Жанр: Мемуары
Скрещение судеб
...ком-то мистическом отчаянии и в то
же время с библейской мудростью осознавая — сейчас уже судьба! Как в том сне,
который видит она еще в Париже и записывает в своей тетради:
...лечу вокруг
земного шара, и страстно — и безнадежно! — за него держусь, зная, что очередной
круг бу*
Защищенность, уверенность в завтрашнем дне (фр.).
321
дет — вселенная: та полная пустота...
и
было одно утешение: что ни остановить,
ни изменить: роковое...
И если это могло служить утешением, то и тут, наяву, в этой жизненной яви она
сознавала — ни остановить, ни изменить: роковое... И как часто в письмах,
разговорах в эти последние российские дни проскальзывает у нее тема рока,
судьбы...
Она торопится встречаться — любить:
— Я вас нежно и спешно люблю. Я не долго буду жить. Знаю...
И когда началась война:
— Как бы мне нужно было сейчас поменяться местами с Маяковским!
И плывя уже в Елабугу по Волге, по Каме, стоя у борта парохода:
— Вот так — один шаг, и все кончено...
Гибель и смерть казались ей неизбежными — вопрос в месяцах, а не в годах
жизни...
Блок говорил:
Быть лириком — жутко и весело. За жутью и весельем таится бездна,
куда можно полететь и ничего не останется...
Марина Ивановна знала об этом еще
смолоду. Еще в 1919 году, похоронив Стаховича, она писала:
Кем бы ни был мне
мертвый, вернее: как мало бы я ему, живому, ни была, я знаю, что в данный час (с
часа, кончающегося с часами) я ему ближе всех. Может быть — потому, что я больше
всех на краю, легче всех пойду (пошла бы) вслед...
И Сергей Яковлевич в Париже в 1924 году скажет:
Земля давно ушла из-под ее
ног
.
Она не умела просто жить, жить, чтобы жить, не умела длить день, ей всегда была
нужна сверхзадача. Она была слишком русской, а как говорил Борис Леонидович
Тарасен-кову:
Нам, русским, всегда было легче выносить и свергать татарское
иго, воевать, болеть чумой, чем жить. Для Запада же жить представляется легким и
обыденным...
Да, ей всегда была нужна сверхзадача. А какая теперь была
сверхзадача?
Творчество?
— Я свое написала, могла бы еще, но свободно могу не.
— Сколько строк, миновавших! Ничего не записываю. С этим — кончено...
Семья?
Но семьи нет, она уже ничего не может для тех двоих. В своем сентябрьском
дневнике, когда она писала, что
она уже
год примеряет смерть
, она тут же себя обрывает:
— Вздор. Пока я нужна... но, Господи, как я мало, как я ничего не могу!
Тогда еще могла! Теперь уже действительно
ни-че-го нельзя,— nichts — rien!
Даже посылку послать. Мур? Но она не может заработать ему даже на кусок хлеба!..
И эта ужасающая ее Елабуга, и этот Чистополь...
Ведь, несмотря на свою неумелость, неприспособленность к жизни, робость, о
которой она так часто поминает, ранимость, она всегда была волевым началом в
семье, она управляла, она вела семью, она решала, и Сергей Яковлевич всегда
подчинялся ее решению, не говоря уже о детях! Она всегда знала что и как, и
благодаря своим неисчерпаемым физическим силам, выносливости и жизнестойкости —
это при том, что всегда была на краю,— она умела сохранять равновесие! А тут
больше, дольше уже не смогла...
Мур потом уже, спустя два года, пройдя через многие испытания, узнав, что такое
голод, нужда и отчаяние одиночества, напишет:
Она совсем потеряла голову,
совсем потеряла волю, она была одно страдание. Я тогда совсем не понимал ее и
злился на нее за такое внезапное превращение... Но как я понимаю ее теперь!
Теперь я могу легко проследить возникновение и развитие внутренней мотивировки
каждого её слова, каждого поступка, включая самоубийство...
Был ли уход Марины Ивановны из жизни проявлением силы её или, наоборот, верх
одержала слабость её? Оставим в стороне этот вечно длящийся спор...
Что нам известно, что нам дано знать о тех терзаниях, тоске, отчаянии,
сомнениях, которые раздирали душу Марины Ивановны в последние елабужскочистопольские
дни!.. Нам остается только низко склонить голову перед мукой ее,
перед страданиями, которые выпали ей на долю...
И невольно приходят на память нерусские стихи так любимого ею Рильке, написанные
по-русски:
Я так один. Никто не понимает молчанье: голос моих длинных дней и ветра нет,
который открывает большие небеса моих очей...
Но еще там, еще на Каме, в те последние дни она по инерции продолжает бороться,
она ищет выхода из тупика, она не сдалась еще смерти! Есть Чистополь! Она едет в
ЧистоII*
поль, она добивается этого Чистополя, можно и Чистополь, но, побыв в Чистополе
несколько дней, она понимает: Ела-бута — Чистополь, Чистополь — Елабуга — все
едино: тупик!.. И тут и там заработать ей нечем, и никто денег на жизнь не
подаст. Она цепляется за место судомойки, как утопающий за соломинку, судомойкой
в столовой, может быть, она и сумеет как-то прокормить Мура, но места судомойки
нет... Ничего определенного нет в Чистополе. И все же она собирается в
Чистополь. Мур хочет в Чистополь, ему представляется Чистополь лучше Елабуги,
все же это второй город в Татарской республике после Казани, и потом там
писательская колония... Хорошо, она согласна и в Чистополь, она переедет в
Чистополь, но в сумке 150 рублей! Переезд, перевозка багажа, она потратится на
дорогу, а что дальше?! Ей в Чистополе все объяснили про Чистополь, оттуда все, с
кем она встречалась, стремятся уехать и уедут, там могут жить, не бедствуя,
только такие, как их прозвали,
помещики
: у них деньги, они сняли дома,
запаслись дровами, скупают на базаре продукты, набивают погреба. Или те, у кого
есть мужья, кто будет присылать деньги или, на худой конец, аттестат! А что у
нее? Откуда?..
А тут вдруг 30-го, в тот день, когда она уже собиралась в Чистополь, ее уверяют
— в Елабуге есть верная работа в овощном совхозе, и ее уговаривают остаться. Ее
так легко уговорить, она уже совсем потеряла волю, она уже не знает, как быть,
за что ухватиться... Она идет в этот совхоз. Может, и верно, работа там была, но
какая могла быть работа в овощном совхозе — разнорабочей?! Выкапывать картошку,
свеклу, таскать корзины, мешки, грузить на подводы. А там пойдут осенние дожди,
грязь по колено, пять километров туда, пять обратно, да там целый день в грязи
на ветру, на холоде... Может, и выдержала бы? Все выдержала бы ее семижильная
гордость!.. Ну, а зарплата, что бы получила она за этот каторжный труд? Какая
могла быть зарплата в овощном совхозе в те военные дни? Что, на эту зарплату
можно было прокормить Мура? Да и работа-то была небось сезонная. А дальше что?
Снова тупик! Дальше Мур с ней пропадет, пока она жива, никто ничего за нее не
сделает, никто не поможет, никто не подаст! Когда он будет один, не оставят! Не
смогут, не посмеют не помочь!..
А она ничего уже не может...
Смерть страшна только телу. Душа ее не мыслит. Поэтому, в самоубийстве, тело —
единственный герой
.
Героизм души — жить, героизм тела — умереть
.
Героизма души — жить — больше не было, отпущенное было исчерпано...
31 августа выпало на воскресенье. И воскресенье это, как и все дни в течение
всей войны, началось сводкой с фронтов. В шесть утра сводку эту уже ждали. На
перекрестках дорог, на площадях, у зданий горисполкомов, сельсоветов, правлений
колхозов, совхозов, со столбов, с деревьев, с крыш свисали длинные узкие рупора,
похожие на те трубы, в которые на картинах средневековья архангелы извещают о
Страшном суде. Под трубами стояли уже люди, и из труб несся голос Левитана и по
всем весям и долам разносилось —
от Советского Информбюро...
В Елабуге этот
голос несся не только с берегов, но и на берега — с пароходов и барж.
От
Советского Информбюро...
:
В течение ночи на 31 августа наши войска вели бои с противником на всем
фронте
.
И после паузы:
Разведчики донесли о подходе крупных германских частей к переправе через реку
Д...
Расходились молча и хмуро. Что река Д.— река Днепр, всем было ясно. Тяжелые бои
шли на Днепре. Днепропетровское направление уже не поминалось. Молчали и об
Одесском. Смоленск давно был сдан, а 25 августа было сообщено: немцы заняли
Новгород.
31 августа Елабужский горсовет призвал всех жителей выйти на расчистку
посадочной площадки под аэродром. Обещали выдать каждому по буханке хлеба — хлеб
был уже в цене. От семейства Броделыциковых пошла хозяйка, Анастасия Ивановна,
от Цветаевой — Мур. Должно быть, перед уходом Марина Ивановна накормила его
завтраком, она была с утра в фартуке, в большом своем фартуке с карманом, как и
обычно, когда занималась домашними делами.
Потом собрался на рыбалку хозяин. Он сказал Марине Ивановне, что они с внучком
пойдут на реку, и ему показалось, она вроде бы даже обрадовалась, что они тоже
уходят.
Она осталась одна...
Она торопилась — боялась, вдруг кто вернется.
Второпях написала:
Мурлыга! Прости меня но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я.
Люблю тебя безумно. Пойми что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если
увидишь — что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик
.
Дорогие товарищи!
Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто может, отвезти его в Чистополь к Н. Н.
Асееву. Пароходы — страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему и с
багажом — сложить и довезти в Чистополь. Надеюсь на распродажу моих вещей.
Я хочу чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадет. Адр. Асеева на конверте.
Не похороните живой! Хорошенько проверьте.
Дорогой Николай Николаевич!
Дорогие сестры Синяковы!
Умоляю Вас взять Мура к себе в Чистополь — просто взять его в сыновья — и чтобы
он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю.
У меня в сумке 150 р. и если постараться распродать все мои вещи
В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы.
Поручаю их Вам, берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите
как сына — заслуживает.
А меня простите — не вынесла.
МЦ
Не оставляйте его никогда. Была бы без ума счастлива если бы он жил у вас.
Уедете — увезите с собой.
Не бросайте
.
Потом...
Потом — все со слов хозяйки, хозяина. Разным говорилось чуть разное. Но суть-то
одна...
Вернулась хозяйка. Дверь была замкнута из сеней, она просунула в щель руку,
отворила. Вошла... Может быть, закричала, может быть, кинулась к соседям...
Собрался народ.
Притронуться к Марине Ивановне боялись. Она так и висела в сенях...
Кто-то побежал в милицию, кто-то к врачу. Но ни из милиции, ни из больницы никто
не спешил.
Вынул Марину Ивановну из петли прохожий. Ее положили.
Твердое тело есть мертвое тело: Отяготела...
Наконец явилась милиция. Явился врач. Марину Ивановну покрыли простыней, увезли
в усыпальницу.
Сделали обыск в той комнатушке за перегородкой, за занавеской, где было ее
последнее пристанище. Нашли три записки.
Мур вернулся почти сразу после хозяйки, увидел толпу, в дом его не пропустили,
сказали о случившемся. Он повернулся и пошел прочь...
В 1956 году Аля записала в своей тетради:
Димка Сикорский плохо помнит, что и как было тогда в Елабуге. Для него 15
прошедших лет — срок большой. Многое путает, он, например, был уверен, что
хоронили маму зимой и даже когда-то написал стихи об этих зимних похоронах.
Но вот что у него сохранилось в памяти: он в елабужском кино смотрит Грозу
. На
экране раскаты грома и безумное лицо Катерины. И с раскатами грома дикий крик:
Сикорский!
Это Мур прибежал за ним в кино. Димка выскочил. Мур рассказал ему о
мамином самоубийстве.
Дальше Димка помнит, как в Елабужском совете он добивался и добился разрешения
на похороны, а это, говорил он, было очень трудно, в соседнем лагере
военнопленных была эпидемия, и вообще смертность среди населения была велика, и
почему-то ограничивали количество похорон на кладбище
.
Александр Соколовский, сын писательницы Саконской, которая была у Марины
Ивановны 30-го и уговаривала ее остаться в Елабуге, тоже мало что помнил.
Помнил, что Мур после смерти матери держался внешне спокойно, был, пожалуй, еще
более замкнут, чем обычно, и взгляд его, как всегда, был холоден и, быть может,
даже стал еще более холодным. Запомнилось ему, что тот сказал:
— Марина Ивановна поступила логично... А Вадиму Сикорскому:
— Марина Ивановна правильно сделала, у нее не было иного выхода...
Эту фразу Мур будет потом повторять всем, отметая дальнейшие расспросы,
оправдывая поступок матери и почти всех отталкивая этим от себя и приводя в ужас
обывателей и слабонервных. И никому не будет приходить в голову, что навязала
эти мысли ему сама Марина Ивановна, слишком часто в последнее время убеждая его
в безысходности своей жизни...
Сикорский говорил, что Мур ночевал у него, Соколовский
— что у них. Мур провел еще в Елабуге три ночи — мог ночевать и у того, и у
другого. И оба вспоминали, что ночью он метался, стонал и, быть может, вовсе не
спал.
Спустя полтора года из Ташкента Мур напишет:
Самое тяжелое — одинокие слезы, а
все вокруг удивляются — какой ты черствый и непроницаемый...
Соколовскому тоже смутно припоминалось, что городские власти не давали
разрешения хоронить Марину Ивановну на кладбище и шел разговор о какой-то общей
могиле и он ходил по разным учреждениям. Может, они даже и вдвоем ходили, Вадим
и Соколовский. Все хлопоты легли на плечи этих трех мальчишек, которым было
тогда по шестнадцать-семнадцать лет.
Свидетельство о смерти было выдано Муру 1 сентября. В графе
род занятий
умершей
написано: эвакуированная!
Хоронили 2 сентября. Эта дата взята из дневника Мура. Хоронили на средства
горисполкома, и это тоже отмечено в дневнике Мура.
Повезли прямо из усыпальницы, из больничного морга, в казенном гробу, повезли по
пыльной дороге туда вверх, в гору, где темнели сосны.
Кто провожал ее в последний путь? Кто шел за гробом? Не все ли равно!
...Гроб: точка стечения всех человеческих одиночеств, одиночество последнее и
крайнее...
Могила затерялась.
Езжай, мой сын, домой — вперед — В свой край, в свой век, в свой час,— от нас...
МУР
...Глаза блистают сталью. Не улыбается твой рот... * 1920
Похоронив мать... Но тут опять пошли слухи и толки — не хоронил! Откуда знают,
что не хоронил? Со слов ела-бужской хозяйки кто-то разнес, а та и сама-то не
ходила на похороны:
Если бы знать, что она такая знаменитая...
А кто по письму
Мура толкует — он с фронта писал:
Мертвых я видел в первый раз в жизни: до сих
пор я отказывался смотреть на покойников, включая М. И.
, а значит, и не
хоронил, делают вывод! А если все же хоронил, но не смотрел?! Гроб могли вынести
из усыпальницы закрытым, закрытым везли, закрытым опустили в могилу. Не было
церковного отпевания, не было гражданской панихиды, просто закопали... А даже
если и подняли крышку, он мог отойти, и его вполне можно понять...
По сведениям Али, которые ей удалось собрать в
вольный
ее год — 1948-й,
проведенный в Рязани, Марину Ивановну хоронили те немногие, кто приехал с нею из
Москвы; были и мальчишки'— и Мур, и Соколовский, и Сикорский, только, к
сожалению, они ничего уже не помнили.
А в дневнике Мура никаких подробностей нет, записано только, что похоронили
Марину Ивановну 2 сентября.
3 сентября вечером, с трудом добыв билет, на битком набитом пароходишке Мур
отбыл из Елабуги. Его попутчиком оказался Юрий Оснос, доцент ИФЛИ, который
возвращался в Чистополь, где была его жена Жанна Гаузнер, дочь поэтессы Веры
Инбер.
4-го ** ранним утром был Чистополь. Выгрузили вещи. Оснос повел Мура к себе
домой, где его накормили завтраком, и уже от Осносов он отправился к Асееву.
По словам Мура, записанным в дневнике:
Асеев был совершенно потрясен известием
о смерти М. И., сейчас же
* Это стихотворение Сын
МИ написала за пять лет до рождения сына Мура.
** Все даты и факты приводятся по дневнику Мура.
пошел вместе со мной в райком партии, где получил разрешение прописать меня на
его площадь...
К вечеру все вещи были уже перетащены в дом к Асееву. И вечером же Мур с Асеевым
стали держать совет, как быть дальше? Оставаться ли Муру зимовать в Чистополе
или вернуться в Москву.
Судя по дневнику, Мур был в полном смятении. Конечно, перспектива жить в
Чистополе его не увлекала, в Москве был его единственный друг Димка Сеземан, был
Муля, которого он любил, были тетки, с которыми он не очень-то ладил, когда жил
у них, но все же — родня. И потом, в Москве хоть и бомбежки, но это Москва... Но
будут ли нормально работать школы, сумеет ли он учиться? А он понимал, что ему
нужно обязательно кончить школу, обязательно иметь на руках аттестат. Однако,
где жить в Москве?..
Ему впервые приходилось решать самому такие вопросы, взвешивая все за и против.
Раньше, хотел он этого или не хотел, но он привык подчиняться воле матери.
По-видимому, все решила одна фраза, брошенная Асеевым, тот сказал, что его с
женой вызывают в Москву... Ну а коль не будет Асеевых в Чистополе, то Муру здесь
и вовсе нечего делать, ему не на кого будет опереться, у него здесь нет никого.
И он уже не колеблется и хочет вернуться в Москву. Асеев охотно берется
выхлопотать ему пропуск и помочь уехать.
6-го Асеев собирает совет Литфонда (так записано в дневнике Мура) и добивается
постановления, что Георгию Эфрону необходимо выехать в Москву по месту
жительства, где у него есть родственники. Но постановление постановлением, а
получить на руки нужный документ за всеми подписями, печатями, на
соответствующем бланке — это не так-то просто, и проходит не один день, пока все
удается оформить. Асеев терпеливо сопровождает Мура во всех его канцелярских
походах. А тем временем Оксана Асеева и ее сестра деятельно распродают вещи
Марины Ивановны. Муру нужны деньги на дорогу. Те 150 рублей, что оставались в
сумочке Марины Ивановны, быстро растаяли, а потом и в Москве Муру надо на что-то
жить. Мур сам относит в комиссионный магазин пальто Марины Ивановны, а сестры
Синяковы за два дня выручают тысячу двести десять рублей!
Мур не хочет плыть пароходом по Каме, по Волге, как плыли они сюда с Мариной
Ивановной, он собирается водой добраться только до Горького, а там, в Горьком,
пересесть
на поезд, так будет быстрее. Но он в ужасе от багажа, который ему надо тащить с
собой: сколько он ни продает вещей, а мешков, чемоданов еще хватает! Ему одному
не управиться. Он наслышан о трудностях пути, пассажирских поездов иной раз
приходится ждать сутками, зеленый свет дают только воинским эшелонам. Вокзалы
забиты, и даже с пропуском надо стоять в очереди за билетом, а кто будет тем
временем сторожить вещи, и как добраться с пристани до вокзала, на чем все
перетащить, когда транспорт мобилизован на нужды фронта, а потом еще посадка в
вагон-Нужен попутчик, молодой, энергичный, который поможет. Мур ищет попутчика и
находит. В дневнике он записывает, что
есть некий Боков, который вместе с
Пастернаком провожал нас в Елабугу...
Боков навещал свою семью здесь, в
Чистополе, и теперь собирался обратно в Москву. С ним Мур и думает ехать. И
опять он пересматривает, перетряхивает свой багаж и решает бросить мешок с
продовольствием, с хозяйственными принадлежностями; мешок тяжел и тащить его в
Москву нет охоты.
8 сентября есть запись в дневнике:
Хорошо, что Асеева покупает сахар, рис,
кофе, кастрюли...
10-го наконец нужная бумага для поездки в Москву за всеми подписями, печатями у
него на руках, и он может ехать. Но тут его разыскивает представитель Литфонда в
Чистополе Хохлов и сообщает, что пришла телеграмма из Москвы от директора
Литфонда Хмары: Мур зачисляется в интернат для детей писателей, где он будет
жить в общежитии интерната на полном иждивении Литфонда и учиться в
чистопольской школе. Мур после трезвого размышления, а он всегда был склонен
трезво размышлять, решает, что ему есть прямой смысл остаться в интернате в
Чистополе, о чем он и пишет подробно в Москву тетке Лиле и Диме Сеземану.
И. IX—41
Дорогая Лиля!
Я думаю, что до вас дошла весть о самоубийстве М. И., последовавшем 31-го числа
в Елабуге. Причина самоубийства — очень тяжелое нервное состояние, безвыходность
положения — невозможность работать по специальности; кроме того, М. И. очень
тяжело переносила условия жизни в Елабуге — грязь, уродство, глупость. 31-го
числа она повесилась. Она многократно мне говорила о своем намерении покончить с
собой, как о лучшем решении, которое
она смогла бы принять. Я ее вполне понимаю и оправдываю. Действительно, как она
пишет мне в последнем письме: дальше было бы хуже
. Дальше для нее был бы
суррогат жизни, влачение своего существования
. Она похоронена на Елабужском
кладбище. После похорон я забрал все вещи и переехал в г. Чистополь, где
находится Асеев, детдом Литфонда и множество семей писателей Москвы. Ввиду
безвыходности моего положения — в Чистополе мне нечего было делать,— я решил
уехать в Москву, на страх и риск, но накануне дня отъезда пришла телеграмма от
Литфонда, зачисляющая меня в детдом Литфонда. Кроме того, мне выдадут
единовременное пособие. В Чистополе я распродал 90 % вещей М. И.,— чтобы
обеспечить себя какой-то суммой денег (М. И. так и писала в письме — чтобы я
распродал все ее вещи). Итак, мне обеспечено жилье, стирка, глажка и, главное,—
учеба. Буду учиться в Чистопольской школе. Вещей на зиму у меня вовсе достаточно
— в этом отношении я богач. Кроме того, у меня будет пособие и есть деньги от
продажи вещей. Итак — обо мне не беспокойтесь: я полностью устроен и обеспечен.
Теперь пишу о главном для меня. Лиля, разыщите Митьку. Всеми силами старайтесь
узнать, где он. Узнайте, в Москве ли он, какой его адрес. Пошлите кого-нибудь из
знакомых в ИФЛИ (в Сокольниках) — может, там знают, где он (он зачислен в ИФЛИ).
Если он в Москве, передайте ему приложенное здесь к нему письмо. Если в Москве
его нет, узнайте, куда он уехал. Его телефон В 1-97-51. Сделайте все возможное,
что в ваших силах, чтобы узнать, где он, что с ним. Он мой единственный друг.
Теперь читайте внимательно: как только узнаете, где он находится, немедленно
шлите мне телеграмму, сообщающую, где он находится, что с ним, его адрес. Лиля,
денег на это не жалейте; это единственное мое желание. Прошу его выполнить. Это
— не прихоть. Мне важно это знать: судьбу друга. Телефон Мули: К-2-42-61. Итак,
немедленно, когда узнаете что-нибудь о Митьке, шлите мне телеграмму. Очень прощу
Вас об этом.
Желаю всех благ, всего доброго.
Целую крепко Вас и Зину.
Ваш Мур.
Адрес для телеграммы:
Татарская А.С.С.Р.
Гор. Чистополь
ПОЧТА — до востребования
Эфрону Г. С.
P. S. He пишите писем — не доходят, долго идут.
Письмо Сеземану написано по-французски:
11.IX—41 Здорово, старина Митя!
Я пишу тебе, чтобы сообщить, что моя мать покончила с собой 31 августа. У меня
нет желания задерживаться на этой теме. Что сделано — то сделано. Все что я могу
тебе сказать по этому поводу — это то, что она правильно поступила: у нее было
достаточно поводов и это было лучшим выходом из положения, и я полностью одобряю
ее поступок.
После кошмарного пути я очутился в Чистополе, где находится много эвакуированных
семейств писателей. Прожив некоторое время у Асеева и продав все оставшееся от
матери имущество (примерно на 2000 рублей), я решил, несмотря на бомбежки и все
прочее, отправиться в Москву. Я закончил все свои дела, добыл пропуск и
подготовился к отъезду на этот раз по воде до Горького, но тут директор
литфондовского Детдома мне сообщила *, что на мое имя пришла телеграмма из
Московского литфонда о зачислении меня в писательский Детдом, где содержатся
дети всех возрастов и где я могу жить на полном пансионе, где меня будут
кормить, мыть и укладывать спать
, а главное, я буду учиться в 9-м классе в
школе вместе с другими писательскими детьми. И обдумав все это, я решил остаться
главным образом из-за школы, которую я здесь могу посещать, а в Москве кто
знает
?
Это решение мне стоило немалых усилий. Мне ужасно хотелось увидеть тебя, с тобой
поговорить, увидеть Москву и Мулю — но всем этим я хладнокровно пожертвовал.
Кроме того, я уверен, что на моем месте ты бы тоже остался.
Теперь мне хочется, чтобы ты знал следующее: какими бы ни были грядущие события,
настанет день, когда я вернусь в Москву. На это будут направлены все мои усилия.
Кроме того, вернется в Москву и весь Детдом (есть толк и от этих
детей
знаменитостей
). И в этом случае я вернусь в Москву. Со своей стороны приложи
все усилия, чтобы остаться в Москве, и в таком случае мы всенепременно
встретимся.
Я тебя очень прошу послать в Чистополь телеграмму с сообщением, где ты живешь.
Мне чрезвычайно важно не
* В дневнике Мур пишет, что не директор интерната А. 3. Стонова сообщает ему о
телеграмме из Москвы, а представитель Литфонда в Чистополе Хохлов.
потерять тебя из виду. Очень тебя прошу. А сейчас хочу сказать тебе до свидания,
старина. Чтобы ни случилось, все будет хорошо, и мы встретимся. Надеюсь, и на
нашей улице будет праздник!
Жму твою лапу.
Твой друг Мур.
P. S. Не пиши писем — они слишком долго идут.
Адрес: Татарская АССР,
гор. Чистополь.
Почта — до востребования.
Эфрону Г. С.
Я знаю, на некоторых эти письма могут произвести удручающее впечатление — так
писать о гибели матери, и о такой трагической гибели! Так холодно,
рассудительно! Ни отчаяния, ни слез, ни горя, просто констатация факта:
Что
сделано — то сделано
,
Я ее вполне понимаю и оправдываю...
И все. И тут же о
себе, о стирке, о глажке, о продаже вещей, ее вещей... Какая черствость, какой
эгоизм!
Но может быть, стоит вспомнить — п
...Закладка в соц.сетях
