Жанр: Мемуары
Скрещение судеб
...реевича и сотрудника УМВДГО
Шпилева, рукоЭ.ТЮСТ
водствуясь ст. ст. 17-18 5УПК РСФСР У- гр. Эфрон,
ооыск.
проживающей дом 84, ул. М. Горького. Согласно ордеру арестована Эфрон А. С., год
рождения 1913 *. Изъято для доставления в УМГБ Ряз. обл. следующее:
1) Временное удостоверение №
2) Профбилет.
3) Записная книжка одна.
4) Фотограф, карточки Эфрон и ее родных 8 шт.
* Год рождения у Али в документах был перепутан. Она родилась в 1912 г.
5) Личная переписка Эфрон на 23 листах. При обыске от арестованного и других
присутствующих лиц жалоб нет.
1. На неправ, допущения при обыске нет.
2. На исчезновение предметов, не занесенных в протокол, нет.
Обыск проведен с 14 часов — 15i? м.
Протокол составлен в 3 экземплярах.
Копию протокола получил:
Подпись А. Эфрон
Проходит март, апрель, май, от Али нет никаких известий. Только во второй
половине июня Елизавета Яковлевна получает наконец от нее письмо. На конверте
стоит штамп — доплатное. Доплата один рубль. Обратный адрес — Рязань, тюрьма №
1, А. С. Эфрон.
15 июня 1949
Дорогая Лилечка, Вы давно не имеете от меня известий и наверное беспокоитесь. Я
жива и по-прежнему здорова. Очень прошу Вас, позаботьтесь о моих вещах,
оставшихся в Рязани на квартире, а я, когда приеду на место, сообщу Вам, куда и
что мне переслать. Простите меня за беспокойство, я надеюсь, что вы обе здоровы
по мере возможности. Лилечка, если Вы не на даче и если Вам не очень трудно, то
пришлите мне сюда, только поскорее, немного хотя бы сухарей и сахара на дорогу,
цельную рубашку и какую-нибудь кофту с длинными рукавами и простынку. Можете
прислать письмо, мне еще очень нужен мешок для вещей или наволочка от матраса.
Но я не знаю, где мои вещи сейчас, еще в Рязани на квартире или их перевезли к
Вам. Лилечка, я надеюсь, что по приезде устроюсь на работу неплохо и смогу Вам
помогать, а то все вы мне помогаете. Будьте здоровы, мои родные, очень жду от
вас весточки, приеду на место, сообщу подробно о себе. Позаботьтесь о моих вещах
и о деньгах, которые остались у бабки, где я жила, крепко вас целую всех. Ваша
Аля.
Если можете, пришлите и напишите поскорее. Еще очень нужен пояс с резинками и
майка или футболка...
И снова доплатное письмо. Доплата один рубль. Письмо из пересыльной Куйбышевской
тюрьмы.
4 июля 1949.
Дорогие Лиля и Зина, пишу вам из Куйбышева, откуда направляюсь в Красноярский
край. Когда приеду на
место, сообщу свой адрес и с нетерпением буду ждать вестей — так давно ничего ни
о ком не знаю, а когда мы виделись в последний раз, Лиля так плохо выглядела,
меня очень тревожит ее здоровье. Уже здесь узнала, что Митя * получил Сталинскую
премию, очень, очень рада за него и за Лилю, горячо поздравляю и целую обоих. Вы
мне напишите подробно, как, что все происходило, и пришлите газету с Митиным
портретом, если она у вас сохранилась. Из Рязани послала вам письмецо, не знаю,
дошло ли оно. В нем я просила передать мне, если возможно, кое-что из моих вещей
и деньги,— но перед самым моим отъездом ко мне пришли ребята из училища и
принесли мне продуктов на дорогу и 140 р., которые я просила их взять у Кузьмы
**. Впрочем, продукты мы уже все дружно уничтожили, деньги тоже почти, так как
здесь есть ларек. Я знаю, что проявляю безумную беспечность, так как еду в
совсем неизвестные условия, но решила — будь что будет! Когда приеду, попрошу
вас выслать мне денег — ребята мне передали, что оставшиеся в Рязани мои вещи и
деньги перевезли к вам. Вот только плохо, что нет у меня ничего подходящего к
климату в плане одежды,— только демисезонное пальто, но тут уж ничего не
поделаешь. О себе напишу подробнее, когда приеду на место и устроюсь на работу,
по специальности вряд ли удастся, но я уже привыкла ко всему. Сил-то у меня не
очень много осталось и очень жаль было расставаться со своими. Но я хоть
счастлива, что повидала вас всех, мои дорогие, спасибо судьбе за это. Спасибо
вам всем за все. Как Мулькины дела и здоровье? Передайте ему привет, поцелуйте
Нину. Крепко вас целую, Аля. Если сможете, пришлите мне телеграмму на Куйбышев,
может быть, она меня застанет...
И спустя двадцать один день на обрывке бумаги карандашом:
25 июля 1949.
Дорогие мои Лиля и Зина! Пишу вам на пароходе, везущем меня в Туруханскии край,
куда направляют меня и многих мне подобных на пожизненное поселение. Это 2500 км
на Север по Енисею и еще сколько-то в глубь от реки. Точного адреса пока не
знаю, телеграфирую его вам, как только приеду на место. Буду находиться в
трехстах километрах от
* Д. С. Журавлев. ** Домашнее прозвище Юза.
Игарки, то есть совсем-совсем на севере. Едем по Енисею уже трое суток, река
огромная, природа суровая, скудная и нудная. По-своему красиво, конечно, но
смотрю без всякого удовольствия. На месте работой и жильем не обеспечивают,
устраивайся, как хочешь. Наиболее доступные варианты — лесоповал, лесосплав и
кое-где колхозы. Всякий вид культурно-просветительной работы нам запрещен. Зона
хождения очень ограничена и нарушать ее не рекомендуется — можно получить до 25
лет каторжных работ, а эта перспектива не очень воодушевляет. В Рязани ко мне на
свидание пришли мои ученики, они сказали, что мои вещи и деньги перевезли в
Москву, я думаю, что они находятся у вас, а не у Нины. Сейчас у меня на руках
есть немного меньше ста рублей, вначале деньги у меня были, но все время
приходилось прикупать продукты, так как везде было очень неважно с питанием. По
приезде на место телеграфирую вам и попрошу прислать денег телеграфом, сколько
можно будет, из тех, что у вас или у Нины остались. Кроме того, мне необходимы
кое-какие вещи, ибо то, что у меня с собой и на себе, от тюрьмы и этапов уже
пришло в почти полную негодность...
И был Туруханск. И было первое письмо из Туруханска. Было много этих писем —
целые тома! Письма к теткам, письма к Борису Леонидовичу. Единственная
возможность общения с близкими ей людьми, от которых она теперь была отторгнута
навечно.
1 августа 1949.
Дорогие мои Лиля и Зина, пишу вам уже из Туруханска, куда прибыла несколько дней
тому назад после долгой и тяжкой дороги. Обещали оставить здесь, если найду
работу, и вот все эти несколько дней прошли в судорожных поисках — боже мой, что
это было, ни в сказке сказать, ни пером описать. Кажется, не осталось ни одной
двери, в которую бы я не постучалась и где бы не получила отказа. Устроиться
нужно было в трехдневный срок, иначе направляют в дальний колхоз на общие
работы, а там зимой нет почтовой связи, и вообще сами себе представьте,
насколько тяжела перспектива быть отрезанной от почты, телеграфа, газет, одним
словом, от культуры. Туруханск стоит на Енисее, река огромная до ужаса, дома все
деревянные, есть-три магазина, крупа, консервы, водка. С хлебом очень трудно, за
время пребывания здесь не удалось купить ни разу,
2
есть молоко, соленая рыба, свежая, несмотря на реку, бывает редко. Цены на все
московские. Есть клуб, есть кино. Есть местная газета. Вообще по сравнению с
другими селами, которые мы видели с парохода, это крупный центр. Здесь белые
ночи и масса северных пушистых лаек, которые совсем не лают и которые зимой
вместо лошадей. Коренное население относится приветливо. Сейчас разгар лета, но
холодно, как у нас в сентябре. Картошка еще не цветет. Кроме картошки на
огородах нет ничего. Грибы и ягоды еще не поспели. Здесь уже не тайга, а
лесотундра. Деревья совсем маленькие. Комаров и мошки масса. Вот и все новости и
гадости в телеграфном стиле. Приехав, послала телеграмму Нине, надеюсь, что она
в Москве. Мне ужасно нужны деньги — сейчас 15 рублей в кармане и все очень
трудно. Наконец, после долгих мучений к огромной радости получила работу
уборщицы в школе с окладом 180 р., это та самая, очевидно, работа по
специальности, которую мне сулили в Рязани. В обязанность уборщицы входят:
сенокос, заготовка, пилка и колка дров, ремонт и побелка школьного дома, ну и
мытье полов и т. д. Сегодня еду с другой женщиной на сенокос на 10—15 дней на
лодке через Енисей (от роду боюсь потонуть), там тащить лодку волоком два
километра и еще 9 км вверх по реке Тунгуске, и там какой-то остров, где будем
косить. Все бы ничего, но мое обмундирование совсем не приспособлено для
комаров...
Если бы вы знали, как я устала от всех этих переживаний и от всех этих дорог! Но
пока что жива, несмотря ни на что...
Туруханск. Большое унылое село. Глинистый срез берега, серые деревянные домишки,
редкие низкорослые ели, чахлые деревца и бесконечный разлив Енисея, принявшего в
свои воды и воды Тунгуски,— все это запечатлела Аля на своих рисунках на плохой
бумаге, плохой акварелью, но унылость и сирость пейзажа передала...
Ах Борис, если бы ты знал, как я равнодушна к сельской жизни вне дачного
периода и какую она на меня нагоняет тоску! Особенно когда ей конца и края не
видно, кроме собственной естественной кончины. Хочу жить только в Москве... Этот
город действительно город моего сердца и сердца моей матери, мой город,
единственная моя собственность, с потерей которой я не могу никак смириться...
В дивном граде сем, В мирном граде-сем,
Где и мертвой мне
Будет радостно,—
Царевать тебе, горевать тебе,
Принимать венец,
О мой первенец!
Но в Москве, которую завещала ей мать, ей не жить! Туруханск. Никуда из
Туруханска. Даже за пределы села! И каждые десять дней являться в местное
отделение МВД и отмечаться в книге. Расписываться — я здесь, я никуда от здесь.
И так из месяца в месяц, из года в год. Вечная поселенка. Вечный Енисей...
Она знала об этом, когда плыли они — целая партия этих вечных поселенцев, в
основном женщин,— плыли в трюме колесного парохода, который, плицами хлопая по
воде, отсчитывал две тысячи пятьсот километров от Красноярска, от ближайшей
железной дороги, все дальше и дальше вниз по течению унося этих несчастных, ни
за что ни про что загубленных! Унося туда, к Полярному кругу, к Заполярью, к
вечной мерзлоте, которая дышала им навстречу ледяным холодом уже тогда, в
августе. Туда, где так долги и суровы зимы и коротко лето, где так долги и
безнадежно тоскливы дни без солнца... Все это Аля понимала разумом, но душа не
подчинялась разуму, в душе теплилась надежда, что этот бред не может длиться
вечно! И верилось, что предсказание матери сбудется, что потом все будет хорошо,
все наладится, ведь сбылась же первая часть сна, сбылось 22 февраля...
Аля, подходя к борту парохода и глядя на могучий и многоводный Енисей, на его
суровые и все же прекрасные в своей необычной суровости берега, на тайгу,
которая постепенно редела, и деревья мельчали, переходя в лесотундру,— не раз
повторяла:
— А интересно, как будет выглядеть все это, когда мы поплывем обратно?
— Нет, хотела бы я знать, каким будет наш обратный путь?!
И Аде Шкодиной, с которой договорились они держаться друг друга еще там, в
тюремной камере в Рязани, и плыли теперь вместе в Туруханск,— начинало казаться,
что Аля сходит с ума... О каком еще обратном пути мог идти разговор!..
Туруханск. Энциклопедия скажет нам, что при царском режиме это был край ссылок,
что здесь, в Туруханске, отбывал
ссылку Яков Свердлов, что вначале он вместе с Джугашвили-Сталиным жил на
станке * Курейка, потом его перевели в Туруханск, а Джугашвили остался на
Курейке. Курейка отстояла верст на сто от Туруханска, но это не мешало
Джугашвили часто приезжать в гости к Свердлову, а когда в 1915 году сюда были
сосланы большевики — депутаты Государственной думы, то в Туруханск съехались все
сосланные в этот край большевики и на квартире у Свердлова состоялось
собрание...
И любопытный документ можно прочитать — письмо Свердлова к сестре:
Джугашвили
за получение денег лишили пособия на 4 месяца...
Признаться, в пору опешить: о
каком пособии могла идти речь?! Джугашвили борется за свержение существующего
строя, за свержение царского правительства, а ему это правительство еще
выплачивает какое-то пособие!? И никто не принуждает его, крепкого, здорового
мужчину, заниматься изнурительным трудом, добывая себе средства к существованию,
и оставляет ему, и Свердлову, и многим другим время и силы для того, чтобы
писать статьи и книги, направленные на свержение этого самого царского
правительства: конечно, условия ссылки были тяжки, но — Свердлов и Джугашвили —
они-то знали, за что были сосланы сюда, в Туруханский край, а Аля и ей подобные
и эти несчастные
гречки
, как звали их местные жители, они-то за что? За то,
что их предки столетия назад облюбовали благословенную Таврию и поселились на
берегу Черного моря и обрусели. И их потомки сохранили запись в паспорте
грек
!? А немки из Поволжья? Они прибыли все сюда с Алей одним пароходом.
Гречек
выгнали с Крымского полуострова, как и татар. Семьи разбивали, жен
угоняли в одну сторону, мужей в другую. Гнали их все дальше и дальше по Сибири
на север, пока не загнали сюда, в Туруханск!..
Туруханск встретил Алю сурово. Мы знаем, что с сердцем у нее уже бывали перебои
и с легкими было плохо, еще там, в Коми АССР, она постоянно температурила, и
здешний климат был не для нее, а тут сразу еще началось с сенокоса на отдаленном
острове, где она, не умея работать косой, двадцать два дня косила траву и
перетаскала центнеров сто сена на носилках, а вернувшись с покоса сразу
принялась белить здание школы, красить парты, отмывать полы после ремонта.
Таскала воду с Енисея в гору.
Походка и вид у
* Станок — по-местному поселок.
меня стали самые лошадиные, ну как бывшие водовозные клячи, работящие, понурые и
костлявые...
В конце августа, получив на руки вместо паспорта удостоверение поселенки. Аля
торопится на почту за деньгами, которые прислал ей Борис Леонидович. 26 августа
1949 года она ему пишет:
Спасибо тебе, родной, и прости меня за то, что я стала такой попрошайкой.
Просить даже у тебя — просто ужасно, но ужасно сейчас тут сидеть в этой избе и
плакать от того, что, работая по-лошадиному, никак не можешь заработать себе ни
стойла, ни пойла...
...Я все маму вспоминаю, Борис. Я помню ее очень хорошо и вижу ее во сне почти
каждую ночь. Наверное, она обо мне заботится — я все еще живу...
...Когда я получила деньги, я, знаешь, купила себе телогрейку, юбку, тапочки,
еще непременно куплю валенки, потом я за всю зиму заплатила за дрова, потом я
немножечко купила из того, что на глаза попалось съестного, и это немножечко все
сразу съела, как Джеклондоновский герой. Тебе, наверное, не интересны все эти
подробности? Дорогой Борис, твои книги еще раз остались дома
, то есть в
Рязани. Я очень прошу тебя — создай небольшой книжный фонд для меня. Мне всегда
нужно, чтобы у меня были твои книги, я бы их никогда не оставляла, но так
приходится...
*
В сентябре Алю переводят на работу в клуб. Клубу давно был необходим художник,
оформитель, даже просто грамотный человек, который мог бы писать лозунги, и,
увидев, как Аля разукрасила школу к началу учебного года, ее тут же зачисляют в
штат клуба. В документах обнаружена справка:
Выписка из протокола № 20 по Туруханскому
РДК (рабочий Дом культуры) от 14 сентября 1949 года. Считать принятой
на работу художника РДК гражданку Эфрон Ариадну Сергеевну с 15.IX. 1949 с
окладом по смете
. И чья-то неразборчивая подпись.
С окладом по смете
,— но как
раз оклада-то художника в клубе и не было, и Але приходится по несколько месяцев
работать, не получая ни копейки, ибо клуб никак не мог справиться со сметой и
выкроить хоть нищенские деньги. Да и руководство клуба не очень волновал вопрос,
что гражданка Эфрон сидит без зарплаты, ибо все равно этой гражданке Эфрон
деваться из Туруханска некуда!
* Во время ареста книги были изъяты.
Дорогие мои Лиленька и Зина! С некоторым запозданием поздравляю вас с 32-й
годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции и надеюсь, что вы
хорошо провели этот замечательный праздник. Вы не обижайтесь, что не смогла я
вас поздравить своевременно, но вся подготовка к праздникам прошла у меня
настолько напряженно, что не было буквально ни минутки свободного времени. В
этих условиях работать необычайно трудно — у Дома культуры ни гроша за душой,
купить и достать что-либо для оформления сцены и здания невозможно, в общем,
помучилась я так, что и передать трудно. Сейчас, когда эта гора свалилась с
плеч, чувствую себя совсем, совсем больной, столько сил и нервов все это мне
стоило. Праздновать не праздновала совсем, а поработать пришлось много-много.
У нас уже морозы крепкие, градусов около 30. Представляете себе, какая красота —
все эти алые знамена, лозунги, пятиконечные звезды на ослепительно-белом снеге,
под немигающим, похожим на луну, северным солнцем! Погода эти дни стоит
настоящая праздничная, ясная, безветренная. Ночи — полнолунные, такие светлые,
что не только читать, а и по руке гадать можно было бы, если бы не такой мороз!
Было бы так все время, и зимовать не страшно, но тут при сильном морозе еще
сногсшибательные ветры, вьюги и прочие прелести, которые с большим трудом
преодолеваются человеческим сердцем и довольно легко преодолевают его.
В нашей избушке терпимо только тогда, когда топится печь. Топим почти
беспрерывно. Дрова все время приходится прикупать, так как запастись на такую
прожорливую зиму просто физически невозможно. Воду и дрова возим на собаках —
кажется, пишу об этом в каждом письме, настолько этот вид транспорта кажется мне
необычайным. Представляете себе — нарты, в которые впряжены 2-3-4 пушистые
лайки, которые, лая и визжа, тянут какое-нибудь бревно или бочонок с водой.
Потом на них находит какой-то стих, они начинают грызться между собой, и все это
сооружение летит под откос вверх тормашками, сопровождаемое выразительным матом
собачьих хозяев. Здешние обитатели говорят на многих и разных языках, но
ругаются, конечно, только по-русски. Живут бедно, но зато празднуют так, как я в
жизни не видывала,— варят какую-то бражку, гулять начинают с утра, к вечеру же
все, старые, малые и средние, пьяным-пьяны. По селу ходят пьяные бабы в красных
юбках, ватных штанах и поют пьяными голосами пьяные
душещипательные песни, мужики же все валялись бы под заборами, если были бы
заборы — но последние к зиме ликвидируются, чтобы не пожгли соседи. Где-то когото
бьют; где-то сводятся старые счеты, кого-то громогласно ревнуют — Боже мой,
как все это далеко, далеко и еще тысячу раз далеко от Москвы! Потом начинается
утро, и — все сначала...
Аля все еще любит праздники и часто в письмах возвращается к их описанию. Она
любит их красочность, она по-детски заражается энтузиазмом толпы—то, что было
так чуждо Марине Ивановне, да и Муру. А Алю это волнует даже и в Туруханске,
после всего пережитого. Быть может, в этом и было ее спасение!.. И когда весной
1950 года идут выборы в Верховный Совет, и она оформляет клуб, и приезжает в
Туруханск кандидат в депутаты в кошевке, запряженной низкорослой лошадкой, и
раздается звон бубенцов, и все население с плакатами, флагами, лозунгами
высыпает навстречу, то и Аля, хоть и изгой, несется радостно к этой кошевке:
Я
сперва подумала, что я уже пожилая, не полагается мне бегать и кричать, но не
стерпела и тоже куда-то летела среди мальчишек, дышл, лозунгов, перепрыгивая
через плетни, залезая в сугробы, кричала ура
и на работу вернулась ужасно
довольная, с валенками, плотно набитыми снегом, охрипшая и в клочьях пены...
Аля целиком отдается клубной работе, она даже увлечена этой работой и увлекает
ею и местных жителей и поселенцев. Она не только художник, она и режиссер, и
актер. Она ставит спектакли, пишет декорации, шьет костюмы, устраивает вечера
Маяковского, Пушкина. И выпускает клубную газету, где она оформитель, редактор,
поэт одновременно. Она организует новогоднюю елку для детей и для взрослых.
Клеит бумажные украшения, как когда-то в детстве клеила с отцом и матерью, гдето
там под Прагой,
в Чехии.
В письмах она просит присылать ей цветную бумагу, краски, карандаши, портреты
вождей, ужасно нужны портреты вождей — Туруханск даже ими обойден! Ей посылают
просимое и Лиля, и Татьяна Сикорская. Вначале Аля переписывается с Сикорской, но
потом у Сикорской возникают неприятности в Союзе писателей, и переписка ведется
через ее молоденькую невестку Аллочку Белякову, тогда жену Вадима, того самого,
который в Елабуге смотрел в кино
Грозу
, когда Мур прибежал за ним и сказал,
что Марина Ивановна повесилась... Аллочка писала Але и посылала ей
бандероли с портретами вождей, с портретами писателей, со всем, что просила Аля.
Аля с утра уходила в клуб и возвращалась поздно вечером. Ноябрьские праздники,
выборы, встреча Нового года, Первое мая...
В апреле, предмайском месяце, у
меня будет очень много работы, а я загодя устала. Сердце у меня стало плохое,
вместо того, чтобы подгонять — тормозит, я его постоянно чувствую, и одно это
уже утомляет. Хорошо хоть, что я не задумываюсь ни о смерти, ни о лечении. Слава
Богу, некогда. Без работы я, конечно, сошла бы с ума, а так — просто усыхаю и
седею помаленьку, утешаю себя тем, что приобретаю окраску окружающей среды. Тут
и звери-то белые: лайки, олени, песцы, горностаи...
Аля целый день на людях, но среди чуждых ей людей!
Поговорить здесь решительно
не с кем, а мысленно я обращаюсь только к тебе,— пишет она Борису Леонидовичу.—
Когда в какой-нибудь очень тихий час вдруг все лишнее уходит из души, остается
только мудрое и главное, я говорю с той же доверчивой простотой, с которой
отшельник разговаривает с Богом, ничуть не смущаясь его физическим отсутствием.
Ты лучше из всех мне известных поэтов переложил несказанное на человеческий
язык, и поэтому, когда мое
несказанное
перекипает и, отстоявшись, делается
ясной и яркой, как созвездие, формулой, я несу ее к тебе через все Енисей, и мне
ничуть не обидно, что оно до тебя не доходит. Молитвы отшельника тоже оседают на
ближайших колючках, и от этого не хуже ни Богу, ни колючкам, ни отшельнику!..
Живет Аля с Адой Шкодиной. Ада Шкодина, в девичестве Федерольф, будучи от роду
двадцати двух лет, вышла замуж за англичанина, который преподавал английский
язык на курсах, где она училась. Он приехал в Россию помогать строить новое
социалистическое общество. Потом Ада года два с половиной жила в Англии, потом
она рассталась со своим мужем и вернулась на родину, это было в конце двадцатых
годов. Она успешно преподавала английский язык в университете, позже в
Промакадемии, в Ифли; занималась спортом, вышла замуж за русского, была
счастлива. В 1938 году ее посадили. Никакого особого дела на нее не заводили,
следователь просто спросил ее — может ли она опровергнуть тот факт, что была
замужем за иностранцем и жила за границей? Нет, конечно, опровергнуть она этого
не могла, что было — то было! Ей дали 58 статью ПШ (подозрение в шпионаже!).
Свой срок она отбыла на
Колыме. Затем поселилась в Рязани, преподавала в педагогическом техникуме.
Встретились они с Алей, как уже говорилось, в тюрьме, когда обоих взяли по
второму разу...
В Туруханске они снимают угол у одной старой ведьмы, как они зовут хозяйку
Зубариху. У нее есть чудный внучек, с которым Аля любит играть. Хатенка старая,
покосившаяся, холодная, вечером приходится выдвигать койки на середину комнаты,
а то за ночь одеяло примерзает к стене, под кроватью лежит слой снега, в общем,
как говорит Аля,
ледяной домик Анны Иоанновны
.
Миленькие,— пишет она теткам,— вы спрашиваете, с кем я живу, живу я с очень
милой женщиной, с которой мы ехали вместе с самой Рязани, она там тоже
преподавала. Живем мы с ней в общем довольно дружно, хотя очень друг на друга не
похожи — у нее кудрявая и довольно пустая голова, в которой до сих пор очень
прочно сидят воспоминания о браках, танцах и флиртах, хотя она и старше меня на
десять лет. Кроме того, она, мягко выражаясь, чрезмерно разговорчива, что очень
утомляет, так как я и без того на людях, но сердце у нее золотое и человек она
благородной души и таких же поступков...
И в другом письме:
...Моя партнерша по жилью, жизни и прочим делам очень славная, прекрасной души
человек, мы привыкли друг к другу и живем одной семьей, но ужасно с ней мы
разные: она очень нервная, неуравновешенная, безумно разговорчивая и много в ней
чего-то поверхностного — очевидно, еще живо прежнее отношение к жизни женщины,
еще недавно избалованной вниманием окружающих при своей к ним невнимательности,
легким удачам и т. д. Теперь жизнь сама к ней относится иначе, молодость и
миловидность прошли, настала пора жить чем-то подлинным, своим, а подлинного
своего-то и нет в резерве. Поговорить с ней можно о хозяйстве и о чем-нибудь
приятном, а так не о чем, впрочем, все же главное в том, что она человек глубоко
порядочный и очень хороший, это как-то решает все, и вдвоем нам легче жить, хотя
бы в отношении хозяйства...
Ада хотя и старше Али, но крепче ее здоровьем. Она выносливей, практичней и
лучше умеет устраиваться. Она сразу решает, что надо приобрести свою хибару (дом
— это звучит слишком уж роскошно!), надо не зависеть от хозяев. Она просит
сестру продать в Москве все ее вещи и выслать ей деньги. Получается две с чем-то
тысячи, но их не хватает на покупку дома, а тут приходит новый
перевод от Бориса Леонидовича, и, сложившись, Аля с Адой покупают на самом краю
села, на улице Лыткина трех-стенную развалюшку. Трехстенную, ибо четвертая стена
— просто скала!
...Это крохотный домик на самом берегу Енисея, комнатка и маленькая кухонька,
три окошка, на юг, на восток и запад. Огород в три грядки и три елочки... таким
образом я, в лучших условиях никогда не имевшая недвижимого .имуществ...
Закладка в соц.сетях
