Жанр: Мемуары
Скрещение судеб
...ругих дачах еще спят. Стволы сосен чуть розовеют от
первых лучей солнца, и сквозь строй этих сосен по так хорошо знакомой ей дорожке
вели Алю к машине. У калитки стоял Муля, они встретились глазами...
27 августа 1939 года ранним-ранним утром увозила меня эмгебешная машина из
Болшево, в это утро в последний раз видела я маму, папу, брата. Многое, почти
все в жизни, оказалось в то утро „в последний раз..."
— напишет потом Аля.
День 27 августа она встретила уже в камере на Лубянке, на втором этаже. Под
потолком горел, не угасая, электрический
свет, окна были забраны деревянными
намордниками
. Весь день Аля
просидела на паркетном полу у двери, и другой день, и третий... ждала: сейчас
дверь отворится и ее выпустят на волю.
— Произошла ошибка,— извинятся перед ней,— мы разобрались. Вы свободны, вы
можете идти домой!
Сергей Яковлевич, Муля, они, конечно же, хлопочут, добиваются ее освобождения,
доказывают и докажут, что за ней нет и не может быть никакой вины. Когда по
коридору раздавались шаги и ключ поворачивался в замке, Аля вздрагивала и с
надеждой устремляла взгляд на дверь. Так было и на этот раз; дверь отворилась и
— в камеру ввели новую заключенную. Она была маленького роста, очень изящная, на
высоких каблучках, в полосатом мятом платьице, с узелком в руке, в котором
помещался весь ее тюремный скарб. Она приветливо и ласково глянула на Алю своими
лучистыми карими глазами из-под очень густых черных ресниц. Ее поразила
молоденькая девушка с золотой косой. Поразило, что та сидела почему-то на полу,
у самой двери, и вскинула на нее огромные голубые глаза, полные такой надежды...
Но тут же надежда погасла, и девушка отвернулась. На ней была красная расшитая
безрукавка, белая шелковая блузка, широкая юбка, ноги голые, загорелые в
босоножках. Дина — так звали вновь пришедшую — положила свой узелок на свободную
койку и тихо спросила сокамерницу Асю Сырцову.
— Что с ней?
— Новенькая, уже несколько дней сидит у двери. Все надеется, что сейчас дверь
откроется и ее выпустят,— сказала с горечью Ася, она уже успела пройти и лагерь,
и пытки страшной Сухановской тюрьмы, и
дело
ее, собственно говоря, было
завершено.
Дине стало жаль девушку, и она, опустившись рядом с ней на пол, попыталась ее
разговорить. Она спросила, где та работает.
— В Жургазе * на Страстном бульваре,— ответила Аля.
— В Жургазе? А у меня там есть много знакомых, вот Муля Гуревич, например,—
сказала Дина.
Аля встрепенулась.
* Жургаз — журнально-газетное объединение было к тому времени уже ликвидировано,
но те, кто работал в особняке на Страстном бульваре, где помещались журналы
Revue de Moscou
,
За рубежом
,
Огонек
и другие, говорили еще
Жургаз
.
— Муля?! Это мой муж!
— Но как же он может быть Вашим мужем, когда он муж моей школьной приятельницы
Шуры.
— Да, но теперь он мой... Мы уже даже комнату сняли... Дина вдруг вспомнила,
что как-то еще весной она встретила на улице Мулю со светловолосой незнакомкой.
— Так это вы и были тогда? — спросила Дина.
— А вы Дина? Мне Муля сказал: ну, теперь все! Шурет-та узнает, что я шел с
тобой, ведь это ее подруга с детства.
Так вот и состоялось их знакомство, Дины Канель и Али... Много, много лет спустя
в разное время и та и другая расскажут мне о той их встрече. Это было 2-го
сентября 1939 года, на шестой день Алиного ареста. Теперь все четыре койки были
заняты, камера укомплектована.
Но кто были эти три Алины сокамерницы? Нам придется с ними познакомиться, ведь
Аля будет с ними многие месяцы коротать и дни и ночи. С этой камеры и начнутся
Алины университеты...
Вот Лидия Анисимовна, мы уже о ней слышали,— это домработница Мейерхольда и
Райх. Ей, должно быть, было лет за сорок пять. Толстая, неповоротливая, с
отекшими ногами, она страдала одышкой, на голове у нее начинал отрастать колючий
ёжик волос. Она бежала из деревни от голода. Была малограмотной, верующей.
Она очень обижалась на следователей, которые называли ее —
сундук с клопами
!
— Почему сундук с клопами?! — недоумевала Лидия Анисимовна, жалуясь своим
соседкам по камере,— я в скольких домах жила, отродясь там клопов не было, и в
деревне у нас чистоту блюли, а энтот заладил одно:
сундук с клопами
! Ну,
докладай, говорит,
сундук с клопами
! А чего ему докладать-то, чего знать-то я
могу, я ж им только кушать на стол подавала! А ему — кто бывал, да по имени, по
отчеству, по фамилии. А нешто фамилии-то все упомнишь? Сколько их народу
перебывало у Всеволода Эмилье-вича и у Зинаиды Николаевны, я их по имени-то
многих и не знала, как величать. В личность — это другое дело, в личность
признать могу. А он:
сундук с клопами!
— кричит и кулачищами по столу. Я,
говорит, из тебя душу выколочу! Французский посол, говорит, бывал? Ну
этот, говорю, французский вроде бывал.
Сколько раз был?
—
Ну, так я же не
считала, может, два раза, может, три раза был, а может и не французский был,
может какой другой был... Говорили, вроде французский...
—
Об чем разговор вели?
—
Так откуда же мне знать, об чем, я ж не слушала, без интереса мне, я ж
им кушать на стол подам и на кухню пойду, я ж им кушать только на стол
подавала
. А он опять свое и по-черному ругается. Хоть бы сесть предложил, а то
стой перед ним. Час стой, другой стой, ночь стой, ноги-то отекут, вся кровушка в
них выльется, как деревянные, и не чувствую их, как на тумбах стою... *
Лидия Анисимовна очень горевала о своих хозяевах и в молитвах поминала их.
Особенно Зинаиду Николаевну жалела, она рассказывала, что та была очень нервная,
еще при Всеволоде Эмильевиче, пока не забрали его, все плакала, убивалась. Лидия
Анисимовна все спектакли смотрела, ее всегда в театр приглашали, в первом ряду
усаживали, только спектакль
Наташа
ей увидеть не пришлось. Запретили! Когда
узнала Зинаида Николаевна, что Наташу она играть не будет, вернулись они с
Всеволодом Эмильевичем из театра, так Зинаида Николаевна всё плакала, всё
кричала: Я, говорит, Сталину самому напишу, все расскажу, как тебя травят,
работать не дают, задушить тебя хотят, я ему все расскажу! А Всеволод Эмильевич
уговаривал ее: не надо, говорит, не пиши, очень тебя прошу, не пиши, все равно,
говорит, не поможет. А когда пришли за Всеволодом Эмильевичем, перевернули все
вверх тормашками, уводить его стали, а Зинаида Николаевна встала поперек дороги,
загородила собой Всеволода Эмильевича, руки крестом раскинула: Не пущу, говорит,
меня лучше заместо него берите, а его не трожьте! Я за него пойду! А тот,
который главный у них, отстранил ее: мы, говорит, невиноватых не берем! И увели
Всеволода Эмильевича. А она как на пол грохнется, кричит, головой об пол бьется.
Лидия Анисимовна двумя руками голову ее держала, боялась очень, чтобы она голову
не разбила. И с той поры каждую ночь Зинаида Николаевна плакала и кричала, Лидия
Анисимовна бегала к ней по коридору из своей комнаты, что у кухни, уговаривала
ее. А в ту ночь, как убили Зинаиду Николаевну, та долго не ложилась, облигации
достала, пересчитывала их, в доме денег ни копейки не было, утром за продуктами
не с чем было идти. Зинаида Николаевна решила заложить облигации. Так и остались
на столе в ее комнате, воры и их не забрали... А накануне, как раз за день, как
убить ее, приходили те, которые Всеволода Эмильевича арестовали.
Вещички,—
говорят,—
* Рассказ Лидии Анисимовны записан со слов Али и Дины, как и то, что говорила
Ася Сырцова.
кое-какие Всеволода Эмильевича забрать надо
. На дверях кабинета его печати
висели, они же повесили, когда его уводили, а тут печати сломали, в комнату
вошли, на балкон зачем-то дверь отворили, на балконе что-то искали. А, когда
уходили, дверь на балкон и забыли запереть, Лидия Ани-симовна видела это, хотела
она им сказать, да побоялась. Воры через балкон и пробрались... А Зинаида
Николаевна, кончила когда с облигациями возиться, легла, свет погасила, ну и
Лидия Анисимовна тоже легла, заснула, только слышит она посреди ночи, Зинаида
Николаевна как закричит, да страшно так, дурным голосом. Вскочила Лидия
Анисимовна, никак в темноте в шлепанцы ногой не попадет, так босая и побегла:
иду, говорит, иду. Бежит по коридору, со сна на стены натыкается, а в комнате у
Зинаиды Николаевны свет горит. А из комнаты навстречу ей двое мужчин выходят,
только успела Лидия Анисимовна заметить, на одном брюки вроде бы коричневые
были, как ее стукнули по башке, она и выключилась. Очнулась в больнице уже,
обритая. Соседка по лестнице приходила, тоже домработница.
Зарезали,— говорит,—
хозяйку твою, ножом искололи всю и ничего-шеньки забрать не успели: облигации на
столе как лежали, так и лежать оставили, и кольца, и часы золотые, и браслет на
тумбочке у кровати оставили, и с вешалки ничего не сняли! Через парадную дверь
вышли и дверь не захлопнули, прикрыли только...
А когда выписали Лидию
Анисимовну из больницы, так вскорости ее и посадили. Поначалу все допытывались,
узнает ли она тех двух убийц, если встретит вдруг ненароком на улице где, или в
метро, или фотографии ей показать? Да как же она узнать может, когда в личностьто
она их не видела! Свет-то им в спины бил, а она бежит, под ноги глядит, не
споткнуться бы, только и успела заметить, что на одном брюки вроде бы как
коричневые, а ее по голове, она и выключилась... А теперь про Всеволода
Эмильевича да про Зинаиду Николаевну спрашивают...
А Сырцову Асю, жену расстрелянного председателя Совнаркома РСФСР и возлюбленную
Отто Юльевича Шмидта, знаменитого полярника, чье имя в те годы гремело, на
допросы больше не вызывали, с ней все было кончено, и участь ее была предрешена.
Об Асе мне рассказывал еще Павел Филиппович Нилин. Он начинал свою литературную
деятельность в Новосибирске, а Ася там работала в редакции журнала
Настоящее
,
и все молодые писатели были в нее влюблены, надо-не надо бегали в редакцию,
очень уж она хороша была —
высокая, стройная, с копной каштановых волос — Анна Сергеевна Попова. Она
работала под своей девичьей фамилией, и Павел Филиппович даже и не знал, что она
жена первого секретаря Сибирского крайкома партии Сырцова. Раз он наткнулся на
него в редакции: сидит у Асиного стола — Нилина даже ревность взяла.
Никак
рассказик принес, не знал я, что ты литературой балуешься?! — говорит Павел
Филиппович, они встречались на разных заседаниях и собраниях. Время было —
двадцатые годы: партийная бюрократия еще не успела созреть, у входов в крайком,
в обком милиционеры еще не были поставлены, пропусков не требовалось, чтобы
поговорить с партийными руководителями, красные ковровые дорожки им под ноги
еще. не расстилали, проще все было как-то. А Сырцов отвечает Нилину: Да нет,
пока еще не начинал вроде бы писать. Это я за женой зашел, вместе домой пойдем,
прогуляемся
. А тут Ася и входит...
Потом Сырцова перевели в Москву в ЦК, потом он стал председателем Совета
Народных Комиссаров РСФСР, кандидатом в члены Политбюро, казалось бы, карьера
состоялась. Но был он, видно, человеком думающим и позволял высказывать вслух
свое мнение, а мнения его не вполне и не всегда совпадали с генеральной
линией
, которую проводил товарищ Сталин. И так получилось, что и Ломинадзе,
первый секретарь Закавказского крайкома, в своих выступлениях был в чем-то
солидарен с Сырцовым. Существовали и другие причины, которые вызвали
недовольство Сталина. Оба эти товарища были сняты со своих постов, исключены из
ЦК и позже обвинены в создании право-левацкого блока
! Ломинадзе еще до начала
следствия понял, что лучше самому покончить с собой. Он застрелился в машине.
Видно, к этому же выводу пришел и Сырцов: он повесился. Но ему не повезло, Ася
вернулась домой раньше времени и вынула его из петли еще живым...
Ася рассказывала Але и Дине, что в последние годы Сырцов очень изменился: стал
мрачным, молчаливым, подозрительным. У нее в то время был уже роман с Отто Юльевичем
Шмидтом, тот очень любил ее, хотел на ней жениться, но она медлила
уходить от Сырцова, боясь, чтобы это не убило его. Потом его арестовали,
расстреляли как врага народа, а ее сослали в лагерь для членов семей. Дали три
года. Она не очень отчаивалась: Отто Юльевич ей писал, что любит ее и ждет.
Надеялась, что он ее раньше срока
освободит — он ведь бывает на всех приемах в Кремле, Сталина видит, Сталин его
любит...
А в это время лагерь пополнился новой партией жен. Среди них были жены крупных
военачальников Тухачевского и Уборевича, была жена известного фельетониста
Правды
Сосновского, тоже расстрелянного. Ася знала их в лицо по вольной жизни,
они встречались на приемах, в театрах, но знакомы не были, да и здесь в лагере
она с ними не общалась: они держались замкнуто, своим кругом.
В 1938 году Асю вдруг вызвали с вещами и повезли в Москву. Поначалу она
обрадовалась: решила, это Отто Юль-евич ее освободил досрочно и она сейчас
приедет и окажется в его объятиях. А оказалась она в Сухановской тюрьме, что
славилась своими изощренными пытками. Там самое страшное и началось...
От Аси требовали признания, что она является членом террористической группы жен
врагов народа, что в эту группу входят жены Тухачевского, Уборевича,
Сосновского; что они решили мстить за своих расстрелянных мужей и собирались
уничтожить членов правительства! Поначалу она сопротивлялась. Ее стали бить,
потом — пытать... Она от боли теряла сознание. Ее обливали водой, опять мучили.
Сидела она в одиночке. Тюрьма помещалась в бывшем Сухановском монастыре. Кельякамера,
в которой она сидела, была узкой — каменный гроб! У нее начались
галлюцинации. Слуховая и видовая галлюцинации — ее бьют, пытают, задают вопросы,
требуют подписать протокол, потом бросают в этот каменный гроб и тут все
начинается сызнова, она проигрывает все одну и ту же пластинку, все те же
вопросы, те же издевательства! Ей начало казаться, что она сходит с ума! Она не
выдержала и стала соглашаться со всем, что от нее требовали.
А теперь требовали детализировать сценарий: где встречались жены-террористки,
кого хотели первым убить? Ася плакала, она ничего не могла придумать. Она не
обладала фантазией. Следователь стал сам ей подсказывать.— Где встречались? — На
Тверском бульваре, на скамеечке, напротив Камерного театра. Ася соглашалась,—
да, да, конечно, на Тверском бульваре, на скамеечке, напротив Камерного театра.
Неправдоподобно?! Анекдотично даже получается, но какое это имело значение!..
Теперь надо было решить, с кого хотели начать мстить? — С Молотова,— подсказывал
следователь.— Да, да, с Молотова,— соглашалась Ася. Потом, когда Ася вызубрила
сценарий наизусть,
начались очные ставки с каждой из жен. Ася рассказывала, что это было самое
мучительное, она не могла им смотреть в улаза, но она знала, что если она не
будет говорить то, что ей приказано, ее опять будут мучить. Конечно, те женщины
все отрицали, они считали, что она сошла с ума, что все это бред. Их уводили.
Проходило какое-то время, и снова очная ставка, и теперь они уже, не глядя Асе в
глаза, говорили,— да, да, на скамеечке, на Тверском бульваре, напротив Камерного
театра... Потом следствие было закончено. Теперь Ася ждала решения своей судьбы.
Порой она забывалась, начинала прихорашиваться, расчесывала свои каштановые
короткие кудри, наматывала их на пальцы, укладывая локонами, рассказывала о
своем романе с Отто Юльевичем, Потом снова впадала в отчаяние-Дина поначалу
относилась к Асе с некоторым недоверием, уж очень та откровенно обо всем
говорила. Дина заматерела в тюремных делах. Но Ася была так искренна, так поженски
беспомощна и в таком отчаянии, что Дина поняла — той просто страшно было
унести все с собой и ни с кем не поделиться!.. И потом еще как-то в общем
разговоре Дина помянула, что Фотиева (секретарь Ленина) была завсегдатаем их
дома, дружила с ее матерью, а Ася очень уважала Фотиеву, та была для нее
олицетворением партийной совести, и Ася умоляла Дину, когда ее освободят,
рассказать все Фотиевой, сказать, что она, Ася, ни в чем не виновата *.
...Аля уже давно не сидела у двери, не ждала, что ее вот-вот выпустят. Она
начинала понимать, что, попав сюда, выбраться отсюда совсем не просто. Но она
все еще продолжала дивиться. Она верила и не верила Асе. Как-то не укладывалось
в голове все это! Казалось каким-то чудовищным вымыслом наподобие
Дома Эшеров
Эдгара По, только на русский, на Лубянский, манер. Кафку она не успела
прочитать, его книга
Le chateau
так и осталась лежать в Болшево, на даче; она
никак не могла войти в эту книгу, да и не очень-то ей хотелось...
Потом, когда Аля пройдет полный курс обучения, она скажет и не раз повторит это
в письмах, что все дела были
* Дина действительно, когда вышла на свободу, позвонила Фотиевой, но та была
столь высокомерно холодна, что Дина не захотела с ней встретиться.
плохо скроены, но очень прочно сшиты! И дело
жен-террористок
было хоть и плохо
скроено, да слишком прочно сшито...
Но мы еще ничего не знаем о третьей сокамернице Али — о Дине Канель, о сестрах
Канель, а Але суждено будет сыграть в их жизни огромную роль: она соединит их на
Лубянке живую с живой, потом, когда выйдет на волю, мертвую с живой...
Сестрам уже не судьба будет свидеться с той самой роковой ночи на 22 мая 1939
года, когда Дина, только что вернувшись из гостей и еще не успев скинуть лодочки
на высоких каблуках, услышала звонок и открыла дверь. Ей предъявили ордер на
арест Ляли. Ляля уже лежала в постели, она очень устала, ей приходилось много
работать, так как ее мужа арестовали, а у нее было двое сыновей. После того, как
увели Лялю, оставшиеся эмгебешники предъявили ордер и на арест Дины. Они так ее
торопили, что не дали переодеться и сменить туфли, и она сбежала со второго
этажа, стуча по ступенькам каблучками... Но она еще вернется туда, на
Мамоновский, уже, правда, не в свою квартиру, а в коммунальную, где ее муж
Адольф будет жить в самой маленькой комнате, воспитывая сыновей Ляли, ухаживая
за старой бабкой и теткой Дины...
Аля мне говорила про младшую, про Лялю, что более прелестного существа она не
встречала, хотя тюремная камера и не красит женщину. А про Дину сказала:
— Никто не был там так близок мне душевно, как Дина!..
Рассказ о сестрах Канель уведет нас несколько в сторону от Али, но, я думаю,
читатель меня простит, ибо рассказ этот будет не только о сестрах Канель, но и
попытка того времени, и попытка тех обстоятельств! А человек не может жить вне
времени, вне обстоятельств, и читатель, тот, который не обдержан знаниями,
поймет, что Аля с ее судьбой не была исключением, что была она всего лишь одной
из...
Обе сестры Канель были врачами, кандидатами наук: Дина — микробиолог, Ляля —
эндокринолог. К тому времени, когда они встретились с Алей на Лубянке, Дине было
тридцать шесть, Ляле тридцать пять лет. Родители сестер тоже были врачами,
терапевтами. Отец, Вениамин Яковлевич Канель, стал членом партии в 1903 году.
Когда Ленин находился на нелегальном положении и скрывался от полиции, он
ночевал однажды на квартире Канель на 1-й Мещанской,
где они тогда жили. За свою политическую деятельность Канель одно время
находился в ссылке, а в дни февральской революции вошел в Городскую думу от
большевиков. В 1918 году он скончался. А после Октябрьской революции, когда
понадобилось наладить медицинское обслуживание новых обитателей Кремля, это было
поручено вдове Канеля, Александре Юлиановне.
В Кремле тогда, по существу, жило все правительство молодой Советской
республики, и по распоряжению Бонч-Бруевича в Потешных палатах были отведены две
комнаты, в которых Канель и оборудовала больницу на 4 койки. В 1919 году создали
Санупр (санитарное управление) Кремля, во главе которого был поставлен доктор
Левинсон, стариннейший приятель и поклонник Канель, отец Шуретты, жены Мули. И
только в 1924 году Кремлевская больница, уже в сильно разросшемся виде,
переехала на Воздвиженку, туда, где находится и теперь один из ее центральных
корпусов. Канель была первым главным врачом этой Кремлевской больницы, но,
помимо этого, она была еще и лечащим врачом, врачом-диспансеризатором, и ее
постоянными пациентами были: Екатерина Ивановна Калинина, Михаил Иванович
Калинин, Ольга Давыдовна Каменева и сам Каменев. Лечила она Полину Семеновну
Жемчужину, Вячеслава Михайловича Молотова. Пользовала Надежду Константиновну
Крупскую, Марию Ильиничну Ульянову, а также была лечащим врачом Надежды
Сергеевны Аллилуевой, жены Сталина. Словом, волею судеб она стала, так сказать,
лейб-медиком
.
Поликлиники в том виде, в каком она существует ныне, тогда еще не было, и Канель
была тем, что в старину называлось домашним врачом: она посещала своих пациентов
на дому и следила за состоянием их здоровья и невольно бывала свидетелем их
семейных взаимоотношений, невзгод, неурядиц.
Так, посещая Надежду Сергеевну Аллилуеву, Канель часто заставала ее в слезах,
очень расстроенную, и на вопрос, из-за чего она в таком нервном состоянии, та
обычно отвечала:
— Из-за него, конечно! Или:
— Все то же...
Окружающие знали, что Сталин груб и деспотичен в семье, и поражались, как
Надежда Сергеевна может жить с таким человеком. Случилось и так, что как-то
Канель
застала Надежду Сергеевну, когда та складывала вещи в чемодан и, забрав
маленькую Светлану и Василия, уехала в Ленинград, сказав, что ни за что не
вернется, но прошло недели две, и она снова была дома, в своей Кремлевской
квартире и посещала занятия в Промакадемии, где она училась.
О Надежде Сергеевне все знавшие ее очень хорошо говорили, она была милым,
отзывчивым и скромным человеком, она старалась быть незаметной и, казалось,
тяготилась своим положением жены Генсека. И Александра Юлиановна была очень к
ней привязана.
Помимо перечисленных семейств, у Канель были и другие пациенты, а как главный
врач Кремлевской больницы, | | она была в курсе лечебных дел всех,
кого обслуживал Сан1
упр Кремля. Ей также доводилось сопровождать своих
I высокопоставленных пациентов для лечения за границу.
Никто из них не владел иностранными языками и не мог объясниться с зарубежными
врачами должным образом, да, по-видимому, так и полагалось, чтобы их сопровождал
врач. Возила Александра Юлиановна в Париж Екатерину Ивановну Калинину, Возила
она в Берлин к знаменитому врачу Ферстеру Ольгу Давыдовну Каменеву, когда
Каменев занимал пост председателя Моссовета. Дважды Канель возила на европейские
курорты и показывала светилам тех лет Полину Семеновну Жемчужину, которая
дружила с ее дочерью, Лялей Канель, и в одну из таких заграничных поездок Ляля
поехала вместе с ними. Знала бы тогда Александра Юлиановна, чем впоследствии
обернутся эти поездки...
Александра Юлиановна была не только хорошим, внимательным врачом, но и умным,
обаятельным человеком: отношения с теми, кого она лечила, не ограничивались
только врачебными услугами, она быстро сходилась с людьми, завязывались прочные
дружбы, и она часто бывала на семейных торжествах у Молотова, у Калинина, у
Каменевых.
У Канель в Мамоновском переулке, в доме номер шесть, на втором этаже, в
квартире, в которой семья жила еще с 1912 года, всегда был народ, редкий вечер
проходил без того, чтобы кто-нибудь не забежал, а в выходной уж обязательно
бывали гости — старые друзья и знакомые самой Канель, и ее дочерей, и мужей
дочерей. Квартира была большая, все жили вместе, и все три хозяйки были радушны,
гостеприимны, и люди к ним тянулись. Я могу судить об этом по рассказам общих
знакомых.
В доме Канель бывали старые большевики — Лежава, Цурюпа, Бонч-Бруевич,
Луначарский. Часто приезжала Лидия Александровна Фотиева. Бывал и их сосед,
доктор Левин, живший в том же доме на четвертом этаже. Он был лечащим врачом
Горького и в течение долгих лет дружил с ним и ездил к нему в Сорренто; был он в
дружеских отношениях и с отцом Бориса Леонидовича, Леонидом Осиповичем
Пастернаком, и тот писал портреты членов его семьи. Как и Канель, был он близок
к кремлевским кругам. Бывал у Канель и молодой Левин, и начальник Санупра Кремля
Левинсон, и, конечно, его дочь, Шуретта, и ее муж Муля Гуревич, и кто только там
не бывал!
Ляля Канель, например, дружила с Броней Метальни-ковой, они обе были врачамиэндокринологами
и работали в одном институте. А мужем Брони Метальниковой был
Поскребышев, тот самый Поскребышев, которого Сталин звал
главный
и который
долгие годы заведовал секретариатом Сталина. Без ведома его, Поскребышева, никто
не смел переступить порог кабинета
Самого
.
Броня была хорошенькой брюнеткой, со вздернутым носиком, веселая, пикантная.
Поскребышев обожал ее, а она рада была спокойной, благополучной жизни. Но
однажды ночью, когда муж был на работе — Хозяин всегда работал по ночам,— Броню
забрали, как забирали и других!..
А Ольга Давыдовна Каменева, с которой Александру Юлиановну связывали давние
дружеские отношения, была родной сестрой Троцкого...
Я привела все эти имена только для того, чтобы показать, сколь обширен был круг
знакомых семьи Канель и сколь опасны были их связи.
А старшая Канель еще вдобавок ко всему — и это, конечно, было главным — сумела
вызвать гнев самого Хозяина. 9 ноября 1932 года потом будут считать в семье
Канель, а также в семье доктора Левина, того, который будет объявлен
убийцей
Горького,— днем роковым... Правда, Александра Юлиановна если и догадается о том,
что тот день был роковым, то почти уже перед самой своей кончиной.
9 ноября была среда. Первый рабочий день после праздника 15-й годовщины Великой
Октябрьской революции. Обычный
...Закладка в соц.сетях
