишет Але еще 22 ноября 1942 года:
Сейчас я повесил на
стенку несколько рисунков Мурзилы... Нашел наконец твой большой портрет, о
котором я тебе рассказывал. Я так далеко запрятал его перед отъездом, что никак
не мог найти. Зато в процессе поисков я убедился, что ты одна из самых богатых
невест в Москве. Все твои вещи, за небольшим исключением, той части, что
находится у Нинки, находятся у меня. Это единственное, что не тронули воры в
моем отсутствии, потому что я твой сундук и чемодан со всех сторон прикрыл
книгами, а воры оказались не мыслителями, хотя и очень ловкими аферистами.
Сейчас твой портрет висит на стене рядом с плакатом, экземпляр которого я послал
тебе.
У тебя на портрете величаво спокойное лицо. У тебя на
* К сожалению, портрет этот не сохранился.
плакате * — властно-требовательное лицо, а в жизни у тебя самое милое,
бесконечно милое лицо — я так люблю его...
Муля разбирал вещи, вернувшись из
Куйбышева.
А Аля все тянула срок на Ракпасе...
Послезавтра будет ровно три года, что я в последний раз, действительно в
последний раз видела маму. Глупая, я с ней не попрощалась в полной уверенности,
что мы так скоро с ней опять увидимся и будем вместе. Вся эта история, пожалуй,
еще более неприятна, чем знаменитое Падение дома Эшеров
Эдгарда По, помнишь? —
писала она тетке.— Вообще-то мой отъезд из дома глупая случайность, и от этого
еще обиднее...
В конце лета заключенных стали гонять в тайгу за ягодами, за грибами. По
двенадцать часов они проводят теперь на воздухе, и Аля заболевает от обилия
солнца и кислорода:
...впервые за последние три года я попала в лес, на
воздух...
Тамара рассказывает, что норма была на человека по пять килограммов
морошки, иначе наказывали пайкой. А как было собрать эти пять килограммов, когда
только набредешь на заросли морошки, только начнешь обирать — поверка.
Пересчитают всех —
разойдись!
— побежал собирать ягоды — опять поверка, и так
по двадцать раз в день...
В 1943 году Аля с Тамарой работали в цехе ширпотреба, клеили корзиночки из
стружек, коробочки для лекарств. На склейку шел казеиновый клей, клей этот
делался из творога. И вот в цеху нашелся инженер-химик, который сумел обратно из
клея добывать творог! Он что-то колдовал, что-то делал с этим клеем — и
получалась чайная ложечка серой массы, невкусной, противной, но паек был очень
скудным, и все голодали, и этот творог был, так сказать, дополнительным
питанием
...
22 января 1943.
У меня все пока по-прежнему,— пишет Аля теткам,— живу так же, работаю так же,
дни идут один за другим, однообразно и загруженно, руковожу игрушечным
отделением своего цеха, несу разные общественные нагрузки, и, несмотря на то,
что нам сократили на два часа рабочий день (теперь у нас десять часов) и
добавили один выходной день (теперь у нас их три), свободного времени почти не
остается...
* По-видимому, на каком-то плакате изображена женщина, похожая на Алю.
В начале 1943-го Тамару вызвал опер в так называемый
хитрый домик
, где он
вербовал стукачей, и предложил ей доносить на товарок. Она отказалась, он
пригрозил, советовал подумать. Она отказывалась. Ее отправили в Княжий Погост в
тюрьму. Там держали до весны, а весной отправили поливать фекалиями огороды для
начальства. Дали маленькую консервную банку, и охранник велел лезть в яму и
черпать вонючую жижу. Яма была глубокой, края осклизлые, Тамара поняла, что ей
конец — поскользнется, обязательно поскользнется и съедет в эту вонючую яму, и
никто вытаскивать не станет... Она отказалась выполнить приказ, сказала, что
надо сделать черпак. Охранник стал материться, хотел столкнуть ее силой, но в
это время, на ее счастье, кто-то проходил из начальства. Тамара объяснила, что,
пока она сползет в яму, пока вскарабкается, сколько уйдет времени и много ли она
успеет полить этой маленькой консервной банкой! А если ей дадут длинный шест и
большую консервную банку, то она успеет полить весь огород вовремя и овощи
уродятся. Начальство хотело свежих овощей,
рацпредложение
было принято, черпак
сделан. Так всю весну Тамара и провела у этой выгребной ямы.
Но начальство хотело не только свежих овощей, начальство хотело и песен! Кто-то
вспомнил, что давно не слышно Снегурочки, и Снегурочку вернули в бригаду
художественной самодеятельности, но на Ракпас она больше не попала и Алю не
видела, только иногда они переписывались.
Есть одно письмо, написанное Алей 19 июня 1943 года, но только другой Тамаре —
Тамаре Сказченко. Адресовано оно в Архангельскую область — в Нянды, почтовый
ящик 219/4. Это, видимо, так называемая
командировка
того же Севдорлага, ибо
почтовый ящик тот же — 219.
Дорогая Тамара! Очень была рада наконец получить от тебя весточку и узнать, где
ты и что с тобой. Мы все часто тебя вспоминаем, особенно теперь, когда в цехе
возобновилось производство зубного порошка и обмотка электропровода. Расскажу
тебе наши новости: Тамара Сланская оказалась в Межоге, в сангородке. Ее поездка
в Княжпо-гост окончилась вполне для нее благополучно, но на Ракпас вернуться не
удалось, о чем она очень жалеет, так как оказалась, как и ты, бедненькая, в
более тяжелых условиях. Мы с ней переписываемся... Муля все хлопочет обо мне, но
на этот счет надежды у меня слабые, не такое сейчас время.
А вообще живем и работаем, как при тебе, все там же. Вот только старик Власов
приказал долго жить. Шимолович
актировали *. Паша Шевелева освободилась, уехала в Омск, вообще многие
инвалиды освободились...
Летом Аля находится еще на Ракпасе, а вот когда ее отправляют в штрафной лагерь,
дальше на север, валить лес — установить не удалось. Ее, так же как и Тамару,
вызвали в
хитрый домик
и так же предложили стать стукачкой. Выбор у опера был
правильный — Тамара много ездила, ей много приходилось общаться с людьми, она
привлекала к себе пением! Аля располагала людей своей душевностью, интеллектом,
своим необычным обаянием, к ней люди тянулись. Но и на этот раз произошла осечка
— Аля наотрез отказалась выполнять порученное ей задание. Ей тоже пригрозили —
сказали, что сгноят в штрафном лагере, и сгноили бы...
О пребывании ее на лесоповале в тайге известно очень мало. Можно привести
выдержку из одного ее письма, написанного спустя много лет из Туруханска Борису
Леонидовичу:
...Однажды было так — осенним, беспросветно-противным днем мы шли тайгой, по
болотам, тяжело прыгали усталыми ногами с кочки на кочку, тащили опостылевший,
но необходимый скарб, и казалось, никогда в жизни не было ничего, кроме тайги и
дождя, дождя и тайги. Ни одной горизонтальной линии, все по вертикали — и стволы
и струи, ни неба, ни земли: небо — вода, земля — вода. Я не помню того, кто шел
со мною рядом — мы не присматривались друг к другу, мы, вероятно, казались
совсем одинаковыми, все. На привале он достал из-за пазухи обернутую в грязную
тряпицу горбушку хлеба,— ты ведь был в эвакуации и знаешь, что такое хлеб! —
разломил ее пополам и стал есть, собирая крошки с колен, каждую крошку, потом
напился водицы из-под коряги, уже спрятав горбушку опять за пазуху. Потом опять
сел рядом со мной, большой, грязный, мокрый, чужой, чуждый, равнодушный, глянул
— молча полез за пазуху, достал хлеб, бережно развернул тряпочку и, сказав: на,
сестрица!
, подал мне свою горбушку, а крошки с тряпки все до единой поклевал
пальцем и в рот — сам был голоден. Вот и тогда, Борис, я тоже слов не нашла,
кроме одного спасибо
, но и тогда мне сразу стало понятно, ясно, что в жизни
есть, было и будет все, все — не только
* Некоторых, кто был уже совсем неспособен работать, отпускали, но это зависело
от статьи, по которой был осужден заключенный.
дождь и тайга. И что есть, было и будет небо над головой и земля под ногами...
И еще запомнился мне рассказ Али о той поре... А рассказчица она была отличная и
о лагерях всегда рассказывала с юмором, озорно, даже весело, и от этой ее
веселости щемило сердце... Как-то на каком-то перегоне охранники втолкнули ее в
теплушку, и она успела заметить только,что в теплушке одни мужчины, уголовники,
они сидели на полу у топившейся печурки и, увидев ее, загоготали и стали
выкрикивать всякую похабель. Она в ужасе отпрянула назад, но дверь за спиной
задвинулась. Она стучала ногами, кулаками, требуя, чтобы ее выпустили, а поезд
уже набирал ход... Она замерла, ожидая для себя самого худшего. А от печурки
поднялся огромный детина и вразвалку направился к ней и, подойдя уже вплотную,
вдруг хлопнул ее по плечу:
— Аллочка?! Так это ты? — и, обернувшись к гоготавшим уголовникам, крикнул: —
Комсомольцы! Что я слышу — мат?! А в вагоне с нами едет женщина!..
Это был
главный вор
Севера Жора. А познакомилась Аля с ним при следующих
обстоятельствах. Однажды уже почти под вечер, после тяжелого и мучительного дня,
когда гнали ее через тайгу, по болотам, она наконец попала в барак, еле живая,
и, взобравшись на верхние нары, сразу впала в полузабытье. Но к ней подскочила
какая-то разбитная бабенка, явно из уголовных, и спросила:
Как тебя зовут,
девочка?
—
Аля
.—
Аллочка? Будем знакомы
. И, встав на нижние нары,
доверительно шепнула:
Ты можешь мне оказать услугу?
—
Могу
,— ответила
полусонная Аля. Бабенка вытащила из-за пазухи сверток.
Спрячь это у себя,
только никому, поняла?
Аля взяла сверток машинально и сунула себе за пазуху.
Через некоторое время за стенами барака раздался шум, топот ног, в барак
ворвалась охрана.
Никто ни с места!
Начался обыск. Вспарывали матрасы,
подушки, что-то искали, ругались. Уже в конце шмона они подошли к Але, которая
лежала на верхних нарах, ничего не соображая, в полудреме.
Это новенькая
,—
сказала дежурная.—
Ее только за пять минут до вас привели
. Те махнули рукой и
ушли. Барак долго шумел, обсуждали, кто и как мог обокрасть начальника лагеря и
кассира. Потом уже ночью, когда Аля крепко спала, ее разбудила та самая бабенка.
Тихо, Аллочка, это я. Давай сверток обратно
. Аля отдала.
Спасибо, Аллочка, ты
человек!
.
Лагерь был смешанный, мужской и женский, в основном
уголовники. Та разбитная бабенка познакомила потом Алю со своим любовником
Жорой, который и был
главным вором
. Алю подкармливали, оказывали ей всяческие
услуги, но она пробыла там недолго, и ее погнали дальше, в глубь тайги.
...А Тамара все моталась с бригадой художественной самодеятельности и все
надеялась попасть на Ракпас и увидеть Алю. И вот она на Ракпасе, это было в
конце 1943 года или в самом начале 1944. И тут она узнала, что Али давно уже
нет; она в одном из самых гибельных штрафных лагерей, ей очень плохо, она
больна, у нее повышается температура, а ее все равно каждый день выгоняют на
работу.
На таких маленьких станциях типа Ракпас поезд стоит одну минуту, а в бригаде
художественной самодеятельности было двадцать пять человек, и на них полагался
один конвоир. За минуту все двадцать шесть не могли успеть сесть в один вагон, и
потому посадка объявлялась вольной, все бросались врассыпную, кто в какой вагон
попадет, а на станции назначения все выходили и под охраной конвоира
отправлялись на концерт. Сбежать тут было некуда. Поезд шел до Воркуты, а
Воркута тот же Севдорлаг, кругом охрана, и поезда обслуживают
свои
, и хоть
ездили в поездах вольные, но зеку с вольными не по пути... Тамара вскочила в
вагон без конвоира. Попросила у кого-то, кто был в купе, листок бумаги, карандаш
и быстро написала Муле письмо — если он хочет, чтобы жена его осталась жить, то
пусть срочно добивается перевода ее из того лагеря, где она сейчас находится,
она там погибнет. Тамара сложила бумажку треугольником, надписала адрес, который
помнила по Мулиным письмам к Але, и попросила кого-то из пассажиров, кто
показался ей надежным, опустить письмо в почтовый ящик, и тот опустил, и письмо
до Мули дошло.
Перевести из одного лагеря в другой, да еще из штрафного лагеря...— для этого
нужно было иметь большие связи, и, видимо, у Мули они были. Жизнь Але он спас.
Ее не только перевели из штрафного лагеря, но и перевели из Коми АССР южнее, где
климат был помягче. Теперь в адресе значилась Потьма, Мордовской АССР. И письма
к Лиле и Зине теперь шли оттуда, и на каждом письме стоял штампик
Проверено
военной цензурой № 10601
.
1 января 1945.
...Когда я переезжала с севера, я оставила там на хранение моей подруге мамины
письма и фотографии, зная, что
в дороге может все растеряться. Вчера получила от нее письмо, в котором она
сообщает, что переслала это Вам, Лиля, по моей просьбе...
Аля просит подтвердить, не пропали ли письма, очень это ее беспокоит.
20 февраля 1945 года:
...От Мура не имею известий скоро уже год, только одну военную открытку... Имею
право на одно, иногда на два письма в месяц...
28 марта 1945:
Отдохнула от ужасных треволнений, ужасной дороги с севера сюда. Отношение ко мне
очень хорошее. Засыпают премиями, поощрениями, благодарностями за стахановскую
работу...
Аля работает с ложечниками, они делают деревянные ложки. Есть старик-бородач,
есть у него подсобники, они режут из дерева ложки, Аля их расписывает.
...Закладка в соц.сетях
