Жанр: Журнал
Образ человека в древнерусской литературе
...е отступления придают всему повествованию
Хронографа исключительную эмоциональность. Автор как бы не может удержать своих
чувств, но одержим необходимостью высказаться. Чувства, а не рассудок владеют
его пером, он подавлен грандиозностью событий, героизмом благочестивых,
подлостью злых. Речь его превращается в сплошной поток: образы, сравБ7
Там же, стр. 3')4 (из Хроники Манассии). 69 Там же, стр. 318 (оттуда же). 69
Там же, стр. 297 (оттуда же). в0 Там же, стр. 345 (оттуда же). 61 Там же, стр.
316 (оттуда же). вв Там же, стр. 317 (оттуда же). 63 Там же, стр. 301 (оттуда
же). '" Там же, стр. 297 (оттуда же).
7 Д. С. Лихачев
98 Глава 4
нения, эпитеты заполняют текст. Автор не находит точных, необходимых слов для
выражения своих мыслей: он нагромождает синонимы, уснащает речь сравнениями,
обильно пользуется неологизмами и т. д., и т, п. Отсюда неопределенность
выражений, как бы не отлившихся еще в законченную форму. Отсюда поиски слов и
неотвязно повторяющаяся мысль о бессилии человеческого языка выразить
переживаемые чувства: хронист отказывается описать "храбр-ьствиа красная добрых
царей" и "мужь храбрых" - "их же не мочно языком житиа преплути".0^
Автор постоянно подбирает слова и стремится дать как можно больше синонимов:
"зловозвестница и чародейница и зловолшеб'ьная пророчица",ь6 "ра-ажизаньми бо и
раэгоренми плотьскыми цветяще"" ябдагообраэенй и доброзрачен",68 "долголетен и
стар",69 "тяжкошу-мящий и съверепогласящиЙ"70 и т. д. Очень часто употребляются
полусинопимические сочетания. Так, например, о Василии царе рассказывается, что
он отвращался еды и отринул "гладкое", "покоищ-ное" и "слабое" житие, возлюбил
же "жестокое" и "бридкое" дело, возлюбил оружие, щиты, шлемы и стрелы "больше
услаждающих капель меда и вина".''
Из языка Хронографа изгнаны столь обычные в русской летописи просторечные
выражения, дипломатические, юридические, ратные термины, даже просто прямые
обозначения бытовых явлений. Они заменены перифразами; речь приподнята,
торжественна, она сближена с языком проповеди, житий, богослужения. Постоянные и
обильные перифразы насыщают речь такими словами, как "сиречь", "рекше", "сице":
"доброводный Истр сиречь Дунав",72 "на свет произвести... клас, рекше сына
родити"-73
Нагромождение синонимов, перифраз составляет необходимую черту крайне
эмоциональных характеристик действующих лиц. Так, например, император Роман был
"жесток, гневлив, горд, яролюбив, самомудр..." /4 Эпитеты почти отсутствуют в
русских летописях. В Хронографе, напротив, эпитет составляет существенный
элемеиг стиля, при атом, как вообще в средневековой литературе, эпитет
"'' Там же, стр. 38 Т (очтуда же).
яй Таи же. с^р. 378 (оттуда Же).
вт Там же, стр. 376 (отт"да же).
ав Там же, стр. 370 (оттуда же).
(1В Там ¦е, стр. 360 (оттуда же).
7" Там же, стр 365 (сптуда же). 71 Там же (оттуда же).
" Там же, стр. 363 (оттуда же).
73 Там же, стр. 375 (оттуда же).
74 Там же, стр, 380 (оттуда ж?).
Экспрессивно^эмоционалъный стиль конца Х!У-ХУ а 99
всегда выделяет основные, наиболее постоянные качества объекта:
"мясоедный лев",75 "толтьстотрапезтя гостьба" (т. е. угощение),78 и иногда
заключает элементы тавтологии: "тяжкогнсвндя ярость",77 "мно1 овоэдыханная
стенаниа"78 и т. д., и т. п.
Составленный мозаично, из различных источников, Русский Хронограф представлял
собою в целом произведение единое и стилистически, и идейно. Это единство
Хронографа было тесно связано с новым отношением к человеку, к исторической
личности, к внутренней жизни человека. Составителя Хронографа интересовала по
преимуществу человеческая психология, его изложение было пронизано
субъективизмом, он заботился о риторической приподнятости стиля.
Хронографический стиль в изображении людей оказал значительное влияние на
летопись и на историческое повествование времени "Смуты". Этот стиль
постепенно развивался, и в Хроно[ рафе третьей редакции дал, как мы уже отмечали
в первой главе, наиболее яркое проявление того, что мы назвали "открытием
характера".
"Абстрактный психологизм", свойственный житийной личературе конца XIV-XV вв.,
Русскому Хронографу, проникающий во все формы исторического повествования,
сказываегся и в живописи этого времени. Новгородские и псковские фрески XIV в.
(снетогорские, мелтовские, сковородские, Спаса на Ильине, волотовские, Федора
Стратилата, Спаса на Ковалеве и т. д.) отличаются той же преувеличенной
эмоциональностью, экспрессивностью, стремлением передать бурное движение,
абсэрагировать образы людей, архитектурный стаффаж и пейзаж. Человеческие фигуры
как бы невесомы, охвачены сильным движением, напоминают собой цветные тени,
призраки, разметанные по стенам храма как бы сильным ветром Люди изображаются
точно летящими по воздуху в экстатическом порыве с сильно развевающимися
одеждами. Они передаются во всевозможных ракурсах, их жесты широки, резки, они
всецело объяты овладевшими их чувствами.
Характеризуя фрески Болотова, Б. В. Михайловский пишет: "Фигуры на волотовских
фресках кажутся реющими в дымке, тающими,
75 Там же, стр. 318. 78 Там же, стр. 298 (оттуда Же).
77 Там же. стр. 324 (оттуда же).
78 Там же, стр. 313 (оттуда же).
т" В. Л Комаров" ч. "Смутное время" в изображении литературных
памятников 1612-1630 гг. В кн. История русской литературы, т. II, ч. 2.
Институт литературы (Пушкинский Дом) АН СССР, М.-Л.. 1948, стр. 47.
7*
100 Глава 4
призрачными... У новгородских фрескистов и Феофана изображаемый материальный
предмет выглядит -феноменом", иллюзией, созданной творящим духом и готовой вотвот
рассеяться".80 М. В. Алпатов отмечает, что изображения людей полны
"доходящим до исступления состоянием возбужденности и взволнованности".^
Интерес к внутренней жизни человека сказывается в живописи и в самом выборе
сюжетов. Среди сюжетов, типичных для живописи XIV-XV вв., следует отметить
прежде всего глубоко человечные и тонко психологичные сюжеты протоевангельского
цикла: композиции, иллюстрирующие легенды и апокрифы из жизни богоматери^2
Излюбленный сюжет XIV в. - "Христос во гробе" (росписи Болотова, Ковалева.
Благовещения на Городище, в ряде икон). Сюжет этот чрезвычайно эмоционален,
чувства выражены в нем обычно с большой экспрессией. Эта экспрессия, драматизм,
крайняя эмоциональность поражают зрителя во всех новгородских фресках XIV в.,
каких бы тем они ни касались: успение богоматери, положение во гроб, вознесение,
сошествие во ад, вход в Иерусалим, рождество Христово, рождество богоматери и т.
д,
Во всем этом русская живопись XIV в. близко сходится с русской литературой XIV
в., хотя эта связь, само собой разумеется, может быть отмечена только в самой
общей форме: там, где литература и живопись соприкасаются между собой в сфере
художественного видения мира и идеологии. Но есть и отличия: новые веяния в
русской живописи вследствие интернациональности языка изобразительного-искусства
сказываются очень рано-уже в начале и середине XIV в (фрески Снетогорского
монастыря 13ТЗ г. и фрески Михайло-Сково-родского монастыря середины XIV в.),83
тогда как в литературе
в" Б. В. Михайловский и Б. И. Пу ришев. Очерки истории древнерусской
монументальной живописи со второй половины XIV в. до начала XVIII в.
М.-Л.. 1941, стр. 24.
81 М- В. Алпатов. Фрески храма Успения на В^лотовом поле. "Памятники искусства,
разрушенные немецкими захватчиками в СССР", сборник статей под ред. акад. И.
Грабаря, М-Л.. 1948, стр. 135.
8* См. об этом- Н. Г. Порфиридов. Древний Новгород. Очерки из истории русской
культуры XI-XV вв. М.-Л., 1947, стр. 277.
61 В датировке фресок Михайло-Сковородского монастыря соглашаемся не с Ю. А.
Олсуфьевым, относившим их к концу XIV в. (Ю. А. Олсуфьев. Вновь раскрытые фрески
в Новгороде. Архитектурная газета, 1937, 18 октября), а с В. Н Лазаревым,
относящим Их к концу 50-х годов XIV в (В. Н. Лазарев. Росписи Сковородского
монастыря в Новгороде. "Памятники искусства, рааЙшенные
немецкими захватчиками о СССР", сборник статей под ред. акад. . Грабаря.
М,-Л., 1948, стр. 91 и ел., особенно стр. 100; История русского-искусства. Под
ред. И. Э. Грабаря. В. С. Кенеяова и В. Н. Лазарева, т. II, М., 1954, стр. 142).
Экспрессивно-эмо циональпы и стиль конца XIV-XV в. ЮГ
черты новой южнославянской манеры появляются не ранее конца XIV в. Может быть,
именно потому, что в живописи черты нового сказались раньше, чем в литературе,-в
ней они оказались и 6о\се зрелыми В частности, в живописи может быть отмечен
гораздо больший интерес к индивидуальному, чем в литературе Вот что пишет о
творце волотовских росписей Н, Г. Порфиридов: "Мастеру хочется индивидуально?
характеризовать каждое изображаемое лицо. Имеют свои, непохожие друг на друга,
облики пророки. Неожиданны в их острой характеристике цари Давид и Соломон, в
особенности последний. Большое человеческое разнообразие придано святителям в
алтаре Изображения двух новгородских владык-ктиторов, Моисея и Алексея, отмечены
чертами портретности. Мастер сумел индивидуализировать, предварительно
очеловечив, даже ангелов".84 Сходную индивидуализацию отдельных образов отмечает
Н. Г. Порфиридов и для росписей Феофана Грека в церкви Спаса на Ильине: "Щедро
рассыпанное в Болотове мастерство индивидуальных характеристик в живописи Спаса
достигает совершенно изумительного уровня. Пророки в барабане здания, святители
в диаконике, в особенности святые в северо-западном приделе на хорах (Макарий,
Акакий, столпники) являются образцами острых психологических характеристик,
способных казаться почти невероятными для своего времени. В этой любви к
характерному, почерпнутому из жизненных наблюдений, чувствуются эллинистические
традиции. Отдельные типы и головы фресок Спаса (как и Болотова) по силе и
выразительности не уступают созданиям великих мастеров Возрождения,
микельанджелов-ской силе".85
Тот же интерес к человеческой индивидуальности может быть отмечен и для других
росписей XIV в.: церкви Рождества на Красном Поле, Михайло-Сковородского
монастыря, Спаса на Ковалеве.
Чем объяснить появление нового стиля изображения человека в конце XIV-начале XV
в.?
Структура человеческого образа в произведениях конца XIV-начала XV в, находится
в неразрывном единстве со всем стилистическим строем русской литературы этого
времени" с ее содержанием, с философско-религиозной мыслью своего времени, с
теми изменениями, которые претерпевало в это время изобразительное искусство
Должно быть учтено также культурное общение Руси этого времени.
84 Н. Г. Порфиридов. Древний Новгород, стр 280-281. вв Там же, стр. 287.
102 Глава 4
с южнославянскими странами и Византией. В особенности должно быть отмечено
влияние исихазма, о котором мм писали выше. Проблема очень широка и может быть
решена только в совокупности всех своих сторон.
На одном наблюдении мне вс же хотелось бы остановиться.
Структура человеческого образа в XII-ХП1 вв. была теснейшим образом связана с
иерархическим устройством класса феодалов. Люди расценивались но их положению на
лестнице отношений внутри феодального класса. Каждый из изображаемых людей был
прежде всего представителем социального положения, своего места в феодальном
обществе. Его поступки рассматривались прежде всего с этой точки зрения.
Для конца \1У-XV в. характерен идейный кризис феодальной иерархии.
Самостоятельность и устойчивость каждой из ступеней иерархии были поколеблены.
Князь может перемещать людей в зависимости от их личных качеств и заслуг,
Центростремительные силы начинали действовать все сильнее, развивалось условное
держание земли, на сцену выступали представители будущего дворянства. Все это
облег чило появление новых художественных методов в изображении человека, по
самому существу своему никак не связанного уже теперь с иерархией феодалов.
Государству нужны были люди, до конца преданные ему, -личные качества их
выступали ня первый план. На первый план выступали такие качества, как
преданность, ревность к делу, убежденность.
Внутренняя жизнь, резко повышенная эмоциональность как бы вторглись в
литературу, захватили писателей и увлекли читателей.
Это развитие психологизма, эмоциональности было связано также и с развитием
церковного начала в литературе.
В отличие от светских жанров (летописей, воинских повестей, повестей о
феодальных раздорах и г. д.), в церковных жанрах (в житиях и а проповеди) всегда
уделялось гораздо большее внимание внутренней жизни человека, его психологии.
Однако в предшествующую эпоху стиль монументального историзма сказывается и в
житиях (например, в житиях княжеских - Бориса и Глеба, Владимира Свято-славича
Святого. Александра Невского и др.), хотя и выражен не так отчетливо, как в
светских жанрах,
Союз церкви и государства способствовал постепенному оцерков" лению всех жанров.
Особенно усиливается церковное начало в литературе в эпоху татаро-монгольского
ига и главным образом с того времени, как среди татаро-монгольских орд
распространилось мусуль' маиство. Борьба с татаро-монгольским игом становится не
только национальной, но и религиозной задачей. Татары в летописи конца
Экспрессивно^.эмоциональный стиль конца XIV-XV я 103
XIV-XV вв. постоянно называются агарянами, измаилтянами, сарацинами. В месте
сбора русских войск в Коломне на пути их против Мамая предварительно
воздвигается самый крупный из всех русских храмов того времени - Успенский."6
Тем самым походу русских войск придавался религиозный характер.
"'' Н. Н, Воронин. К характеристике архитектурных памятников Коломны'
времени Дмитрия Донского. Материалы и исследования по археологии СССР¦
12, 1950.
Глава 5
"ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ УМИРОТВОРЕННОСТЬ^ XV в.
Одним из самых высших культурных достижений древней Руси явился идеал человека,
созданный в живописных произведениях Андрея Рублева и художников его круга.
Ни живописный идеал человека, ни литературный не развивались только в пределах
своего искусства. Идеал человека создавался в жизни ' и находил себе воплощение
в литературе и живописи. Этим объясняется то общее, что есть мег^ду разными
видами искусств в изображении идеальных человеческих свойств. Но одно из
искусств может быть ведущим для данной эпохи и развиваться быстрее других. В XV
в. живопись явно опережала литературу.
Своеобразная эмоциональная созерцательность в изображении людей в высокой
степени свойственна произведениям Андрея Рублева.
Творчеству Андрея Рублева и художников его круга в русской литературе XV в.
может быть подыскано только одно соответствие- "Повесть о Петре и Февронии
Муромских", рассказывающая о любви муромскою князя Петра и простой крестьянской
девушки Февронии,-любви сильной и непобедимой, "до гроба".2
Буря страстей, поднятая в литературе произведениями Епифания и Па\омия Серба,
вскипевшая в огромном Русском Хронографе, здесь, в "Повести о Петре и Февронии",
сменилась тишиной умиротворенною самоу1лубления, эмоциональностью, отвергнувшей
всякую аффектацию.
1 Н Л. Демина Черты героической действительности XIV-XV веков в образах людей
Андрея Рублева и худ ЖчИКОВ его круга. Труды Седела дррнне-русскоП литературы
(ОДРА) Института русской литературы Академии наук СССР,
т. XII М."А, 1956
2 ТРКСТЫ первой редакции М. О. Скрипиль. Повесть о Петре и Февроняи. .(Тексты).
Труды ОДРЛ, т. VII, М-Л- 1949.
"Психологическая умиротворенность" Х1^ а 105
Феврония подобна тихим ангелам Рублева Она "мудрая дева" сказочных сюжетов.
Внешние проявления ее большой внутренней /силы скупы Она готова на подвиг
самоотречения, победила свои страсти. Ее любовь к князю Петру потому и
непобедима внешне, что она побеждена внутренне, ею самой; подчинена уму. Вместе
с тем ее мудрость-не только свойство ее ума, но в такой же мере-ее чувства и
воли. Между ее чувством, умом и волей нет конфликта: отсюда необыкновенная
"тишина" ее образа.
Первое появление в повести девушки Февронии запечатлено в зри тельно отчетливом
образе. Ее находит в простой крестьянской избе посланец муромского князя Петра,
заболевшего от ядовитой крови убитого им змея. В бедном крестьянском платье
Феврония сидела за ткацким станком и занималась "тихим" делом-ткала полотно, а
перед нею скакал заяц, как бы символизируя собой слияние ее с природой. Ее
вопросы и ответы, ее тихий и мудрый разговор ясно показывают, что "рублевская
задумчивость" не бездумна Она изумляет посланца своими вещими ответами и обещает
помочь князю Сведущая в целебных снадобьях, Феврония излечивает князя, как
Идольда излечивает Тристана, зараженного кровью убитого им драконаНесмотря
на социальные препятствия, князь женится на крестьянской девушке
Февронии. Как и любовь Тристана и Изольды, любовь Петра и Февронии преодолевает
иерархические преграды феодального общества и не считается с мнением окружающих.
Чванливые жены бояр невзлюбили Февропию и требуют ее изгнания, как вассалы
короля Марка требуют изгнания Изольды
Князь Петр отказывается от княжества и уходит вместе с женой.
Животворящая сила любви Февронии так велика, что жердья, воткнутые в землю,
расцветают в деревья по ее блаюсловснию Крошки хлеба в ее ладони обращаются в
зерпа священною ладана Она настолько сильна духом, что разгадывает мысли
встреченных ею людей В силе своей любви, в мудрости, как бы подсказываемой ей
этой любовью, Феврония оказывается выше даже своего идеального мужа - князя
Петра
Их не может разлучить сама смергь. Когда Петр и Феврония почувствовали
приближение смерти, они стали просить у бога, чтобы умереть в одно время, и
приготовили себе общий гроб. После того они приняли монашество в разных
монастырях И вот, когда Февро-иия вышивала для храма богородицы "вочдух" для
святой чаши, Петр послал ей сказать, что он умирает, и просил ее умереть с ним
вместе. Но Феврония просит дать ей время дошить покрывало. Вторично послал к ней
Петр, велев сказать: "Уже мало пожду тебя". Наконец, посылая в третий раз, Петр
говорит ей: "Уже хочу уме206
реть и не жду тебя". Тогда Феврония, которой осталось дошить лишь ризу святого,
воткнула иглу в покрывало, обвертела о нее нитку и послала сказать Петру, что
готова умереть с ним вместе. Так и' Тристан оттягивает час своей кончины "Срок
близится,-говорит Тристан Изольде,-разве мы не испили с тобою все горе и всю
радость. Срок близится. Когда он настанет, и я позову тебя. Изольда, придешь ли
ты?" - "Зови меня, друг, - отвечает Изольда, - ты знаешь, что я приду"
После смерти Петра и Февронии люди положили тела их в отдельные гробы, но на
следующий день тела их оказались в общем, заранее приготовленном ими гробу- Люди
второй раз попытались разлучить Петра и Февронию, но снова тела их оказались
вместе, и после этого их уже не смели разлучать. Так же точно в победе любви над
смертью Тристан спускается на могилу Изольды цветущим терновником (в некоторых
вариантах романа о Тристане и Иэольде тела их оказываются в одном гробу). Образы
героев этого рассказа, которых не могли разлучить ни бояре, ни сама смерть, для
своего времени удивительно психологичны, но без всякой экзальтации. Их
психологичность внешне проявляется с большой сдержанностью.
Отметим и сдержанность повествования, как бы вторящего скромности проявления
чувств. Жест Февронии, втыкающей иглу в покрывало и обвертывающей вокруг
воткнутой иглы золотую нить, так же лаконичен и зрительно ясен, как и первое
появление Февронии в повести, когда она сидела в избе за ткацким станком, а
перед нею скакал заяц. Чтобы оценить этот жест Февроаии, обвертывающей нить об
иглу, надо помнить, что в древнерусских литературных произведениях нет быта, нет
детальных описаний-действие в них происхо- ' дит как бы в
сукнах. В этих условиях жест Февроиия драгоценен, ' как и то
золотое шитье, которое она шила для святой чаши. * '
Это особый стиль в изображении человека. Объяснение этому стилю не может быть
найдено непосредственно в изменениях социаль- и нон
действительности. Тем более, что он не внес общего переворота ' п
в литературу или, по крайней мере, в значительную ее часть- По-вис
димому, дело здесь обстоит сложнее. Возможно, что в создании этого'
Р стиля скресгились воздействия фольклора3 с какими-то малоиавесг-1
нымя нам областными культурными традициями: муромскими, тверя'
скими, новгородскими Смерть Михаила Александровича Тверского,
с^ смерть княля Ивана Красного - описаны в летописи с элементами
^ этого же стиля,
вх
из
8 М. О. Скрипилв. Повесть о Петре и Февронии Муромеких в ее отношении к русской
сказке Трудм ОДРЛ, т. VII
пс)
т3??.- -----г-ва
Образование централизованного Русского государства в конце -XV-начале XVI в., а
затем постепенное его укрепление и расширение, продолжавшиеся до последней
четверти XVI в., принесли с собой повышенный интерес к- биографиям крупных
государственных деятелей: московских государей и их предков-князей владимирских,
тверских и других, митрополитов, русских святых и т. д.
Создается Летописец начала царствования Ивана Грозного с центральной ролью
последнего. Степенная книга - обширнейшее собрание биографий русских
исторических лиц, "История о великом князе московском" Андрея Курбского. Интерес
к биографиям вообще отразился в Великих Четьих минеях митрополита Макария;
интерес к биографиям деятелей русской истории в некоторой степени проникает в
Никоновскую летопись. Создаются и другие произведения, в которых вс большее и
большее внимание уделяется жизни крупных государственных деятелей.
Отныне происходит перемещение в соотношении представлений об истории и об
историческом деятеле. С точки зрения авторов феодального периода, от XI в. и до
ХУШв. история вершится крупными государственными деятелями, но если раньше, до
XVI в., в летописях и в исторических повестях князья изображались только
постольку, поскольку они вершили ату историю, то теперь, в XVI в., возникает
самостоятельный интерес к жизни исторического лица-интерес, настолько сильный,
что сама история становится как бы частью его жизни. Различие здесь
принципиальное: отдельные биографические сведения, входящие в общин состав
русской история, или цельные биографии, из которых слагается течение
исторической жизни; но различие это не дало существенно новых принципов в
изображении человека. Это период стилистического эклектизма, период соединения
старого стиля
108 Глава 6
монументального средневекового историзма, продолжавшего еще отчасти сказываться
в летописании, со стилем эмоционально-экспрессивным.
Перед нами рост интереса к жизни государственных деятелей, но рост не столько
качественный, сколько количественный, соединенный, впрочем, с изменениями в
жанрах исторической прозы, с развитием повествовательного начала.
Развитие повествовательности, которое может быть отмечено в летописи,8 в
письменности вообще и даже в живописи,2 привело к тому, что в литературу, как и
в живопись, постепенно начинает проникать вымысел, пока еще очень неоткровенный,
клонящийся главным образом к приукрашиванию героев.
Это стремление к вымыслу, сколь ни было оно осторожным, было вс же замечено.
Стоглавый собор 1551 г. осудил нововведения в иконописи - употребление символов
и аллегорий, - возвращая иконопись к ее старому историческому направлению.
Стоглавый собор запрещал "самосмышление" иконописцев - вымысел, фантазию. Собор
предписывал, чтобы икона была изображением "по подобию", т. е. чтобы в ней были
внешние черты сходства, но одновременно требовал, чтобы изображение было "по
сушеству".
Последнее требование было направлено на то, чтобы в нем не было несущественных,
случайных и "временных" деталей.3
Начинатель многих литературных предприятий XVI в. митрополит Макарий сам "бе
иконному писанию навычен". Вот почему то обстоятельство, что отвергнутое
Стоглавым собором 1551 г. "са-мосмышление" было принято затем собором 1553 г.,
во глазе которого стоял Макарий, приобретает особенное значение для литературы.
Спор не закончился. Единомышленники Висковатого, выступавшего на соборе 1553 г.
против новшеств в иконописи, продолжали об винять Макария, что он допустил
"самосмышление" в создании икон и лишил иконопись ее прежней "историчности".
В конечном счете вымысел был допущен в иконопись, но вымысел в весьма
ограниченной форме - в форме аллегорических и символических сюжетов.
"Самосмышление" сказалось и в литературе. В повествование вводятся вымышленные
речи героев, действие домысливается с точки
1 Д. Лихачев. Русские летописи. М.-Л., 1947, стр, 354 и ел.
2 История русского искусства. Под ред. И. Э- Грабаря, В. С. Кеменова и В. Н.
Ла^арева, т. III, М- 1955, стр. 543. 572.
я Стоглав. Изд. 2^, Казань, 1887, стр. 79, 81, 97.
Идеализирующий биографиям XV! в 109
зрения общих норм христианской морали и феодального поведения.4 Домысливается
назидательное истолкование событий. И т. д. Повествовательное начало развивается
в сильнейшей степени.
Наиболее отчетливо биографизм XVI в. сказался в Степенной книге. Она
представляет собой грандиозную портретную галерею деятелей русской истории, но
портреты эти вполне условны: они официальны и пышны, утомительно однообразны
своим обилием, несложными приемами идеализации.
Автор Степенной книги открыто говорит в начале о своих задачах идеализации
русских исторических лиц. Степени его книги" как утверждает автор, золотые, они
составляют лестницу, ведущую на небо. Утверждаю гся же эти степени
"многообразными подвигами" в благочестии просиявших скипетродержателей.5 Кнша
состоит из "дивных сказаний", "чюдных повестей".6 Она рассказывает "о свято
поживших боговенчанных" царях и великих князьях, "иже в Рустей земли богоугодно
владальствовавших", и об их митрополитах.7 За "житием и похвалой" следует просто
"похвала", "похвала вкратце"" "молитва" за усопшего и усопшему (в зависимости от
того, канонизирован он или нет) и "паки похвала". Названия отдельных
...Закладка в соц.сетях
