Образ человека в древнерусской литературе

АННОТАЦИЯ
Книга \: аракгериэ"ег стилистические система! изображения Людей в древнерусской
литературе и сопоставляет эти стилисги чесиие системы со стилистическими
системами изображения Людей в древнерусской живописи Приводимый материал
позволяет глубже понять своеобразие и художественные достоинства русской
литературы первых семи веков ее существования, а также развитие ее
художественные методов
Книга рассчитана на научных работников и преподавателей, литературоведов и
искусствоведов и на широкие круги читателей, интересующиеся историей литературы
и историей иск"с ства Книга сгаОжсна МНОГОчИСАС! иьши и \ \юстрациями
ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР член-корреспондент АН СССР В П А^рис^ло^. ^"^-Пере^и
ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Настоящая книга посвящена человеку в литературе древней Руси
В книге сделана попытка рассмотреть художественное видение человека в
древнерусской литературе и художественные методы его изображения. Читатель не
найдет в ней упоминаний "формы" и "содержания" как таковых, но вся она в
конечном счете стремится к рассмотрению художественной формы в ее живом единстве
с содержанием.
В единстве формы и содержания есть своя диалектика. Это-динамическое единство.
Повторяемое, это единство перестает жить и поэтому требует все нового и нового
воссоздания на иной основе. Иначе оно утрачивает действенность. То, что хорошо у
одного писателя, не может быть безнаказно повторено другим, живущим в иной
исторической обстановке. Ибо произведение писателя и его творчество в целом не
есть изолированный от исторической действительности и от окружающего историколитературного
процесса мир-мир, замкнутый в самом себе.
Единство формы и содержания постоянно нарушается и вновь и вновь
восстанавливается на новой основе. Оно нарушается всем окружающим писателя и его
произведение общественным миром-всеми меняющимися в результате изменения
исторической действительности мнениями, взглядами, представлениями, идеологиями,
всей сум мой фактов общественного бытия челов-ка. Это единство восстанавливается
художником не по его произволу, а в соответствии с точно найденными им новыми
соотношениями его произведения с требова ниями окружающей действительности. Для
разных художников эта действительность различна- это зависит от занятой ими
социальной позиции.
Не будем продолжать этой темы, ибо решение вопроса о единстве формы и содержания
в искусстве не входит в задачу настоящей книги. I*
Че \овек всегда состав\яет центральный объект литера1урною творчества В
соотношении с изображением человека находится л все остальное не только
изображение социальной действительности, быта. но также природы, исторической
измсняемисш мира и т- д В тесное контак ге с чем, как изображайся человек,
находятся \.' -и е \удо^'^ ственные средства, применяемые писателем
СЛС^УС! выдели гь две стороны отношения к человеку в литературных произведенияхС
одной стороны, ^то непосредственное видение человека, его понимание писателем,
людьми его класса и его эпохи. С другой _сторонь1, это художественные методы его
изображения, вырабатываемые писателем в соотношении со всей лн-терагурой но
времени. Первое отношени"; к человека пассивно воспринимающее, второе
активное, творческое, но оба в конечном счете эависяг от социа\ьных отношений
своего времени- от классового мировоззрения писателя
Отделить видение от метода изображения в некоторых слу-' аях бывае] очень
важно', хотя и сложно. Однако в данной работе изображение человека
рассматривается как некая данность: художественное видение не отдернется в ней
от художественного метода и | сверится в целом о различных стилях изображения
человека.
ХУДО.-Ы-ч г венный с-эиль объединяе! в себе и общее вое. приятие
действтельности, свойственное писдте^то, и художссгвенный метод прсате\я,
обусловленный задачами, которые он себе ставит
Литература древней Руси знала несколько стилен в изображении человека1 В
основном они последовательно сменяют др} г друга, но иногда (-уще"-тв\ю"1
ипарал\сльно-в раднлэ\ жанрах. об ел убивающих разные по] ребно!. 1И обгишчва
Конечно, т-от и \п иной сти \ъ в изображеЕ1ИИ человека в север гиенно "чистом^
виде проявлялся бо^ее или менее редко. Исключения посюянны Характеризуя тот и^и
инои стиль, мы имеем в виду щшь преобладающие явления. Системы сти\еи постоянно
наруша-тон;!. В этом есть определенная закономерность; если бы не было нарушении
гти^исгических систем, те* не бы \о бы и движения литер а|
V ры вперед
"-
1-Iитате \ъ найдет в кник; снимки ^ произв^деннн живописи. Цель ч\ показать
соответствия, существовавшие в изображении человека
1 Здесь и в дальнейшем я .йвчрк! о ст^ле таи как говорят с? стн\е нс к/сети и--УЛ!-^
в шнр&коч чначенни э о о слова. Я говори? о с]нле ^нтгратурм. а рте о
^т|[\^
-,п р-1 -р'оги язм^а Послед] ик га^одят о первый кар. - астьв
литературе и в живописи. Эти соответствия позволяют во многих случаях 1Л"бже
понять и отчетливее ощутить особенности того или иного стиля в изображении
человека, но эти соответствия не следует абсолютизировать.

В иных случаях живопись обгоняет литературу и дает значительно более совершенные
изображения человека, в других литература опережает живопись. Всемирно
прославленная живопись Андрея Рублева к его времени превосходит литературу
тонкостью психоло!ического анализа и глубиной проникновения во внутренний мир
человека. Однако"^ оправдание человека" и открытие ценности человеческой личност^_дмевшее
место в демократической литературе XVII в., не на-ходят_дрдмых.
соответствий в живописи того же времени. Наиболее полное слияние художественных
принципов изображения человека в литературе и в живописи находим мы в
монументальном стиле XI-XIII вв. Д\я этой эпохи характерен своеобразный полный
син-~те^ всех искусств, монументальная живопись (мозаика, фрески) подчинена'формам
^одчесчва, зодчество своими простыми поверхностями слул.ит удобной
основой для монументальной живописи. Письменность, в значительной мере
рассчитанная для чтения вслух во время монастырских трапез (жития святых), для
произнесения в храмах Спооповеди. жития), для импозантного окружения княжеского
быта, отвечает тем же потребностям, что архитектура и живопись, развивает обший
с нею мону ментальный" сти"ль в изображении человека.
Впро^ем^соотношения лтературы с другими искусствами требуют внимательного
изучения. В данной книге они только намечаются
Главы настоящей книги не следуют хронологии псторпко-литера-т}рного процесса.
Книга не стремится изобразить историю изображения человека, хотя и должна давать
материалы для этой истории, поднимая некоторые общие вопросы, связанные с
изменением формы изображения человека. Поэтому книга строится не по эпохам, а по
проблемам.
Удобнее всего оказалось начать книгу с перелома в изображении человека, с
кризиса средневекового способа изображения человека. настугЕившего в начале XVII
в. Затем необходимо было вернуться к эпох-е классического расцвета
средневекового монументального стиля в изображении человека-к XI XIII вв. Затем
в книге следуют главы, затрагивающие и отдельные проблемы и описывающие отде^ные
стили.
Разнородность материала отчасти определила собой разнородность глав. Одни из
глав посвящены крупным стилистическим система^.
Дц упител11Н11И замечании
внутренне законченным и отразившимся в" многих произведениях (танов счиль
монументальною историзма или эмоционально-экспрессивный). Другие главм касаются
лишь элементов слабо проявившихся стилей (стиля эпическою, стиля
"психологической умиротворенности"). Естественно, что 1лавы резко различаются по
своему наполнению фактическим материалом

Часть 1лав этой книги предварительно публиковалась (гл. I, 2, 4, 8 и 9). В книгу

они включены в переработанном виде.
Автор приносит глубокую блаюдарноо.ь сотрудникам Музея имени Андрея Рублева Н. А
Деминой и И. А. Ивановой, а также Н Г 11орфиридиву, помогшим ему в отборе
и^лгос1раций
^^--^----""*---^-*-^^

Глава 1

ПРОБЛЕМА ХАРАКТЕРА В ИСТОРИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ НАЧАЛА XVII в.
В русской истории-в том виде, как она писалась дворянскими и буржуазными
историками XIX в.-есть одно странное и вызываю щее недоумение обстоятельство.
Сильные характеры и яркие характеристики этих сильных _ характеров возникают в
изложении ее только с^ХУТв."" ' ""
Это особенно ясно уже у Карамзина. Карамзин ставил себе одной из главных задач
раскрыть читателю ^характер наших древних героев". И при этом он признавался
сам: "До сих пор (т. е. до XVI в.) я только хитрил и мудрил, выпутываясь из
трудностей. Вижу .за собою песчаную степь африканскую".1 Первым характером, на
котором прерывалась эта "степь африканская" для Карамзина, был характер
Грозного. В письме к А. И. Тургеневу он сообщал: "Оканчиваю Т?асилья Ивановича и
мысленно уже смотрю на Грозного, какой славный характер для исторической
живописи! Жаль, е1.ли выдам историю без сего любопытного царствования1 Тогда она
будет как павлин без хвоста".2
Казалось бы, Иван Грозный-первый сильный характер в изло жении русской истории.
За ним следует ряд других: Борт. Самозванец, Гермоген. ..
Ту же мысль -об очсутствии до Грозного ярких характеров в повествовательных
источниках по русской истории - находим МБ! \\ у В. О. Ключевского:
"Исторические памя1Ники XIV и XV вв. не даюг нам возможности живо воспроизвести
облик каждого из ати\
'М- Погодин. Н, М. Карамзин по его сочинениям, пигьмач и оиына" овременпиков, т.
I!. М-, 1866, ор, 87, письмо и-э Парижа 17^0 г 2 Там же, с'1р. 119.
8 Глава 1
князей Московские великие князья являются в этих памятниках довольно бледнм.ми
фигурами, преемственно сменявшимися на великокняжеском столе под именами Ивана,
Семена, другого Ивана, Димиг-рия, Василия, друюго Василия. Всматриваясь в них,
легко здме-тть, чю перед нами проходят не своеобразные личности, а однообразные
повторения одного и того я;е фамильного типа. Все московские князья до Ивана
III, как две капли воды, похожи друг на друга, так что наблюдатель ИНОГДА
затрудняется решить, кто из них Иван и кто Василий".3
И у Ключевского, как и у Карамзина, яркие характеристики "древних 1ероев"
русской истории начинаются только с Грозного.

Вспомним, что и у друщх историков, и в исторической беллетристике, и в
исторической драматургии, и в исторической живописи главпью характеры,
привлекшие наибольшее внимание ученых, поэтов, драматургов, беллегристов,
художников,-это Грозный, Борис, Самозванец, Шуйский, Гсрмоген и т. д. Чем
объяснить 1акое странное положение? Неужели и в самом деле сложные и сильные
характеры появляются в русской истории только с половины XVI в.?
Как это было видно из приведенных слов Ключевскою и как будет ясно из
дальнейшего, многое в этом положении зависело от самих исторических источников.
Это особенно ясно у Карамзина, который ставил себе главною задачей
художественный пересказ древних источников, но и в друшх случаях, когда мы имеем
дело с тем же "художественным" воссозданием исторической действительности (у
Соловьева, у Ключевскою), мы видим то же следование источникам, их
характеристикам. Образы русских исторических деятелей второй половины XVI-начала
XVII в. были подсказаны этими источниками главным образом "художественно".
Пос1азигел1)Дые _по своеобразию характеристики, созданные в повествовательной
литературе начала XVII в., оказались действенными для всей исторической
литературы "после дующего времени. Пересматривались факты, но не пересматривалис1"
характеристика Критически взвешивались все сведения частного характера,
но при создании основных исторических обобщений историки и писатели нового
времени долго оставались в плену у художественных образов, созданных авторами
начала XVII в.
Начало XVII в- было временем, когда человеческий характер был впервые "открыт"
для исторических писателей во всей его сложности ^"противоречивости.4 До XVII в.
проблема "характера" вообще не
3 В. О- Ключевский. Курс русской истории, ч. II. М.-Пгр- 1923, ^тр. 5"-59.
л Мьк-ль об "открытии" человеческого характера в литературе начала XVII в. была
впервые высказана О. А. Державиной в статье "Анализ образов повести
Проблема характера в исторических произведениях начала XVI! в 9
стояла в повествовательной литературе" Литература древней Руси была внимательна
к отдельным психологическим состояниям. Как мм увидим в дальнейшем, эта
внимательность в XIV и последующих веках бывала иногда даже чрезмерной
Психолотическис^сосходни.а^-ОЗ'-дельные целпдйч^скиечунгтнд, страсти
рассматривались со столь близкого расстояния, что они заслоняли собой самого
человека, казались огромными, преувеличенными и не связанными друг с другом.
Жития, хронограф, религиозно-дидактическая литература описывали душевные
переломы-у чили о своеобразной "лестнице страстей", о саморазвитии чувств и т.
д. Но этот интерес к человеческой психологии диктовался теми особыми целями,
которые ставила перед собой проповедническая и житийная литература. Громадный
опыт изучения человеческой психологии не применялся к лицам историческим -
точнее к светским героям русской истории.
Жанровые разграничения в древнерусской литературе, как это мы увидим позднее,
были диастол в ко велики, что опыт одного жанра не скоро мог быть перенесен в
другой- То, что казалось уместным при анализе психологии рядового грешника,
рядового человека, служившего объектом церковной проповеди, или при анализе
психологии святого, не сразу могло быть перенесено на лицо вполне светское на
русского князя, русского боярина, военачальника.
Вот почему возможность углубиться в психологию исторического
деятеля^алализировать не отвлеченныи^оПъект^дидактичес^шх размышлений, и не
идеального святого, и не одно ^какое-либо человеческое чувство, ^ихрлогическое,
СОСТО-НИЕ-и. т-д-.^а.канкретного современника
XVII в. о царевиче Димигрии Угличским". Приведу полностью высказывание О. А.
Державиной. Говоря о размышлениях дьяка Ивана Тимофеева по поводу характера
Бориса Годунова, О. А. Державина пишет' "Такие размышление над харакгер^м
человека (мы встречаем его в эачаючном виде и у другнл писагелей начала XVII п)-
большая новс.с'1в в древней ^р^сской_литерат^ре, гдг ЛНчШЛ-ЕЬ обычно была
выразительницей божественной воли или сосудом дьявольским. Правда, у
"нигатс'лен'"ХУ1Г в7, рттдом с аюй^ новом чертой, почти всюду мы читяеч и ссылку
]а ".а|ану, врага рода человеческою, который влагает .злые мыслн в го-лону
Бориса, - так, новые чер1Ь1 сосуществуют рядом со С1арЕ)1М традиционным.
средневековым объя'. пением- Но все же появление аги^ элементов подлинной характерисшки
отм ]" лчлменаюльнд. Оно указывает |,а рас ;ущнй ицтере*- к ч^лоп^кл
как личности, к его индивидуальным, отличающим ею от други'; ЛЮден особенностям
В сложном образе Годунова древнерусский писатель впервые (.юлкнулся с нелегкой
задачей-дать х арак юрис тику жн"ою человека, и котором перемешаны и хорошие и
дурные качества, которого, как выдающуюся лич1ЮС1ь с ярко выра-жешюи
индивидуальностью, нельзя уложить в прииьЕчную схему, И надо скааагь, что лучшие
из писателей XVII в- спраиились со сиоен -задачей неплохо. Мешало делу
предвзятое -мнение, с которым все они вольно или невольно п^д"идили к личности
Годунова, и та дидактическая пель, какую они себе с1авили" (Уч. зап Моск. гор
под. ннст- т. VII, Каф. русск лит., вып. 1, М., 1946, стр 30).

10

Глава /

во всей его сложности явилась целым открытием в литературе. И это "открытие"
настолько поразило воображение исторических писателей, чго они в основном
устремили свое внимание именно сюда, на сложность человеческой личности,
поставили ее в центр своих сочинений и свое отношение к историческим характерам
сделали главным объектом своего писательства. Характеристики, данные ими своим
современникам, и создали впечатление, что "характеры" в русской исгории
появляются только с Грозного. "
Уже^_в_Х_у1_в; постепенно формируется новый тип исторических произведений и
новое отношение к самому историческому материалу. Огарыш летописные принципы
работы-составление сводов, исторических компиляций с сохранением в"'"'и"х
составе предшествующие исторических сочинений как своего рода документа\ьного
материала,5 в XVI в. в значительной мере поколеблены. Авторы исторических
сочинений" XVI в. стремятся к проведению в основном двух новых принципов:
единства точки зрения на исторические события и единства "темы исторических
сочинений.
Требование единства точки зрения на весь описываемый исторический процесс
сказывается прежде всего в отношении авторов к материалу, послужившему
источником их работы.^Летописцы предшествующих XI-XV вв. подвергали тексты
используемых ими летописей весьма скупой и осторожной переработке. Они пытались
'сохранить тексты своюГисточнйков. Историки же XVI в., будь то автор Степенной
книги или^автор Истории о Казанском царстве, усиленно перерабатывают
используемый ими материал, стремясь к единству всего повествования: идейному и
даже стилистическому. Они стремятся к строгому и постоянному подчинению всего
истори-4еско1_о_повествования' единой^ авторской точке _зоения. Политическая
сочна эреннн^ав-шров "исторических произведений ^никогда прежде не гмступада с
такою отчетливостью, никогда прежде не была проведена с таким упорством во всем
изложении. Авторы исторических произведений XVI в. проявили необыкновенное
трудолюбие в преодолении всяческих трудностей на этом пути, в том числе и
стилистических (вспомним стилистическую отделку Степенной книги. Истории о
Казанском царстве и др ). .
Требование единства т_е_м ы привело к образованию нового типа исторического
повествования: сочинении, посвященных ограни"
См. мою статью "О летописном периоде русской историографии" (Вопросы истории
1^48, ¦ 9)
Проблема харакл гра о исторических произведениях начала Х.У11 и 11
ченному историческому периоду или одному историческому лицу Предшествующие
летописи, как правило, начинались "от сотворения мира" либо от начала Русской
земли. Даже узко местные летописи открывались обычно с сокращенною изложения
событий, описанных в Повести временных лет, или с кратких выдержек из
хронографов. Этот летописный тип изложения сохраняется и в XVI в. (Никонов екая
летопись, Лицевой свод), но рядом с ним выраоаст и новая форма исторического
повествования. "Летописец начала царства царя и великого князя Ивана
Васильевича", посвященный только Грозному; "История о великом князе московском
Иване Васильевиче", также посвященная только Грозному; История о Казанском
царстве и др Во ВСБХ_ЭТЮ[ произведениях единство темы облегчало пронизы вание
всего повествования единством точки зрения, и, напротив, еди-"ттзЗС^Тояка зрения
приводила к сужению исторического повествования до одной темы. биографии
монарха^ описания истории одного города, княжества или до обзора исторических
событий ограниченною пе риода,
Но, кроме этих двух взаимосвязанных новостей исторического повествования XVI в -
единства точки зрения на исторические события и единства темы исторического
повествования,-уже XVI век дает себя знать и в пробуждении интереса к
исторической личности. Именно историческая личность становится в центр
повествования "Летописца начала царства", "Истории о великом князе московском",
Степенной книги В Никоновском летописном своде чтот интерес к исторической
личности проявляется в риторическом развитии характеристик (особенно
некрологических), в снабжении упоминаний об исторических лицах генеалоическими
справками, в придаче мотивировок действиям тех или иных исторических лиц
Необходимо отметить, однако, что на первых порах речь может идти только о
развигии интереса к исчорическим личностям, к повышению их веса в историческом
повествовании, но не о появлении нового отношения к этим личностям, не о новом
попи мании их характеров Это достаточно отчетливо видно хотя бы на примере
Степенной книги Степенная книга служит ярким образцом интереса к личности
русских исторических деятелей Вся русская история сводится в ней к био1 рафиям
великих князей и мифиполитов, к их характеристикам Но в каждой из этих биографий
и характс ристик нет еще пока ничею принципиально качественно новою Весь арсенал
средств для характеристик заимствован в Степенной кнше, как это неоднократно
отмечалось уже, из житийной литерспуры пли реже из Хронографа Степенная книга
была явлением, параллельным макариевским Четьям минеям, и не случайно, чго обе
чти "энцикло13
Г I а в а 1
педии" XVI в выш\и и^ одною и того же кружка книжников. Но житийная похвала не
была еще характеристикой в полном смысле этого слова: "Житие-не биоц"аД)ия,-
говорит В. О Ключевский,- а назидательный панегирик в рамках био1рафии_как_и -
образ-хаятого в .китии - нс портрет, а ^кдыад^
^Зледова гельно, XVI век отмечен ростом интереса к историческим личностям, но
этот рост-пока лишь количественный; качественно интерес этот остается все юм гкс
Новое понимание человеческого характера начинает слагаться лишь в произведениях
XVII в , посвященных "Смуте" 7 Они-то и составя1 главный предмет нашего
дальнейшего рассмогрения
Исторические сочинения первой половины XVII в., посвященные "Смуте", резко
отделяются от предшествующих летописей рядом особенностей и в первую очередь
повышенным интересом к человеческому харакигру и новым к нему отношением.

Характеристики сос1авляюг отныне одну из главных целей исторического
повествования, они не только увеличиваются количественно, но и изменяются
качественно. По сути дела "Временник" дьяка Ивана Тимофеева представляет собою
собрание характеристик деятелей "Смуты" и событий "Смуты". Вследствие эюю авюр
не стремится к фактической полноте и последовательному хронолошческому изложению
событий. Тимофеев не сто\ько описывает факты, сколько их обсуждает. Его
"Временник", преимущественно в том, что касается событий после правления
Шуйскою, не отличается последовательной связью изложения' это очерки и
характеристики,-в особенности последние.
Так же точно и "Словеса" Ивана Хворостинина состоят в основном из характеристик
деятелей ".Смуты", начиная от Бориса Годунова. Во вступлении к своему труду
Хворостинин выясняет цели своего труда, он желает описать "пастырей наших
детели", подвиги "великодушных муж, и бескровных мучеников, и Победоносцев" 8
То же самое может быть сказано и о "Повести" кн И М Каты-ррва-Ростовского, в
конце которой помещено даже особое "Написание вкратце о царех московских, о
образех их, и о возрасте, и о нравех"/.9
с В О Ключевский К\'рс русской истории, ч II, стр 314-315 См подробнее ниже, I \
6.
7 ЗДРСТ! и ниже пользуюсь выражением дСмута" лишь постольку, поскольку оно
принадлежит самим пигягелям 1 ачала XVII в, так именно определявшим "шоху
послужившую предметом их исследования
я Памятники древней русской письменности, относящиеся к Смутному времени Р}ССКДисторическая
библиотека т XIII изд 2-е, СПб , 1909, стр 530
" Там же, стр 619 и ел
Проблема хирики.ра в историч1.ски\ прии -"ш,Д1,пия\ начала XV И и 13
В известной мере тем же стремлением к обсуждению характера исторических
личностей отмечено и "Сказание" Авраамия Палицына, и "Иное сказание", и
"Повесть" С Шаховского, и мн др
Этим интересом к интерпретации событии, а не к их фиь.са ции, и в особенности к
характеристикам участников этих событий отмечена вся литература о "Смутном
времени". Однако с наибольшей четкостью эта новая черга исторического дознания
сказывается в русских статьях Хронографа второй редакции. Литературные
достоинства второй редакции Хронографа и значение ее в развитии исторического
знания на Руси до сих пор еще остаются недостаточно оце ценными.
Самый состав Хронографа второй редакции обнаруживает в его авторе человека с
незаурядной широтой исторических интересов Предшествующая всемирная хроно! рафия
в пределах от XI и до XVII в в гораздо большей степени, чем русское летописание,
бы\а подчинена религиозным задачам Всемирная история трактовалась по
преимуществу как история церкви, как история православия в борьбе с ересями
Вторая редакция Хронографа первый и крупный шаг на пути секуляризации русской
хронографии Эю ярко выступает в тех дополнениях, которыми распространи \ автор
второй редакции основное содержание Хронографа. Здесь и новые статьи из Сллинского
летописца (преимущественно выдержки из Хроники Иланна Малалы, касающиеся
античной истории), здесь и сочинения Ивана Пересветова, и дополнения из
католических хроник Маргина Вольского и Конрада Ликбсэена Из этих последних
выписаны статьи географического содержания (например, об открытии Америки),
статьи по античной мифологии или общие сгатьи о магометанстве, по исгории пап,
по истории западноевропейских стран, по истории Польши Все это не имело ни
малейшего отношения к истории православия и даже противоречило ей. Не меньший
интерес имеют и вновь включенные стагьи, посвященные описанию наружности
боюматери (ич слова Епифания Кипрскою "О житии пресвятым владычица пашея
Богородице") и наружности Христа ("Описание же божественныя Христовы плоти и
совершеннаго возраста его сицево бысть") В них сказывается интерес к реальному
"портрету".
Благодаря всем этим дополнениям Хронограф второй редакции (1617 г) отличается
значительно более светским характером, чем предшествующий ему Хронограф первой
редакции (1512 г ). Однако наиболее отчетливо этот светский характер второй
редакции Хроно графа обнаруживается в его подробном повествовании о событиям
См^ты"
И Глава ?
Как уже давно было огмечено,10 рассказ Хронографа 1617 г. о со-иытиях русской
истории XVI-начала XVII в. представляет собою единое и стройное произведение.
Это ощущается не только в стилистическом и идейном единстве всего повесгвования,
но прямо подчеркивается автором посюянными перекрестными ссылками: "о нем же
впереди речено будет в Цареградском взятии"," "о нем же впереди речено будег".12
"о нем же писах в царстве блаженныя памяти Фео-дора Ивановича",^ "о нем же писах
и преже" 14 и т. п.
Важно при атом отметить, что и само это произведение, как и вся композиция
второй редакции Хронографа, идет по пути той же секу \яризации исторической
литературы В нем нет ссылок на священное писание, нет рслишозного объяснения
событий Автор не приписывает "Смуту" наказанию божию за 1рсхи всех русских
людей, как другие сочинители исторических произведений первой половины XVII в
Этот светский дух пронизывает собою и всю систему характери стик дея гелей
русской истории. Перед нами в Хронографе второй редакции действительно "система"
характеристик: теоретически изложенная в кратких, но чрезвычайно значительных
сентенциях и практически примененная в изображении действующих лиц "Смуты" ^та
"система" прогивостоит средневековой, она подвергает сомнению основные принципы
агиографического стиля В ней нет резкого проти вопоставления добрых и злых,
1решных и безгрешных, нет строгого осуждения грешников, нет "абсолютизации"
человека, столь свойственной идеалистической системе мировоззрения
средневековья.

В предшествующее время человек, особенно в житийной литера туре, выегупает либо
абсолютно добрым, либо абсолютно злым. Исследователь творчества ГТахомия Серба
В. Яблонский пишет, напри мер- "Подвижники родят"ся у Пахомия такими же святыми,
какими и умирают^ Эта несообразность с законом естественного развития всякой
человеческой жи-1ни не препятствует трудам Пахомия быть поучительными
панегириками, в жизни подвижников мы не находим ни единого темного пятна от
раннего детства до блаженной кончины в старости глубокой. ." \3 Правда, в
литературе исторической эта идеали зация и абсолютизирование нарушались сплошь и
рядом но эти на
1(1 А Попов Обчор хронографов русской редакции, оып 2 М 1869 стр Л7
н "-\
11 А II о 31 и в Изборник славянских я русских сочинений и статей,
внесенных в хронографы русской редакции М, 1869 стр 158.
12 Там же, стр. 188 " Там же, стр 192. 14 Там жг, стр 194 1Л
В Я б энский Промни С*.рб СПб 1908 стр 234
Проб гема характера в исторических п.роизшд{.нии\ начала Х.У // в 15
рушения бьми бессознательными, они не входили в художественный замысел автора,
они происходили под влиянием воздействия самой действительности, дававшей
материал для изображения человека, или под влиянием тех литературных образцов,
которые писателю служили Противоречивые черты могут быть замечены в изображении
Дракулы в "Повести о Мутьянском воеводе Дракуле" (011 спрапедлив и одно временно
извращенно жесток), в изображении отдельных летописных героев и т. д Однако
противоречивость характера исторического деятеля никогда .еще не-'отмет1алась в
письменности особо Никогда исторические писатели сознательно не ставили себе
целью описать эту про тиворечивость. Она слагалась как бы_стихиино, слагалась в
сознании читателя, а не в намерениях и тем более не в декларациях авторов
Впервые исторические писатели открыто заговорили о противорс чивостИ
"человеческого характера только.в начале XVII в. Особенно ярко это сказалось в
Хронографе второй редакции Человеческий характер объявляется автором второй
редакции Хронографа сотканным из противоречий, сложным, в известной мере
"относительным", со-огнссснньш со средой, условиями жизни, особенностями
6ио1рафи ческого порядка "Не бывает же убо никто от земнородных бсзпоро-чен в
житии своем",16-объявляет автор Хронографа. "Но убо да никто же похвалится чист
быти от сети неприячньственаго члокозиь-ствия врага",-повторяет он "Во всех
земнородных ум че\овечь погрешителен есть, и от добраго нрава злыми совратеп" 17
иначе говоря,-каждый человек в той или иной степени "совращен" от "добраго
нрава", данного ему при рождении Нет, следовательно, во пер вых, людей только
злых или только добродетельных, и, во-вторых, человеческий характер формируется
жизнью.
Живой пример такого "совращения" доброго нрава На злой - Иван Грозный
Первоначально Грозный - образец доброго, мудрого и мужественного царя "Он же убо
имый разум благообычен, и бысть зело благоумен, еще же и во бранех на
супротивныя искусен, велик бе в мужестве, и умеа на рати копием потрясати,
воиничеп 6о 6е к ратник непобедим, храбросерд же У хитр конник; той убо
варварския страны аки молния борзо обтече, и вся окресшыя устраши, и преюр-дыя
враги покори. Бысть же и во словесной премудрости ритор, естествословен, и
смышлением быстроумен, доброзрачен ж" и благо серд в воинстве, еще же и житие
благочестиво имыи, и ревностью по бозе присно препоясася " 1Й Но стоило умереть
Анастасии Романовой
16 А Попов Изборник сгр 1й6
17 Там же С1р 189 201 1Й Там же сгр 183

16

Глава Ч

поддерживавшей в Грозном его "добрый" от природы нрав, как характер его резко
меняется - от старого не остается и следа Перед нами другой человек, с
диаметрально противоположным характером. "Блаженная же и предобрая супруга его
не во многих летех ко господу отиде, и потом аки чюжая буря велия припаде к
тишине благо-ссрдия его, и не вем, како прсвратися многомудреннмй его ум на нрав
яр, и нача сокрушати от сродства своего мношх, такоже и от велмож синклитства
своего; во истину бо сбысться еже в притчах реченное-яко парение похоти
применяет ум незлобив Еще же и крамолу междоусобную возлюби, и во едином граде
едины люди на другия поусти, и прочая опричиненныя нарсче, другия лчс собственны
себе учини, земщиною нарече. И сицевых ради крамолств сына своею большаго
царевича Ивана, мудрым смыслом и благодатию сияюща, аки недозрелый 1розд де6е\ьш
ВОЗДУХОМ отржл, и от ветви жития отторгну, о нем же неции глаголаху, як от отца
своего ярости прияти ему бо-\"^нь, от боле.1ни же и смерть. ." 19
Если в этой характеристике Грозного автор второй редакции Хро-ногрдфа еще
зависит от Курбского и, следуя за этим последним, рас пределжт добродетели и
злодейства Грозного во времени, относя первые к первой половине царствования, а
вторые ко второй, то во всех последующих характеристиках автор второй редакции
Хронографа уже не прибегает к такому механическому разделению свойств характера
во времени. Он'совмещает их одновременно в одном и том же человеке4~вДервъТе в
истории русскойисторической _мысли сознательно^ создавая жизнснно'противоречивые
характеристики исторических лиц, создавая образы, Болз^ье.-^йексдировских"
про^гиворечий, драматизируя историю душевной борьбой, внося в них коллизии,
борьбу и гворя характеры, когорые впоследствии действительно привлекли внимание
драматургов
Сознательной проти воре чи вое тью испо^нена^ характеристика Бо;
рнса~Т!одунова; противоположные качества его натуры как бы нарочно
сопоставлены", сближены в одной и той же фразе с тем, чтобы подчеркнуть
противоречие' Борис "аще и зело прорассудитсльное к народом мудроправ\ьство
показа, но обаче убо и царстей чести зависть излия" 20 Подробная характеристика
Бориса, с которой начинается повествование о ею царствовании во второй редакции
Хронографа, вся построена на ^том совмещении положительных и отрицательных
качеств его характера "Сей убо государь и великий князь Борис Федоровичь
Годунов в свое царство в Руском государьстве градов и
11 Там же с^^^ 1ЙЭ 211 Там ж" Iтр ЭЙ6

Проблема характера в исторических произведениях начала ХУН и, П
манастыреи и прочих достохвалных вещей много устроив, ко мддои-мапию же зело
бмсть ненавистен, разбойства и татьбы и всякого корчемства много покусився еже
бы во свое царство таковое не богоугодное дело искоренити, но не возможе отнюдВо
бранех же неискусен бысть: время бо тому не настояше, оруженосию же не зело
и.эн-щен, а естеством светлодушен и нравом милостив, паче же рещи и нищелюбив,
от него же мноэи доброкапленыя потоки присмльше и от любодаровитыя его длани в
сытость напитавтпеся, всем бо не оскудно даяния простирашеся не точию ближним
своим и сыновом руским, но и странным далним и иноплеменным аки море даяния и
озеро питич разливашеся всюду, яко камения и древа и нивы вся дармн ею упо-''^
коишася. и тако убо цветяся аки финик листчием добродетели. Аи^е ; бы не терние
завистныя злобы цвет добродетели того помрачи, то
могл бы убо всяко древьним уподобитися царем, иже во всячественсм 'С благочестии
цветущим Но убо да н и к -1 о же похвалится чист бытн ог сети неприязньственаго
-злокозньст-вия врага, понеже сей перстною плотию недуговаше, зело воз-^ люби, и
к себе вся приправливая, и аки ужем привл^чаше".21 " Из тех же
противоречивых черт соткана и характеристика патриарха Гермогена. Признавая, что
Гермогеи был "словесен муж и хитро-речив", составитель второй редакции
Хронографа тут же добавляет:
"но не сладкогласен", и дальше: "а нравом груб и бывающим в запрещениях косен к
разрешениям, к злым же и благим не быстро рас" презрителен, но ко лстивым паче и
лукавым прилежа и слуховер-ствователен бысть".
Соткана из противоположных качеств в Хронографе и характеристика Ивана
Заруцкого: "Не храбр, но сердцем лют и нравом лукав".23 Достаточно сложна
характеристика Козмы Минина: "Ащс и не искусен стремлением, но смел
дерзновением" 21 и т. д.
Вслед за автором второй редакции Хронографа эту противоположность, контрастность
человеческого характера подчеркивают и другие авторы исторических сочинений
первой половины XVII в.
"Этикетность" прежних летописных характеристик по немногим рубрикам (либо
законченный злодей, либо герой добродетели) исчезает в произведениях начала XVII
в Прямолинейность предшествую" щих характеристик отброшена,-и с какою
решительностью! Вслед да второй редакцией Хронографа наиболее резко сказывается
новый
21 Там же, стр. 189.
22 Там же, стр. 201.
23 Там же.
21 Там же, стр. 202.
2 Д. С. Лихачев
18 Глава 1
тип характеристик во "Временнике" Ивана Тимофеева. Характеристика Грозного
составлена Иваном Тимофеевым из риторической похвалы ему и самого страстного
осуждения его "пламенного гнева". Все люди причастны греху: "... сице и сему (т.
е. Грозному), осрамив-шуся грехом, ему же причастии вси".25 Тимофеев дает
разностороннюю и очень сложную характеристику Борису Годунову и утверждает, что
обязан говорить и о злых, и о добрых его делах: "И яже злоба о Борисе извещана
бе, должно есть и благодеяний его к мирови не утаити" 2С
Тимофеев как бы считает себя обязанным писать о добродетелях Годунова, поскольку
он писал и о его "злотворных": "Елика убо злотворная его подробну написати
подщахомся, сице и добротвори-вая о нем исповедати не обленимся".27
Двойственность, контрастное совмещение скверных и добрых качеств в
харатеристинах Тимофеев считает знаком их беспристрастности: "И да никто же мя о
сих словесы уловит, иже о любославнем разделением: во овых того есмь уничижая, в
прочих же, яко похва-ляя".3^ И в другом месте. "... егда злотворная сдинако
изречена бы, добрая же от инех сказуема, нами же умолкнута,-яве неправдова-ние
обнажилося бы списатслсво; а иже обоя вправду известуема без прилога, всяка уста
заградятся",2^ т. е. никто не сможег возразить к упрекнуть автора в пристрастии,
в односторонности, если он будет отмечать в человеке и .злые и добрые черты.
Положительная же или отрицательная характеристика лишь обнажает "неправдование"
писателя.
Иван Тимофеев не может решить, какая из чаш весов перетянет после смерти Бориса:
"В часе же смерти его никто же весть, что возо-доле и кая страна мерила претягну
дел его: благая, ли злая".30
Так же, как и автор второй редакции Хронографа, Иван Тимофеев не рассматривает
злое и доброе начала в характере человека как нечто извечное и неизменное.
Впервые в русской литературе писатели начала XVII в. стремятся выяснить причины
появления и роста в ха-рактрре исторического лица тех или иных качеств,
рассматривают влияние одного человека на другого. Автор второй редакции
Хронографа отмечает влияние Анастасии Романовой на Грозного; Иван
-' Вртменник Ипащ Тимофеева Подготовка к печати, перевод и комментарии
О. А. Державиной, М.-Л., 1951, стр. 17.
м Там же, стр. 63. 27 Там же.
2Й Там же, стр. 56.
ет Там же, стр. 63.

¦ Там же. стр. 64.
Проблема харакпра в исюрических произведениях начале XV И д 19
Тимофеев как один из факторов добродетели в характере Бориса отмечает доброе
влияние на него со стороны царя Федора Иоанновича:
"Не вем вещи силу сказаги. откуду се ему доброе прибысть: от естества ли, ли от
произволения, ли за славу мирскую. .. Мпю бо, не мал прилог и от самодержавного
вправду Феодора многу благу ему навыкнути, от младых бо ногот придержасн пят его
часто",31
Впервые, следовательно, в русской литературе применительно к историческим
деятелям был поднят вопрос о факторах, вызывающих появление тех или иных черт в
человеческом характере. Вневременная и абсолютная сущность человеческого
характера, какой она представлялась в средневековье, поколеблена. Автора уже не
смущает изменчивость характеров, как не смущают и контрасты в них. Иван Тимофеев
различает в исторических деятелях следующие слагаемые их характера наряду с
"естеством": "произволение", т. е. свободный выбор человека, "за славу мирскую",
т. е. тщеславие-оглядку на людское мнение, и, наконец, непосредственное влияние
других людей-а данном случае царя Федора.
Перемена этих слагаемых вызывает изменения в человеческом характере. Так же, как
у автора второй редакции Хронографа Грозный, у Ивана Тимофеева Борис Годунов
меняет свой характер под влиянием изменения внешней обстановки. Эта перемена
картинно изображена Иваном Тимофеевым: "Сице и Борис, егда в (-""* в нечестных
честен 6е и по цари вся добре управляя люди. тогда по всему благ являяся, во
ответех убо обреташеся сладок, кроток, тих, податлив же, и любим бываше всем за
обиды и неправды всякия от земля изятелство, яко едину ему такову по цари
праведпу тогда мняху вси во всецарствии обрестися. Сего, таковаго правосудства
ради, и к церковию помазанию вси людие земля о нем усладившеся прсдкнушася: в
получении жь толика преестествена высотою сана и несвойствена ему такова по
всему чина, егда паче естества си совершено одеся преславнаго царствия
превсесветлаю благолепия порфирою, тогда мирови о мнящихся ими благих солган
бысть надеждею, еже о нем чаянием уиовдния лучшаю, к нему купно и душевне верою.
По получении же тою величеством абия претворся и нестерпим всяко, всем жесток и
тяжек обрется;
о людех варив благотворением малем и прельсти державу свою".32
Сложная и контрастная характеристика Бориса обошла всех писателей, писавших о
"Смуте" после 1617 1. Она сказалась не только во "Временнике* Ивана Тимофеева,
но и в "Словесах дней и царей и святителей московских" Ивана Хворостинина У него
мы видим то же
31 Там же.
32 Там же, стр ЙО-81.
3"
20 Глава 7
совмещение в образе Бориса противоречивых качеств: "Аще бо и лукав сын нравом и
властолюбив, но зело и боголюбив; церкви многи возгради и красоту градскую
велелепием исполни; лихоимцы укроти, самолюбных погубив, областем странным
страшен показася, и в мудрость житиа мира сего, яко добрый гигант, облечеся и
приим славу и честь от царей". А .затем без всякого перехода: "И озлоби люди
своя, и востави сына на отца и отца на сына, и сотвори вражду в до-мех их, и
ненавидение н лесть в рабех сотвори, и возведе работных на свободный, и уничижи
господа на началствующих, и соблазни мир и введе ненависть, и востави рабов на 1
осподей своих, и власти сильных отъят, и погуби благородных много, иже нелепо
есть днесь простерти слово, да не постигне" нас время, повести деюгце" 33
Контрастная характеристика Бориса предложена читателям и в "Повести" \Л, М.
Катырева-Ростовскою. "Бысть же той Борис об-ра,юм своим и делы множество людей
превозшед; ннхто бе ему от царских с-инклит подобен во благолепие лица его и в
разсуждение ума его; милостив и благочестив, паче же во многом раэсуждении
доволен, и велеречив зело, и в царствующем граде многое дивное о собс творяше во
дни власти своея Но токмо едино неисправление имяше перед боюм и всеми людми. во
уши его ложное приношаху; радостно тово послушати желаше и оболганых людей без
рассуждения напрасно мучителем предаваше И властолюбив велми бываше, и
началников всего Росийского юсударства и воевод, вкупе же и всех людей
московского народу, а подручны себе учини, якоже и самому царю во всем (юслушну
ему быти и поведенное им творичи",31
Остались чужды этой характеристики Бориса лиши "Иное сказание", хотя и
испытавшее влияние второй редакции Хронографа, но в своей начальной части более
всего зависящее от "Повести, како восхити неправдою на Москве царский престол
Борис Годунов^,80 и "Сказание" Авраамия Палицына в основной своей редакции,
составленное еще до 1617 г
Проблема человеческою характера встала, таким образом, перед историческими
писателями первой половины XVI в во всей ее сложности. Ее постановка повлекла за
собой пересмотр многих основ средневековой оценки исторических явлений,
средневековых исторических
ээ Памятники древней русской письменности, относящиеся к Смутному времени,
стлб, 532
94 Там же, счлб. 563.

як Точку чрения Е. Н Кушсвой на это произведение как на сынову для позднейшей
"Повести 1606 г ", известную только в составе "Иного сказания", счшаю доказанной
(Из истории публицистики Смутного времени XVII в Уч. зап Сарат уннв . 1. V,
Саратов. 1926)
Проблема характера в исторических произведения те начала XV II е 21
воззрений в целом Самое зло и добро в применении к человеческому характеру
оказались относительными Эту мысль прямо декларирует авюр второй редакции
Хронографа, поясняя, что от .зла может произойти добро, а от добра зло. "Бывает
бо по случаю и пелынная лютость врачевания ради недуг в достохвалных словесех
приобпошаетсн, тако же и от сеговыя злобы произыде доброта".36
Замечательно, что характеры исторических лиц показаны в произведениях о "Смуте"
не изолированно. Они раскрываются в связи со слухами о них, в связи с народной
молвой В летописи не встречается передачи разных точек зрения на события, не
согласных с авторской, характеристик неавторских. Между тем авторы исторических
произведений о "Смуте" постоянно ссылаются на различные слухи, разговоры, толки,
отчетливо осознавая значение "общественного мнения"
Автор второй редакции Хронографа ссылается на разговоры о ссылке Нашх в Углич,^7
об убийстве Борисом царевича Дмитрия,38 о поставлении Филарета Никитича "^ и т.
д.
Характеры исторических лиц показаны на фоне народных толков о них. Вот как
характеризуется, например, Самозванец: ". . глаго-лаша же о нем мнози, яко по
всему уподобитися ему нравом и делом скверному законопреступнику нечестивому
мучителю царю Иулиану".40 Передается и мнение народа о сыне Бориса-Федоре
Борисовиче: ". . о нем же мнози от народа тайно в сердцах своих во"1рыдаша за
непорочное его житие" 4
Автор второй редакции Хронографа не стесняется приводить мнения, резко
расходящиеся с его собственными. Он собирает вес "за" и "против", подвергая их
строгому разбору. Так, например, в Хронографе полностью переданы слова
сторонников Тушинского вора о Василии Шуйском, которого автор вюрой редакции
Хронографа в общем идеализирует. Эти " крамол ьницы" и "мятежницы" так
отзывались о Шуйском. " а ныне его ради кровь проливается многая, потому что
он человек глуп и нечестив, пияница и блуд ник и всячествованием неистовей,
царствования недостоин".12 В противовес этому мнению приводится и другое. "Сия
же слышавше и мнози от народа рскоша к ним сице- -государь наш царь и великий
311 А. Попов Изборник, стр. 193.
37 Там ЖР, стр 186-187
38 Там же, стр 188 и 189.
34 Там же, ".1р. 189 4" Там же, стр. 192 " Там же.
42 Там же, стр 198
23 Г -1 а в д /
князь Василей Ивановичь сел на Московское государство не сильно, выбрали его
быти царем большие боляре и вы, дворяне, и все служилые люди, а пиянства и
всякого неистовства мм в нем не ведаем;
а коли бы таковому совету быти, ино бы тут были большие боляре да и всяких чинов
люди""."
То же преломление характера исторического лица через народную молву, слухи,
иногда сплетни опять-таки встречается и во "Временнике" Ивана Тимофеева, и в
"Словесех дней" Ивана Хворостинина.
У Тимофеева окружена этой народной молвой смерть Грозного:
"Глаюлаху же нецыи, яко прежде времени той, яростнаго ради зель-ства, от своих
раб подъя угашение своея жизни, яко же и чадом его по нем они сотвориша тожде.
Смерти же его во странах языческих, яко о празднице светле, много сотворнся
радость, и весело воспле-снаща руками".14
У Хворостинина в связи с народными толками дана характеристика Гермогена:
"...яко же сльппахом. етери гиаголюгце, яко соб-ла^н и смущение патриарх той
сотворил есть и возведе люди своя братися на враги, владуща нами .." 45
Итак, характеры исторических юроев не неизменны, они могут изменяться под
влиянием других людей или с переменой обстоятельств. В них мог"т совмещаться и
дурные и хорошие качества- Человек по природе своей ни абсолютно добр, ни
абсолютно зол. Беспорочных людей нет Противоречивость, контрастноегь авторских
характеристик исторических лиц служат как бы удостоверением объективности их
и.юбражения, так как только таким и может быть человек в представлениях первой
половины XVII в. Характер человека преломляется в толках о нем. Историческое
лицо оценивается в исторической перспективе, в его "социальной функции".
Это новое представление о человеческом характере сказывается во всех деталях
восприятия исторических лиц.
Старые средневековые добродетели уже лишены своего положительною значения.
Безусловные добродетели оказываются относительными- Добродетели, заложенные в
характере исторических лиц, сыгравших отрицательную роль в русской истории,
оказываются только вредными. О Дмитрии Самозванце автор второй редакции Хроно1рафа
говорит: ". . ко книжному прочитанию борзозрителен, но не на благо".46
Внешность человека уже не соответствует по-прежнему его
" Там же
л П1Ы лп' 1
" Вррменшк Ин/ца Тимофр^ид. стр. 151.

" Памятники дррппсй русской письменности, относящиеся к Смутному времени, 556.
стр. 556.
4В Там же, стр. 264.
Проблема характера о исторических проиэо^зсниях начала XVII в 23
характеру. Иван Тимофеев так, например, описывает внешность своич современников,
легкомысленно предавшихся Самозванцу: "Вместо разума токмо седину едину имуще и
брадную власом долгость, юже являху людем и красахуся тою, яко мудрии".47 Вс
большее и большее значение в характеристике исторических лиц приобретают их
поведение, их действия. Это отчетливо видно в тех случаях, когда сравнение,
образ, применяемый к человеку, имеет в виду его действия, но не его внутреннюю
сущность, которая, как мы видели, в известной мере признавалась непознаваемой.
Автор второй редакции Хронографа вряд ли считает патриарха Гермогена похожим на
птицу и, тем не менее,
пишет, что его "аки птища в заклете гладом умориша".18
г" о
Вследствие этой манеры применять к историческим лицам различные образные
сравнения по их функции, по их действию, а не по их сущности, авторы прибегают к
таким сравнениям людей, которые, казалось бы, совершенно не шли к ним, с точки
зрения эстетической системы нового времени: историческое лицо может быгь
уподоблено реке, буре, молнии, горе, раю, ограде и т, д.; оно может быть
сравниваемо с различными дикими зверями, внешне мало похожими на человека. Автор
второй редакции Хронографа сравнивает Бориса Годунова с "морем", с "езером"; 4(?
Дмигрия Самозванца он называет язлодыхательной бурей".5- Тушинский вор"элобесный
и кривола-кательный пес, или человекояднмй зверь, и;ие лукавое око
отверзе и злое рыкание испусти".51 Федор Иоаннович, говорит автор в горой
редакции Хронографа, "ограда бысть многих благ, яже водами бо-жиими напояема,
или рай одушевлен, иже храня блаюдатная садо-вия".'12 Его же он называет "с вещ
а страны Руския".53
Все эти несовместимые с нашим эстетическим сознанием сравнения объясняются тем,
что человек подвергается характеристике по "функции", по своим "делам". Об этом
прямо однажды и заявляет автор второй редакции Хронографа, характеризуя
Тушинского вора: "... се другое зло прииде, другий зверь подобен первому явился
нс образом, но д е лы".54
Внешне этот способ характеристики человека еще очень близок к средневековой
системе, к системе Хронографа 1512 г.5^-самые
4? А. Попов. Изборник, стр. 192. 4В Там же, стр. 201. " Там же. стр. 189.
50 Там же. стр. 193.
51 Там же, стр. 197.
52 Там же, стр. 186. 63 Там те, стр, 188. 51 Там же, стр. 195. 55 См. ниже, стр.
86-87.
24 Глава 1
образы старые, но функция их в значительной мере новая, поскольку новым
оказывается самое видение человеческого характера, восприятие человеческой
личности, ее оценка И то, и другое, и третье оказываются бесконечно более
сложными, чем в предшествующий период, и вместе с тем более реальными, более
близкими действительности
В чем же исторические корни новых воззрений на человеческую личность, нашедших
себе место в литературных произведениях начала XVII в.?
Новое отношение к теме человеческого характера отразило общее накопление
опытного знания и отход от теологической точки зрения на человека, начавшийся в
XVI в и усиленно развивавшийся в XVII в
Период крестьянской войны и польска"-шведской интервенции способствовал
огромному накоплению опыта социальной борьбы во всех классах общества Именно в
это время вытесняется из политической практики, хотя еще и остаемся в сфере
официальных деклараций, теологическая точка зрения на человеческую историю, на
государственную власть и на самого человека
Ч-юбм представить себг конкретно влияние нового социального опыта на лии-радуру,
обратимся к некоторым фактам Мы видели выше, что обсуждению в литературе
подвергались в первую очередь характеры монархов. Это далеко не случайно Здесь
сказалась новая Практика поставления на царство "всею землею"" Если в XVI в
Грозный в своих посланиях к Курбскому отрицал право подданных судить о действиях
своею государя, утверждал богоизбранность монаршей власти, а в посланиях к
Стефану Баторию насмешливо отзывался о его поставлении по "многомятежному
человеческому хоте-н"що^ то вскоре после его смерти что положение резко
изменилось в 1598 г. состоялись первые выборы русского государя "всею землею"
Геолощческая точка .зрения на происхождение царской власти и-идея йеШЦсудно.сти.
^монарха, человеческому суду впервые возбудили очень серьезные сомнения
Утвержденная грамота Бориса Годунова 1598 г хотя внешне и опирается еще на идею
божественного происхождения царской вла-счи, но практически объясняет
необходимость власти государя чисто "чемскими" причинами Государь необходим для
благосостояния своих подданных и об этом выразительным жестом заяви \ сам
Годунов во время своего венчания на царство: он взял за ворот свою рубашку и
потряс его, обещая и эту последнюю в случае нужды разделить со всеми для блага
своих подданных.

Проблема характера в исторических произведениях начала XVII е 25
Предвыборная горячка несомненно разжигала споры о достоинствах" того или иного
претендента на престол. Характер будущего монарха подвергался обсуждению в
боярской думе, на соборе, среди ратников, в толпе народа у стен Новодевичьего
монастыря, где народ, подгоняемый приставами, "молил" Годунова на царство
Уже упомянутая нами Грамота утвержденная 1598 г одним из доводов в пользу
избрания Годунова на царство выдвигала личные черты его характера" его
государственную мудрость, его добродетели и его заботу о "воинском чине"
""Черты нового отношения к власти царя мы можем найти и в крс стоцеловальной
записи Василия Шуйского, и в грамотах патриарха Гермогена, и в июньском
приговоре 1611 г., и в Грамоте утвержденной 1613 г , и т д.
Крестьянская война постепенно вытравливала из народного со знания старое
отношение к монарху как к наследственному, богоизбранному и человеческому суду
неподсудному главе государства Человеческий суд совершился и над Годуновым, и
над Василием Шуйским, и над многими самозванками Этот суд был сперва судом
тгарйдного мнения, а затем и судом действия'Характеры монархов обсуждались
людьми "юнними", "малыми", "простыми" не в меньше", может быть, степени, чем в
среде боярства и дворянства
Вслед за монархами обсуждение личных достоинств коснулось и всех руководителей
ратного и "земск^Й^^ела Июньский приювор 1611 г отчетливо отразил мысль о том,
что начальниками должны быть люди способные, а не только бояре и княжата.
История вбТДви нула тому тг конкретный образец-"говядаря" Кузьму Минина
Черты человеческою характера стали, следовательно, предметами всеобщего
обсуждения Бопр.ос о них в очдсльных случаях приобретал, государственное
значение. Вот почему и в литерагуре"так часто на,
чялп уппмиттятьср ^"рПДД"""1 ""РКИС -,,
Меньше всего в этом новом критерии для избрания "всенародным единством" монарха_
или военного руководителя .было - -заинтере-'совано боярство Поэтому-то
характеру русских правителей относительно' мало уделяют места боярские писатели
начала XVII в , АвраамшГПалицын, Т^атьюев-Ростове кий и некоторые другие К ним,
напротив, весьма внимательны "Писатели - обличители бояр дьяк Тимофеев, автор
второй редакции Хронографа и некоторые другие
*
Итак, дело не в том, что (.ильные и сложные характеры в русской истории начинают
якобы появляться только с XVI в , а в том, что сложность человеческого характера
становится предметом особого
26 Глава 1
внимания писателей-современников начала XVII в Сильные и сложные характеры были
в русской истории всегда, но лишь с начала XVI I в. перед историческими
писателями "встала особая задача их замечать и описывать Эта задача была
выдвинута перед литературой самой политической жизнью и вместе с тем она
ответила внутренним потребностям развития самой литературы Еще многое в
литературе ХУТ! в в приемах составления характеристик исторических лиц восходит
к житийной ли-шрахуре, к Хронографу, но многое уже видится по-иному. Еще форма
остается старой, но уже глаз воспринимает острее и наблюдательнее прежнего Но
самое замечательное в литературе начала XVII в -зто сознательность^ введения
новых принципов характеристик исторических лиц Авторы XVI I в не то\ько поновому
описывают характер исторических лиц, но высказывают принципиальные
суждения о том, каким он им прс-дставлястся
Недалеко то время, когда и самые приемы изображения человеческого характера
изменятся, улягутся в новую литературную систему.
Итак, изменение в отношении авторов XVI-XVII вв к человеческому характеру может
быть изображено в такой последовательности. первоначально растет интерес к
психологии исторических лич носген^ и рост этот отмечен чисто количественным
увеличением числа "и" объема характерисгик в произведениях XVI в.; затем авторы
ис торических" "произведений начала XVII в. научаются по-новому изображать
характер исторических лиц, замечают в нем многое такое, чго нс было доступно их
предшественникам, и одновременно начинают высказывать новые суждения о
человеческих характерах, осознавая йтс-^яожпость. 'Каждый новый этап в этом
"обнаружении" характера непосредственно вызывался исторической действительностью
Само собой разумеется, что русской литературе предстояло пройти оч'-нь
длительный пугь развития, прежде чем достигнуть в изображении человеческого
характера юй сложности, которая очличает рус" скую литературу XIX в
Путь ра^вИ1Ия русской литературы в изображении человека также сложен от начала
XVII в до XIX, как и от XI в до XVII в. Начало XVII в являет нам только первые
предвестники литературы нового времени.

Глава 2

СТИЛЬ МОНУМЕНТАЛЬНОГО ИСТОРИЗМА XI-XIII вв
Итак, начало XVII в показало нам тот перелом, который произошел в изображении
реальных исторических лиц под влиянием воздействия действительности Чтобы понять
сущность этого перелома и его значение в литературе, необходимо вернуться к
начальным этапам развития русской литературы
Первый вполне развитой стиль в изображении человека, стиль, сильнейшим образом
сказавшийся в литературе XI-XIII вв.,-это стиль монументального средневековою
историзма, тесно связанный с феодальным устройством общества, с рыцарскими
представлениями о чести, правах и долге феодала, о его пагриотических
обязанностях и т. д. Стиль этот развивается главным образом в летописях, в
воинских повестях, в повестях о княжеских преступлениях, но пронизывает собой и
другие жанры. Он более отчетлив в летописях, сосгав-_ лявшихся по указаниям
князей, чем в летописях епископских, монастырских и городских, в светских
произведениях, чем в церковных
Образы людей в летописи не могут быть отделены от ее идейного и художественного
строя. Характеристики людей, характеристики людских отношений и идейнохудожественный
строй летописи составляют неразрывное целое Они подчиняются одним
и тем же принци-4 нам феодального миропонимания, обусловлены классовой
сущностью! мировоззрения летописца.

В своем отношении к историческим событиям летопись офици-1
----тт- - ^ - - —
--- - "-^
альна Ритм истории в летописи - это ритм официальных событии.
-у--- --- - г -г -*
"^вязь между событиями также все! да официальна. История для ле тописца не имеет
"второго плана" - скрытой экономической или даже Просто психологической
подоплеки Князья поступают так, как они сами об этом объявляют через послов или
на съездах. Если они и обманывают, то мотивы их обмана также на первом плане, за
ними не
28 Глава 2
кроется причин иного рода, чем те, о которых они сами заявляют или могли бы
заявить Летописец не заносит в свои записи событий частного характера, не
интересуется жизнью людей, низко стоящих на лестнице феодальных отношений
Попасть в летописные записи- само по себе событие- значительное...Летописец^
пишет только о лицах официальных, распоряжающихся судьбой людегТ, при этом
частная жизнь ^тих официальных людей летописца не интересует Если он и пишет о
рождении детей у князя, об их свадьбах и пирах, то ПОТОМУ только, что вс этоофициальные
события в жизни княжества, события "династического порядка"
Человек был в центре внимания искусства феодализма, но чело век не сам по себе,
а~в~качестве представителя определенной среды, *' опредеДеТгнои' "гтупрци в
лестнице феодальных отношений Каждое действующее лицо летописи изображается
только с той его стороны, с которой оно характерно как представитель
определенной социаль*^ Е
ной катеюрии Князь оценивается по его " княжеским" качествам, мо | -лг
л Е
нах - "монашеским", горожанин - как подданный или вассал Лич . ность киязя
подчиняет себе, события интерес к князю поглощает ин | тсрес к событиям
народной жизни Каждый человек представляет [ для -летописца свою ступень в
феодальной иерархии Все общество | сосюит ич "лествично" расположенных над
простым, трудовым наро- | дом различных групп феодалов Все людские отношения
подчинены^ ^ этой иерархии вассальных связей Этот иерархизм дает себя силь
нсншим образом знать и в летописи и в других литературных про ) изволениях
Принадлежность к определенной ступени феодальной лестницы лещ) ощутима в
характеристиках действующих лиц летописи Для каждо"й ступени выработались свои
нормы поведения, свой идеал и свой трафарет изображения Индивидуальность
человека оказыва лась полностью додчиненной его положению в феодальном обществе;
и изображений людей в русской летописи ХГ-ХПГвв" в сильнейшед сгспени
подчинялось тем идеалам, которые выработались в господ ствующей верхушке
феодального общества
Эти идеалы ясно определимы Их несколько, и они очень четко обозначены социально
Идеальный образ князя - один, идеальный образ представителя церкви - другой
^лабо намечены идеалы боярства-"бояр думающих" и "дружины хоробрствующей" В
основ ном два идеальных образа доминируют в жизни, а вслед за нею и V. в
лтературе гветский и церковный
'Это не идеализация человека, это идеализация его общественного положения - той
ступени в иерархии феодального общества, на которой он стоит Человек хорош по
преимуществу тогда, когда он соотСтиль
чонументального историзма X!-X.!!} ао 29
встствует своему социальному положению или когда ему приписывается это
соответствие (последнее-чаще).
Эти идеалы, выработавшиеся в жизни и шравшие в ней значительную роль, повлияли и
на письменность. Умерших, а иногда и живых литература Св первую очередь летопись
и жптин святых) стре ^ мится изобразить в духе этих идеалов (если она
сочувствует изображаемым) или показать их несоответствие этим идеалам (если она
не сочувствует изображаемым) Этим обусловливается относительная бедность
характеристик действующих лиц летописи и житии Но эгим1 же обусловливается и
точное соответствие характеристик нуждам господствующего класса феодального
общества
Идеалы не всех ступеней иерархической лестницы равноправны. В светской области
наиболее отчетливо определился княжеский идеал , Герои летописи-по преимуществу
князья, ибо их действия, как мм I уже сказали, с ючки зрения летописца,
составляют сугь исторического процесса Вот почему княжеский идеал - наиболее
разработанный светский идеал
'-Характеристики духовенства в летописи - монахов, епископов. митрополитов,
белого духовенства-и людей просто блаючестивых целиком под^гиТ1Ято"тся идеалам
церкви
Особую группу составляют "святые" Внешне они не входят в систему феодальных
отношений - светских и духовных - и не принадлежат крестьянству. Они как бы
винословны. Они вышли из жизни, но \ встали над ней - между земным и
божественным. Трафареты в их \ характеристиках иные, они целиком зависят от
общехристианской литературы-своей, местной и переводной. В святых подчеркиваются
их странности, отрешенность от мира я его интересов
Строгое соответствие изображения людей с иерархией феодального общества имело
свои глубокие основания в самом строе феодального общества и в потребностях
верхушки этого общества сохранить этог строй, удержать за собой господствующее
положение
Феодальная собственность являлась собственностью сословной Вся земля
принадлежала только феодалам "Подобно племенной И общинной собственности, и она
также покоится~^Га коллекгйве, кото-рому,"однако, противостоят в качестве
непосредственно производя" ЩегР-класса не рабы, как в античном мире, а мелкие
крепостные крестьяне. "Вместе с полным развитием феодализма появляется и
антагонизм против городов. Иерархическая структура земельной собственности и
связанная с ней система вооруженных дружин давали

30 Глава 2
""^РЯпГТ^ ида'"^ "а/[ ^{^""^ткт^ш-г Этот феодальный строй, как и античная
общинная собственность, был ассоциацией, направленной против порабощенного,
производящего класса, но форма ассоциации и отношение к непосредственным
производителям были различны, ибо налицо были различные производственные
условия".1
Иерархический характер земельной собственности обусловливался тем
обстоятельством, что в обществе "политическое положение определялось размерами
землевладения"2-собственность на землю со-кдинялась с политическими правами. На
этой основе вырастала вся СЛОЖНА- иерархия взаимоотношений феодального общества
между его отдельными членами Иерархия есть идеальная форма феодализма;
феодализм-политическая форма средневековых отношений производства и общения.
Идеоло1ическан надстройка призвана была в феодальная обществе охранять и
укреплягь эту феодальную иерархию. В связи с этим вырабатывается понятие
феодальной чести. Над сложной иерархией политических отношений вырастает не
менее сложная иерархия чести.
Уже в Русской Правде размер наказаний изменяется в зависимости от положения
пострадавшего, от того, на какой ступени феодальной лесжицы он находится, причем
защищается прежде всего че"ль посградавшего, его достоинство.
Согласно Правде Ярослава различались побои в зависимости о'1 того, чем они
нанесены, причем за более опасные удары мечом и ранение пальца взыскивалось 3
гривны, а за удары менее опасными. предметами (палкой, жердью, тыловой частью
меча, ножнами меча) в чечыре раза больше-12 гривен. Это объясняется тем, что
последние удары были более оскорбительными, так как выражали крайнее презрение к
оскорбляемому.
Если обиженный попытается смыть нанесенное ему оскорбление и обнажит меч, ч о
такого рода действие ненаказуемо. В Пространной Правде говорится: "Не терпя ли
противу тому ударить мечемь, то вины ему в томь нетуть",3 "Аже ли кто вынет
мечь, а не утнеть, то гривна кун",4 "Аще ли ринсхь мужь мужа, любо от себе, любо
к себе, 3 гривне" '' и т. д.
1 К М а р к с и Ф Энгельс Немецкая идеология Сочинения, т IV. По\ит-ичдат М ,
193Й, стр 14.
'-1 Ф. Энгельс Происхождение семьи, частной собсшсииосги и государства, Госполипидаг,
1952, 'лр. 179
я Пр( гтраниая Правда, статья 26 (Правда Русская, т II, М.-Л., 1947, стр. 344345).
4 Пространная Правда, статья 24 (там же, стр. 341). Ср. в Краткой Правде-(.та1ЬЮ
9 (там же, стр. 80-81).
6 Краткая Правда, оа1ья 10 (там же, стр 82-86).
Стиль монументального историзма XI-XIII ев 31
Классовое расслоение общества сказалось также и в церковном уставе Ярослава
Владимировича Здесь особо оговаривается оскорбление жен великих и меньших бояр,
градских и сельских людей Оскорбление словом каждой из этих категорий жен строго
различается по налагаемой санкции Характерно, что речь идет именно об
оскорблении словом Следовательно, вырабатываются строгие пред ставления о
феодальной честиб В цифрах этих штрафов социальное расстояние между большим
боярином и сельским человеком опреде ляется отношением 1 к 14. Строже всего
охранялась законом честь князя За^босчестье князя по Русской Правде полагаюсь
обезг\ав ление. "Князю великому за бесчестье главу снять" Смертная казнь
полагалась и за восстание против князя Князь Изяслав казнил ор ганизаторов
Восстания 1068 г. Князь Василько Ростиславич казнил в 1097 г. мужей князя Давида
Святославича, по наущению которые он был ослеплен. Ипатьевская летопись под 1177
г приводит еле дующее обращение князя Святослава Всеволодовича к князю Роману
Ростиславичу: "Брате, я не ищю под тобою ничего же, но ряд наш так есть, оже ся
князь извинить, то в волос1ь, а мужь в голову"." Таким образом, оскорбление
чести феодала, как и измена ему кара лись смертнои~"к_азньго,-так же_точно и на
Западе. При йтом надо принять во внимание, что смертная казнь в раннефеодальном
^Щевне русском государстве применялась исключительно редко
~Процесс образования сложной лестницы феодальных отношений за кончился в
основном к XII в . великий князь, местные князья, бояре, боярские слуги.
Междукняжескис отношения строится к этому времени на оснований развитого
сюзеренитета-вассалитета
Вот ата-то сложная иерархия феодальных отношении отчетливо дает себя знать в
художественной литературе-в характеристиках действующих лиц летописи, житий,
исторических повестей Она налагает ясно ощутимый отпечаток на систему
художественных обобщений. И это прежде всего сказывается в том, что для каждой
ступени фео дальней лестницы вырабатываются, как мы уже сказали, свой идеал,
свои нормы поведения, в зависимости от которых и расценивается тот или иной
представитель этой ступени,
Сравнительно с общинно-патриархальной формацией феодализм предоставлял большие
возможности для развития личности, по чти возможности открывались по
преимуществу для представителей феодального класса Согласно представлениям
феодализма, история дви гается отдельными личностями из среды феодаловкняэьядщ.

Б Д Греков Крестьяне на Руси М, 1946, стр. 91-92 Ипатьевская летопись Изд 18'? 1
г, ПОД 1177 г, стр. 409
Зл! Глава 2
боярами, духовенством, и это наложило свой отпечаток на образы лю дей в
литературе Вот почему и обобщение в литературе XI-XIII вв основывается на
отдельных конкретных исторических личностях Литература-летопись или житие, вс
равно-в основе своих образов имеет только исторические личности Вымышленнообобщенных
образов людей литература (1]ерда'лиз^я "" ^н^"г Вместе с тем каждое
ис^/ торическое лицо, как мы уже сказали, вводится в круг идеалов, рас по
уагающихся по ступеням феодальной лестницы
Особое положение в этой "лестнице идеалов" занимал трудовой народ Сельское
население, городские ремесленники не входили в со став феодальной иерархии Они
составляли только ту основу, над ко торой высилась феодальная лестница Трудовой
народ находился вне этой лестницы, а следовательно, и вне лестницы феодальных
идеалов Ф Эжельс указывал "Вес, что- не -вхттдтГт в феодальную иерархию, так
сказать, не существует, вся масса крестьян, народа, даже не упо минаечся в
феодальном праве" 5 Не упоминаются в литературных про изведениях и отдельные
представители крестьянства, трудового
народа
Весь феодальный класс, несмотря на свою сложную многоступен чатую структуру,
составляющую основу его неоднородности, в отно шении трудового населения
выступает как сплоченное единое целое В первую очередь это касается княжеского
рода - особенно спаянной, несмотря на все свои внутренние раздоры, части
феодального класса Постоянные раздоры в среде князей не мешали их сплоченности
по отношению ко всем некпязьям, в том числе и к другим представителям класса
феодалов
Тесное соприкосновение феодальной литературы и действительности, феодальной
литературы и политики нашло свое отражение в строгом подчинении изображения
людей идеалам феодальной вер-"
хушки
Литераэура феодального периода была теснейшим образом связана с жизнью-с нуждами
и требованиями феодального общества Как мы увидим в дальнейшем, именно жизнь, а
не литература, не литературная традиция- вь1ра6отала те идеалы, которые и в
действительности, и в литературе служили мерилами людей В литературном изо
браж^нии "реальные люди либо подтягивались к этим идеалам, при знавались
соответствующими им, либо отвергались именно с точки зрения ~этил идеалов
Литература в основном знала только две кра ски-черную и белую, определение же.
гого, какой краской писать го или иное действующее лицо принадлежало реальной
политической
н Архив Маркса и Энгельса т Х стр 280
Стиль чону ментального исгорцз-ма X/-X/// ее 33
действительности и месту в ней самого автора. Противников своего лагеря
летописец или автор исторической повести писал темной краской, сторонниковсветлой.
Летописец, автор, и себя подчрмл этике.гу феодального общества, вводил
себя в иерархию феодализма:
свое служение феодалу он переносил в свою писательскую деятельность. Летописец
того или иного князя, того или иного монастыря, епископа выражал в своих
творениях верность сюзерену. В большей мере, чем какой бы то ни было автор
других веков, он подчинял задачи своего труда задачам служения своему сюзерену,
оценивал события и людей так, как это ему подсказывали его обязанное! и поддан
ного - человека, стоящего на одной из низших ступеней феодальной \естницы и
связанного ее принципами
Как в изображениях на мозаиках и фресках XI-XIII вв , князь в летописи всегда
официален, всегда как бы обращен к -зрителю, всегда представлен только в своих
наиболее значительных поступках! Его реяи при переговорах и на съездах княчей,
перед дружиной или на вече всегда лаконичны, значительны и как бы геральдичны.
Порой они звучат как призывы, обращают на себя внимание своею образностью,
удачно найденными формулами, сжато отра;каюшими всегда одну и всегда основную
мысль.
Геральдичность и церемониальность не требуют нрос1рант1ого выражения. Они
обращены во вне-к .зрителю и чтаюлю. Поступки, дела, действия, слова и жестыосновное
в характеристиках~князеи. В летописи описываются эти действия и
поступки, но не психологические причины, их вызвавшие. ^ ~~ ^~
Князья в летописи не знают душевной борьбы, душевных переживаний, того, что мы
могли бы назвать "душевным ^эазвитием". Князья могут испытывать телесные муки,
но не 'душевные терзания. На всем протяжении своей жизни, как она фиксируется в
летописи, они остаются неизменными Даже в тех ел} чаях, когда летописец и
говорит об их душевных колебаниях, кажется, что они больше взвеши-~ваюТ"в^е~"за"
и "против", чем испытывают нерешительность. В "та"^ ких'случаях сама несмлость
предстает как черта их политических убеждении, а Н°_характера. Старчески слабый
князь Вячеслав Влади---""
и ~~~ ^~~' — -^_/
мирович выглядит в тязображении летописца мудрым князем, отрешившимся от
политики, хотя и продолжающим находиться на княжеском столе^ Для летописца не
существует "психологии возраста".

См- Ипатьевская летопись, под 1149-1154 гг. 3 Д. С. Лихачев
34 Г л а ва 2
(Каждый кпязь увековечен в своем как бы идеальном, вневременном состоянии. О
возрасте князя мы узнаем только тогда, когда возраст (как и болезнь) мешает его
действиям^-Если в летописи-говорятся о детстве князя, то летописец стремится и
здесь изобразить его как бы в его сущности князя. Ребенок-князь начинает битву^
бросая копье \(Игорь^,_или защищает мать с мечом 6 руках (Изяслав), или
совершает обряд посажения на коня_С момента "посага" (обычно в восьмилетнем
возрасте) летописец по большей части уже не упоминает о возрасте князя, оценивая
его поступки как поступки князя вообще. О юности кпязя летописец вспоминает
только тогда, ко1да гоноша-^ князь умирает и окружающие оплакивают его
безвременную кончину.10
В характеристиках князей нет никаких оттенков и переходов, создающихся
противоречиями внутренней жизни. Все добродетели князя точно определены, все
пороки ею исчислены, их может быть больше или меньше, но качественно они все
одни и те же. Все они ясны, отчетливы, просты. Их скорее мало, чем много
Летописцы как бы избегают всего расплывчатого, неясного, создают как бы эмблемы
и , тимво\ы феодального порядка. Они пишут так же, как и иконо-у писцы,-
изображения для поклонения или, напротив, для осуждения. ^ Их главное внимание
уделено личностям феодалов, но самые эти личности служат как бы только
олицетвооецидми^с уи^есдщаащид-подяд-_ков.- сложной феодальной лестницы и ее
незыблемости.
Во второй половине XIII или в начале XIV в. неизвестный автор, рязанец по
происхождению, вспоминая рязанских князей минувших времен мо1ущества и
независимости Руси, следующим образом охарактеризовал этот уже уходивший к тому
времени в прошлое идеал князе!;: "Сии бо государи рода Владимсра Святославичасродника
Борису и Глебу, внучатл всликаго князя Святослава Олговича Черниговьского
Бяше родом христолюбивый, братолюбивый, лецсм красны, очима светлы,
взором грозны, паче меры храбры, сердцем легкы, к Сю^ром ласковы, к приеждим
приветливы, к церквам прилежны, на пированьс тщивы, до осподарьских потех охочи,
ратному делу велми Искусны, к братье своей и ко их посолником величавы.
Мужествен ум Имеяше, в правде-истине прсбываста, чистоту душевную и телесную без
Порока соблюдала. Святого корени отрасли, и богом насажденаго сада цветы
прекрасный. Воспитани быша в благочестии со всяцем наказании духовнем От самых
пелен бога возлюбили. О церквах бо10
Повесть временных лет, т. I. М.-Л., 1950, стр. 144: "Ростислава же пскйпше
обретоша в репе; и в^е^^ше прннеюшй и Киеву, и ПАакая по нсми мати его, " РГИ
людье тюжа^иша си ни нсмь потелику, уности его ради". Зде^ь, очевидно, имеется в
виду народный плач, - следовательно, и неофициальная летописная точка зрения.
Стиль монументальною и^горизма XI XIII ии, 35
жиих вельми печашеся, пустотных бесед не творяще, срамных чело век отвращашеся,
а со благыми всегда беседоваша, божественых пи-саниих всегода во умилении
послушаше. Ратным во бранех страшенна ивляшеся, многая враги, востающи на них,
побежаша, и во всех странах славна имя имяща. Ко греческим царем велику любовь
имуща и дары у них многи взимаша. А по браце целомудрено живяста, смо-тряющи
своего спасения. В чистой совести, и крепости, и разума пре-держа земное царство
и к небесному приближайся. Плоти угодис не творяще, соблгодающи тело свое по
браце греху пепричасна. Государь-ский сан держа, а посту и молитве прилежаста; и
кресты на раме своем носяща. И честь, и славу от всего мира приимаста, а святыа
дни святого поста честно храняста, а по вся святыа посты причаща-стася святых
пречистых бесмертных тайн И многи труды и победы по правой вере показаста. Л с
погаными половцы часто бьяшася за святыа церкви и православную веру А отчину
свою от супостат велми без лености храняща. А милостипу неоскудпо даяше, и
ласкою своею многих от неверных царей, детей их и братью к себе прини-маста, и
на веру истиную обращаста". В этой "Похвале" роду ря занских князей вс собрано,
все сосредоточено, до предела сжато и выпукло, как в каменной рези владимиросуздальских
соборов Каждая черта до предела обобщена и продумана, каждая деталь
- следствие работы мысли многих поколений, создавших свой идеал князя, его
поведения, его внешнего облика В этой монументальной характеристике рязанские
князья обрисованы такими, какими они должны казаться людям, своей братье, их
послам, дружине, боярам и врагам. Куда ни обратится князь, всюду он лучший из
лучших, для всех он такой, каким он должен быть, с точки зрения древнерусского
автора. Для одних он грозен, для других ласков, к третьим щедр, для четвертых
боголюбив, к пятым приветлив. Он весь в деятельности, он представитель своего
положения, он как бы обращен во вне-к зрителю, к окружающим. И замечательно, что
в "Похвале" роду рязанских князей исчислены почти все те зрители, к которым
обращена эффектная наружность князя: это бояре, приезжие, своя братья князья и
греческие цари, "супостаты"-враги, "неверные цари", послы, духовенство. Ко всем
этим зрителям-князь красен лицом, грозен и светел очами, всюду он первый в
выполнении своих обязанностей: на пиру и в церкви, в битве и при приеме послов.

Его облик легко обозрим, прост и впечатляющ В многоликом идеале князя, то
и Д. С. Лихачев. Повести о Николе Заразском (тексты). Труды Отдела древнерусской
литературы (ОДРЛ) Института русской литературы Академии наук
СССР, т VII 1949, стр. 300-301.
з*
36 Глава 2
^родном, то приветливом и величавом, находят себе место и церковные Добродетели.
Качества князя соединены в его облике механически: рязанские князья и "на
пирование тщивы" и в посте прилежны, грозны и приветливы, до госнодарских потех
"охочи" и "срамных человек" отвращаются, "пустотных" бесед не творят.
Качества князей, их добродетели могут соединяться бесконечно-Иногда они лишены
настоящей внутренней, психолошческой связи. Добродетелен в князе может быть
столько, сколько колец в его кольчуге. "Каждая "добродетель" обращена к зрителю,
надета на нем, как дос'пех~мехапи чески соединена с соседней. Он окружается ими,
как бС10"^"- _0ни.г-=кдк бы-его парадная одежда.. Это хорошо подметил Даниил
Заточник: "Паволока бо испестрена многими шолки и красно лице являть: тако и
ты, княже, многими людми честен и славен по всем с^гранам"."*^
Ь-щс отчетливее сравнение добродетелей князя с его одеянием ъ пространной
посмертной характеристике волыиского князя Владимира Васильцовича. "Ты правдою
бе о б о л ч е н, - обращается к нему летописец,-крепостью препоясан и
милостынею яко гривною утварью златою украсуяся, истиною обит, смыслом
венчан".13 К каждому из своих зрителей князь обращается как бы в отдельности,
полностью растворяясь в окружающей его феодальной среде и становясь до предела
абстрактным. "Ты бе, о честная главо,-продолжает летописец,-нашм одеяние, ты бе
алчющим коръмля и жа-жющим во вьртьпе оглашение, вдовицам помощник и страньным
по-коище, беспокровным покров, обидимым заступник, убогым обогате-ние, С1раньн
приимник".11
То обстоятельство, что добродетели механически присоединяются к другим
добродетелям без внутренне., . об^единяющед' их, свя^й^ привело к" "дрГЕ^тяу--
совмещению идеалов ... све.тского и церковного. В произведениях светской
литературы к дружинным добродетелям князя, рисующим его добрым воином и Ш)бдым
главой дружины, тщи-вым на пиры, щедрым и храбрым, ^присоединяются духовные
добродетели аскетического характера, нищелюбие, смирение, постничество -__-.---
" /^ ----- - '' -=. - -..зд- " -* '
и благочестие. ^ другой стороны, в житииных^характеристиках Дружинные
добродетели легко присоедин_яю.тс^_к, церковным и осеняются венцом святости".
"Так было в характеристиках князей, погибших "от татар, так было и в Житии
Александра Невского.
Христианское мировоззрение при изображении людей было поставлено па службу"
укреплению феодального строя. Оно вступало в силу
" Н, Н, Зарубин. Слово Даниила Заточника. Л.. 1932, стр. 16-17.
13 Ипатьевская лег'пись, под 1289 г., стр. 607.
14 Там же, стр. 607-608.
Стиль монументального истори ч мо X/-.X/// вв 37
по преимуществу там, где_речь заходила о правовых преступлениях об убийстве,
ослеплении, вероломстве, нарушении крестного целования и т. д. Убийство Игоря
Ольговича побудило летописца обратиться к житийным образцам, то же можно сказать
об убийстве Андрея Боголюбского и о многих других преступлениях периода
феодальной раздробленности.
Характерно проникновение церковного элемента по преимуществу в изображение
отрицательных' персонажей свечских произведений - врагоа.внещдих и
внутренниХд.Положительный идеал был "лавным о6-1 разом светский, церковные
добродетели лишь механически пржоеди-иялись в характеристике светских героев к
основным светским, феодальным добродетелям Но коль скоро речь заходила о дурных
поступках, о врагах, - летописец становился целиком на церковную точку зрения и
приписывал отрицательному персонажу ни преимуществу церковные грехи и
недостатки. В церковной литературной традиции светский автор находил сильные
слова" Осуждения, яркие краски~и твердую почву'для морализирования
В изображении отрицательных персонажей сказывался и христианский психологизм,
когда делались попытки проникнуть^во внутреннюю жЙзнБ"7[ейСтвующго лица.
Летописец в гораздо большей степени, "чем в изображении положительных героев
своего повесгвования, стремился психологически объяснить поступки врага, описать
внугренние побудительные причины его дурных поступков. Правда, этих
побудительных причиннемногр: гордость, зависть, честолюбие, жадность
Внешний враг устремляется на Русь "в силе тяжце", "пыхад духом ратным", под
влиянием зависти, которую^ вложил ему в сердце дьявоДд"устре
мивцПУСя"пр5й"яГи~град и землю",10 "надеяся объяти землю, потребитн море".
Владимир Мстиславич нарушает крестное целование, так как был к братии своей
"верьтлив" и "не управли-ваше к ним хрестьного целования".17
Однако и в отношении к отрицательным персонажам писатель XI-XIII вв. не в
меньшей степени официален, чем в отношении к положительным героя м^врегр
повествования -Отрицательный герой ) летописи-это внешний враг, всякий
противник^тою князя, кочорому I сочувствует летописец. Отрицательные персонажи
летописца найдены им"'т"Гпо их внутренним отрицательным свойствам, а по тому
внешнему положению, которое они занимали в феодальной и классовой борьбе
"своего-*ремяни^ __Характерно, что многие отрицательные
15 Там же под 1229 г. стр 507 18 Там же, под 1217 г, счр 4^2 17 Там же, пгд 1171
г, стр 374

48 Глава 2
психологические свойства противника определены летописцем также с этой
официальной, служебной позиции. Один из самых отрицательных персонажей
Ипатьевской летописи - князь Владимирко Галиц-кий Его главная черта-жадность; он
действует не прямо, не войной, а подкупом, деньгами. В этом изображении
Владимирки сказалась ненависть представителя беднеющего Киевского княжества к
гораздо более богатому в XII в. княжеству Галицкому. Беднеющий Киев презирал
молодой и богатый Галич. Это презрение воплотилось в огрицаюльном образе
"многоглаголивою" Владимирки Галицкого, действовавшего деныами, а не оружием,
жадною к добыче и беспо";
1 П
щадного в своей жадности.
Литературные портреты князей XII-XIII вв так же лаконичны, впечамяющи, энергичны
и просты, как и их портреты живописные На иконе XII в. Третьяковской галереи из
Новгородского Юрьева монастыря Геор1ИЙ Победоносец стоит со щитом за спиной, с
копьем и мечом в руках, с кесарским венцом на голове Все атрибуты власти при
нем, оружие при нем; вспоминаются слова из "Изборника" Свя тослава 1076 г:
"красота воину-оружие"19 Одежды Георгия тщательно выписаны и поражают
богатством. Он обращен к зрителю, как оы позирует перед ним и прямо смотрит на
него Вс в нем различимо,
1а "И нда Всеволоду Володимирке за труд 1000 и 400 гривен серебра переди много
глаюлив, а 1юс\"-ди много -оплатив",-юворит о нем лечописсц (Ипатьев скан
м?топи"-ь, и-д 1144 г стр 226) В противоположность Владимирке Всеволод Киевский
роздал пге серебро "кго же бяшсть с ним был" Об ограблении Влади-мирком жителей
МЬчРСКД см Инашевская летопись под 1150 г 1Тр 2Й9 "Оли же не нмсяхуть дати чего
у ИИУ хотяше они же смлюч'' серебро ич ушью и с тип 1 лииаюч!. же серебро
даякуть Володимеру Володимер же поймав серебро и поиде тлкиж" ^мля С(.р(.6ро по
всим градом, олн и до своей -аемли"
19 В III и м а н о в с к и и Сборник Святослава 1076 юда Изд 2-е, Варшава 1894
стр 11 На ,310 мс-сто "Изборника" обратила мпе вгима и" Н А Д"ыина В Н Лазарев
пишеч но поводу русской иконы Георгия-воина XII в Московского Успенского с бора
". .в икоио! рафии изучаемого нами памятника есть лишь одна невизантипская
деталь-ж?с'1 левой сошуюй руки, которая держит меч Георгий пп1|..11Ш^нег эпл меч
капока 1 подобно драгоЦепнои ре\икиии Известно чю каши далекие предки рассматривя
\и меч как своего рода военную эмблему Руси Вместе [ тем меч являлся и
символом власти в чагтносги-княжеской В эюм свете ста-илпшся гишя"111Б1м жест
левой руки Георгия Он выставляет напоказ меч либо как военною амплрму (^си, либо
как знак княжеского достоинства Если образ Георгия бм1 чакячдн каким-либо
русским князем а качестве иконы соименного рму свя-1ою го вероятнее второе
предположение В эгом случае Георгий выступает в роли патрО! а кияэя и держит меч
как знак княжеского достоинства охраняемого им -ища" (В Н Лазарев Новый памятник
станковой живописи XII о и образ Георгия воигд в шиа 1ийском и древнерусском
искусстве Византийский временник, т VI, 1953, стр 190) В наблюдении В Н Лазарева
для нас особенно важно идно \уд жник как и писатель, с1ремится к
эмблематическому изображению, ^ передаче признаков, знаков достоинства
Стиль монументального исюричлш Х/-ХП/ ив 39
ясно. Он изображен не в один из моментов своей жизни, а таким, каким он должен
представляться зрителю всегда^ Художник с грезился изобразить ВСЕ прйсуд^ие .ему
признаки, а нс какое-то из его временных состояний Таков же Дмитрий Солунский на
иконе ^СП в. (в Третьяковской 1алерее^ или Ярослав Всеволодович на фреске
новгородской церкви Спаса Нередац.м- "~
И в литературе, и в живописи перед нами несомненно искусство монументальное Это
искусство, способное воплотить героизм личности, понятия чести, славы,
могущества князя, сословные различия" в положении людей. Бесстрашие, мужество,
феодальная верность, Щедрость^ поскольку все они выражались в Поступках и речах,
были "доступны для обозрения" читателя, не скрывались в 1 дубине личности, были
выражены явно-словом, делом, жес1ами, положением, могли быть переданы летописцем
без особого проникновения в тонкости психологии
В образах князей этого времени отчасти проглядывает идеал мужественной красоты,
созданный народным творчеством. Этот идеал приобретал особую торжественность и
парадность под пером летописца, будучи поставлен им на службу интересам
феодалов, однако вместе с тем многое утерял из того, чем было богато народное
творчество, - главным образом элементы непосредственно реалистического
изображения Литературные портреты князей выступаю г перед нами как бы
высеченными из камня, подобно "прилепам" Владимире-суздальских соборов' с той же
мерою обобщения и с тем же мини-\ мумом жизненно наблюденных деталей.
Литературные способы характеристики князей согласуются со способами описания их
действий, поступков, подвигов И в этих описаниях писатели XII-XIII вв. также
полны заботы о соблюдении этикета, о максимальном обобщении эпизодов, о
зрительном, внешнем их эффекте в первую очередь \\
Говоря о князе, о своем князе, летописец постоянно изображает его в парадных и
официальных положениях; князь во главе своего войскал_князь въезжает в свой
город, его радостно встречают жители; князь "думает" с'5о'ярамй;"князъ принимает
и отряжает послов;
князь первым кидается в битву и "ломает копье"; юло кннзя с плачем хоронят
жители, называя его защитником "сирых", "кормителем" и "нищелюбцем" Перед нами
несколько церемониальных положении, каждое из которых прямо годилось бы для
печати князя как его эмблема. В каждом из эгих поло-к&ний князь предстает перед
читателем прежде всего как кннзь, в ореоле княжеской власти и княжеской славы.

Именно такие положения встречаются на иконах, на стенах храмов или на монетах
(монета Владимира с его изображением и подписью: "Володимер на столе, а се его
серебро").
40 Глава 2
Князь предстает перед читателем или зрителем во всем блеске его княжеского
достоинства. Летописец ловит его слова, фиксируег их, передает их в наиболее
обобщенной форме - почти как сентен ции, подчеркивает их мудрость и
дальновидность, рисует князя только в значительные и торжественные моменты его
жизни.
Вот Михалко и Всеволод въезжают во Владимир со славою и честью великою. "Узревше
князя своя", выходят им навстречу вла-димирцы и духовенство с крестами.20 В иных
случаях народ, встречая возвращающихся с победой князей, поет им славу.21
Вот изображение победившего врагов Мстислава Мстиславича Галицкого Он въезжает в
Галич, встречается там с Даниилом Романовичем. "Вси бо угре и ляхове убьени
быша, а инии яти быша, а инии бегающе по земле истопоша, друзии же смерды
избьени быша, и никому же утекши от них; тако бо милость от бога Руской земле"
22 Побежденный враг - Судислав - обнимает колени Мстислава-"Обуимая нозе ею,
обещася работе бмти ему" ^ Мстислав же прощает врага "и честью великою почтив
его, и Звенигород дасть ему".24
Еще более эффектны и импозантны картины парада княжеского войска с князем во
главе. Парад войск Даниила Романовича описан под 1251 г. Воины Даниила
представлены во всем их блеске: "Щите же их яко зоря бе, шолом же их яко солнцю
восходящу, копиемь же их дрьжащим в руках яко тръсти мнози, стрелцемь же обапол
идущим, и держащим в руках рожанци свое, и наложившим на не стрелы своя противу
ратным. Данилови же на коне седящу и вое рядящу".25 В следующем году Даниил
Романович показывает войско свое немцам. В описании этого смотра еще большая
роль принадлежит самому Даниилу. "Данила же приде к нему (к венгерскому королю,-
Д Л ), исполни вся люди свое. Немьци же дивящеся оружью татарьскому. беша бо
кони в личинах и в коярех кожаных, и людье во ярьщех, и 6е полков его светлость
велика, от оружья блистающася Сам же еха подле короля, по обычаю руску: бе бо
конь под нимь дивлению подобен, и седло от злата жьжена, и стрелы и сабля златом
украшена, иными хитростьми, якоже дивитися, кожюх же оловира грецького и круживы
златыми плоскыми ошит, и сапози зеленого хъза шити золотом. Немцем же зрящим,
много дивящимся" 26 Фигура князя привлекает внимание летописца и в битве, когда
князь обнажает меч,
а0 Ипатьевская летопись, под 1176 г. стр 408
21 Там же, под 1236 г. стр. 517-518
22 Там же, под 1219 г, стр 493
23 Там же
м Там же
35 Там же, под 1251 г, стр. 540.
яв Там же, под 1252 г . стр. 540-541.
Стиль монументального историзма XI-XII! ев 41
когда он ранен, когда оружие его в крови или пострадало от ударов врага. "И
сулици его кроваве сущи и оскепищю изсечену от у даренья! мечеваго",27-говорит
летописец о Данииле в битве с венграми.
Большинство положений князя, в которых описывает его летопи- ' сец, связаны с
княжеским этикетом, они в какой-то мере церемониальны. Церемониальны не только
встречи князя и его посажение на -тттае^ло !игакйе^_как езда "у стремени", что
^символизировало собой вассальную службу князя, его стояние "на костях" после
битвы, "обличающее" победу,28 и т. д Важно о'\. метить, что во всех этих
церемониальных положениях большое значение придавалось общественному гсоиэнанию
князя Въезды князя в город после победы, для посажения на столд встречаются
сочувственно народом Князь въезжает^ в Город "с великою славою и честью",^9 а
инозда -щ.адиг. сец не забывает упомянуть, что князю пелась слава ^_ ч торнадо д
встречал его, как пчелы встречают матку/0
"Геральдические" положения найдены летописцем не только для своих, но и для
врагов-например для Севенча Боняковича, стремившегося ударить своим мечом в
Золотые ворота Киева, как ударил в них когда-то его отец-хан Боняк, или для
Владимирки Галиц-кого, обманувшего русских послов, лежа в постели, и
посмеявшегося над другим послом, стоя на переходах из своего дворца в божницу
Слова того и другого выражают в лаконичной и почти "геральдической" форме смысл
их дсйс1вий. "Хочу сечи в Золотая ворота,- говорит Севенч Бонякович,-якоже и
отец мой"; "поеха мужь рус" кый, обуимав вся волости",31-говорит Владимирко
Галицкий. Свежесть и сила этих эпизодов не в том, что в них отражен какой-то
новый подход к событиям, а в том только, что самые события для изображения взяты
в них не совсем заурядные.
Враг изображается обычно в момент своего выступления в поход "в силе тяжцс"32
или в момент своего поражения, ко1 да он бежит, с позором "дав плечи", или
обнимает ноги победителя, "обещался работе быти ему" 33 Боярин Доброслав
выезжает "с великою гордынею", "во единой сорочцс, гордящу, ни на землю
смотрящий/'
21 Там же, под 1232 г., стр 512
28 См , например там же, под 1249 г., с1р. 534 "И Льн ыа на месю, воиномь
посреде трупья являюща победу свою".

29 Там же, под 1140 г.. с1р. 217; под 1142 г, стр. 223; под 1146 г, стр.233,
пол 1150 г.. стр 288 и ми др
Я1( Там же. под 1235 г, стр 517-518
я1 Там же, под 1152 г, стр 319
зя Там же, под 1237 г, стр 520, под 1240 г. "лр 522 и др
33 Там же, под 1219 г., стр. 493.
34 Там же, под 1240 г, стр 525
42 Глава 2
В этих изображениях внутренняя жизнь князя подчинена его внешнему изображению.
Князь мудр, храбр, справедлия-в той мере, в какой это полагается ему там, где
это нужно по "этикету". Все совершается им в своем месте и в свое время. Князь
поступает так, как нужно по воззрениям своего времени. Его личным
привязанностям, вкусам, привычкам летописец уделяет место только тогда, когда
это отраждегся на его судьбе. Болезнь князя описывается тогда, когда он болен
смерюльно. Въезд князя в юрод описывается тогда, когда он приезжает с победой из
похода или для того, чтобы сесть на столе. Совет князя с боярами описывается
тогда, когда принимается какое-либо ^мудрое решение. Князь не принадлежит самому
себе. Он изо- ^ бра?иа"?тся только как представитель своего сословия, во-первых,
и как исторический деятель, во-вторых.
-Мттпнатюры Радзивиловской летописи выдержаны в едином стиле с текстом летописи
XII-XIII вв. Они этикетны и герадьдичны в самом точном смысле. В них
иллюстрируются главным образом те по-лоздения, которые связаны с церемониалом и
которые необходимо упомянуть по этикету. Посажение князя на стол, въезд его в
город, победа над врагами, прием послов, сцены инвеституры, осада князем или
врагами города, подвиг князя в битве, похороны князя, выезд в поход, переговоры
о мире и т. д-, и т п.-все эти действия изображены до предела лаконично. Войско
изображается условной группой, город-воротной башней, мирные переговорытрубачами,
и т. д.35
Хотя миниатюры Радэивиловской летописи и относятся к концу XV в., но по выбору
сюжетов, по проникающему их духу феодального этикета они ближе всего стоят к XII
и XIII вв , подтверждая тем самым гипотезу М. Д Приселкова/'" А. В.
Арниховского3' и других о том, что они копировали миниатюры более древниевладимирского
свода 1212 г.
*
^Подобное изображение людей было, конечно, близко к их прославлению/Там, где
древнерусский автор сознательно стремился дать чи"
Интересные особенности передачи в миниатюрах Радэивиловской летописи ряда
сюжеюв, огражающих феодальную идеологию "с диаграммной четкостью" и "плакатний
выразительностью" вскрыты в рабоче А. В. Дрциковского "Древнерусские миниатюры
как исторический источник" (М-, 1944)
зв М. Д При".елкоо. История русского летописания XI-XV вв. Л.. 1940,
стр. 58
я7 Л В. Л р ц и к о в с к н ". Древнерусские миштагюры как исторический
источник. См. также рецензию Н. Н. Воронина на эту р^богу в сВ^-тнике Академии
наук СССР" (1945, ¦ 9).
Стиль монументального ис-торизма X!-XIII вв. 43
тателю представление о том человеке, о котором он писал, обычно ясно ощущается и
стремление прославить его или, напротив, унизить. О задаче искусства как о
задаче прославления прямо писал в своем "Слове на седьмую неделю по Пасце"
Кирилл Туровский: "Историцьт и ветиа, рекше летописци и песнотворци;'
прйкланяють своя слухы в бывшая между царей рати н ополчения, да украсять
словссы слышащая и възвеличять крепко храбровавшая и мужествовавшая по своем
цари, и не давших в брани плещи врагомь, и тех славящй похвалами венчаеть".38
Общественное признание, "слава" князя, его "честь"-спутники феодальных
добродетелей князя в писательском представлении того времени. Авторы XII-XIII
вв. не знают коллизий между т^м, что представляет собой князь, и тем, как
воспринимают его окружающие:
его вассалы_ и_народ. Как мы уж&_сказали, добродетели князя все об-рагц&шд во
вне, достушщ дл^ои^н^-э-авдорм К^-XIII вв. не изд-бражают скрытой, внутренней
духовной жизни, ^о^-орая могла_бы быть неправильно понята окружающими. Вот
почему добрая слава низменно "сопутствует доброму князю и служит как бы
удостовере--ннем его феодальных добродетелей. Вот почему в похвале князю, живому
или мертвому, так часто говорится о его славе, о любви к нему народа.
Когда умер Владимир Мономах, "весь народ и вси людие по немь плакахуся, якоже
дети по отцю или по матери",39 По И^зяславе Мсти-славиче "плакалась" "вся Руская
земля и вси Чернии Клобуци".40 По Мстиславе Ростиславиче плакали все новгородцы"все
множь-ство новгородьское, и силнии, и худии, и нищий, и убоэеи, и черноризьсце",41
и т. д. Плач_.по__у!не^1шем-это и прославление князя. его заслуг,
его доброты, его храбрости, обещание не забыть его доблести и его
"приголублсния". "Уже не можем, господине,-плачут новгородци по Мстиславе
Ростиславиче, - поехати с тобою на иную землю, поганыих поработити во область
Новгородьскую: ты бо много молвяшеть, господине нашь, хотя на все стороне
погапыя; добро бы ныне, господине, с тобою умрети створшсму толикую свободу
новго-родьцем от поганых, якоже и дед твой Мьстислав свободил нь" бяше от всех
обид; ты же бяше, господине мой, сему поревновал и наследил путь деда своего;
ныне же, господине, уже к тому не можемь тебе
38 Памятники древнерусский церковио-учительной литературы. Под ред. А. И.

Пономарева, вып. 1, СПб., 1894, стр. 167. 33 Ипатьевская ЛРТОПИСЬ, под 1126 г.,
стр. 208.
40 Там же. под 11^4 г., стр. 323.
41 Там же, под 1178 г., стр. 413.
44 Глава 2
узрети, удае бо солнце наше зайде ны и во обиде всим остахом" г Все эти плачи и
прославления, конечно, далеки от передачи действи тельных- они в высокой степени
литературны и традиционно!
Есть и другая сторона в этом общественном признании князя Князь и вассалы, князь
и народ составляют единое целое, связанное феодальными отношениями. Народ
составляет неизменный и безлич ный фон, на котором с наибольшей яркостью
выступает фигура князя Народ как бы только обрамляет 1руппу князей Он выражаег
радость по поводу их посажения на стол, печаль по поводу их смерти, поет слаау
князьям при их возвращении из победоносных походов он все1Да выступает в унисон,
без единого индивидуального голоса, массой, в которой неразличимы отдельные
личности, хотя бы безы мянные, вроде тех безликих групп, которые условно
изображаются на иконах и фресках аккуратно разрисованными рядами голов, за ров
ным первым рядом которых только едва выступаю! верхушки голов второго ряда, да
ним третьего, четвертого и т д -без единого лица без единой индивидуальной черты
Их единственное отмечаемое достоинство-верность князю, верность феодалу.
Это вполне согласуется с основами феодальной идеоло-ии Князья постоянно требуют
от населения верности себе В свою очередь и на селение неоднократно заверяет в
летописи князя о своей верности Верность, преданность и любовь к князю народа
окружают его, как ореолом Могущество феодала гем больше, чем более преданы ем"
народ и вассалы. Чтобы возвеличить князя, надо подчеркнуть преданность ему его
людей, готовность их в любое время выступить со своим князем по его призыву.
Описания преданности горожан своему князю обычны в летописи народ, горожане,
вассалы постоянно изъявляют готовность сложить за своего князя головы, заверяют
его в своей верности и любви к нему Изяслав Мстиславич входит в Киев, "хваля и
славя бога и выидоша противу ему множество народа и игумени с черноризци и
попове всего города Кыева в ризах"43 Горожане радуются кчяже скому "седению" в
их городе.44 Они действуют по формуле "Мы людие твое, а ты еси нашь князь" 4Э
Подобно тому, как полки "гьа-дахуть боя"* за своего князя,46 и горожане заявляют
князьям "Аче ны ся и (с) детьми бити за тя, а ради ся бьем за тя" 47 или "Кде
42 Там ж
1Э Лаврентьевская летопись Полное собрание русских \етописей (ПСРЛ), т I вып 2
Л, 1926, под 1146 г, стр 313
44 Ипатьевская т.етопись под 1160 г стр 34')
46 Там же, под П59 г стр 339 4в Там же нод И74 г. стр 391
47 Там же под 1^9 г, стр 339
Стиль монументальною ислоризма XI-XIII ее 45
узрим стяг ваю, ту мы готовы ваю есмы".48 Горожане обещают князю оставаться
верными в самых сильных выражениях: "... оли ся с ним смертью розлучити",-
говорят смоляне о сыне Ростислава Мстисла-вича.49 Галицкий летописец дал в своих
записях красочное описание встречи горожанами своего князя Даниила Романовича:
"Они же вос-кликнувше реша: -яко се есть держаюль нашь, богом даный" - и
пустишася яко дети ко отчю, яко пче\ы к матцс, яко тьажющи воды ко источнику".50
Самому суровому осуждению подвергаются летописцем те горожане, которые проявляют
к князьям "злое неверьствие"/' и, напро тив, получают одобрение те, которые
твердо держатся своего князя, " своей княжеской ветви-"племени Володимера"52 или
"племени"' Мстислава и не могут "рукы подьяти" на его представителей.^3 Во всех
случаях изъявления преданности горожане выступают как единое целое-безликой и
сплоченной массой. Душевные движения всех новгородцев как единого целого широко
представлены, например, в Новюродской первой летописи. Новгородцы то радукпся
своему князю, то печалятся его неудачам, то выражают ему преданность. Их
отношения с князьями идилличны. Новгородцы заявляют Мстиславу Мстиславичу.
"Камо, княже, очима подриши 1ы, тамо мы главами своими вьржем".54 Они идут с ним
на юг, но под Смоленском отказываются идти дальше, и тогда Мстислав, "человав
всех, поклонився пойди".^Б Впрочем, на следующий год сам Мстислав отказывается
от новгородцев "суть ми орудия в Руси, а вы вольпи в кпязех",^-и новгородцы не
в обиде. Патетически заявленная верность князя народу и народа князю могла при
известных условиях нарушаться со взаимного согласия. Во всяком случае нарушения
верности не становились реже от того, что верность эта прокламировалась при
всяком удобном случа" с аффектацией и официальной торжественностью.
Верность народа, дружины князю подкрепляется феодальной вер-, ностьго ему его
вассалов Верность - основная положительная черта ;
48 Там же, под 1149 г., стр. 268, там же. под 1146 г.. стр. 230
19 Там же, под 1168 г., стр. 362.
50 Там же, под 1235 г, стр. 517-518.
'" Там же, п-д 1147 г., стр. 250.

за Там же, под 1173 г, стр. 383 (о новгородцах),
5а Лаврептьевская летопись, под 1140 г., сгр. 308. "Кияне же рекоша:
-Княже! ты ся на пас не гпевай, не можем па Володимнре племя рукы въчняти""
(Ипатьевская летопись, п-д 1147 г., стр. 243; ср.. 1ам же, стр 246)
54 Новгородская первая летопись старшего и м\адц1его изводов. М.-Л, 1950, под
1214 г., стр. 53.
11В Там же.
56 Там же. под 1215 г., стр. 53.
46 Г л а в а 2
и народа, и вассалов князя в изображении летописца. Главная обя-^занность
вассалов-"ездить подле стремени--квяэя",57 т. е.. верно выполнять князю военную
службу, участвовать в его походах и войнах. Мужи целуют крест своим князьям
"добра хотети и чести стеречк".58 Вассалы князя выражают ютовность немедленно
прийти к нему на помощь. Ветры говорят Изяславу Мстиславичу, что они "готовы", а
"комони" "под ними".09 Черные клобуки заверяют Изяслава Мсти-славича и Вячеслава
Владимировича: "Хочем же за отца вашего за Вячьслава и за тя, и за брата твоего
Ростислава, и за всю братью, и головы свое сложити да любо честь вашю налезем,
пакы ли хочем с вами ту иэмерети".00 То же говорят и берендеи Юрию Долгорукому:
"Мы умираем за Русскую землю с твоим сыном и головы своя съкладасм за твою
честь".61 Обещание умереть за своего сюзерена Владимира Васильковича дает и
Литва: "Володимере, добрый княже. правдивый! Можем за тя головы свое сложити;
коли ти любо, осе есмы готовы". ЛИТОВЦБЕ же говорят ему, приходя к Берестью: "Ты
нас возвел, да поведи ны куда; а се мы готовы, на то есмы пришли".6'
Атмосфера неуклонного выполнения вассальной службы князю служит его
возвеличиванию. В вассальную службу включается даже' боевой конь князя.
Преданность коня служит как бы назидательным примером для вассалов князя и
заставляет воздать ему почести. Конь Андрея Боголюбского, пожертвовав собой,
спас ему жизнь и был им похоронен с почестями: "Конь же его (Андрея
Боголюбского,- Д. Л.), язвен велми, унес господина своего, умре; князь же
Андрей, жалуя комоньства его, повеле и погрести над Стырем"6Вассальная
верность далеко не бескорыстна. Она оплачивается князем его "лаской",
"хлебом", "медвяной чашей" и дорогим "пор- , тищем", но от этого отнюдь не
становится в глазах писателя XII-у XII I вв. менее похвальной. Напротив, авторы
часто говорят с похвалой о верности, как бы оплачивающей доброту князя.
Верность князю так выразил в споем "Молении" Даниил Заточник:
вдЯз не могу, как на свет посмотрити и на луну солнечну, то аз, госпоже
осподарьше, на государя подумати за его доброту и ласку, и за портище
дорогоценное, и за его хлеб и сол, и за чашу медвяную".64
э7 Ипатьевская л""гопись, под 1147 г., стр. 245; под 1152 г., стр. 320.
"в Там же. под 1150 г., стр. 278.
5Э Там же, стр. 287.
60 'Гам же, под 1151 г., стр. 295.
в1 Там же, под 1155 г., стр. 330.
63 Тем же. под 1282 г., стр, 586.
" Там же. под 1149 г., стр. 272-273.
" Н. Н. 3 а р у б и к, ук. соч., стр. 36,
Стиль монументального историзма XI X!!! ев 47
О том же пор-гище вспомнил и Кузьмище Киянин, когда упрекнул за измену своему
князю Андрею ясина Амбала. "Помнишь ли... в которых порътех пришел бяше1ь (к
князю, -Д. Л.) ? Ты ныне в оксамите стоиши, а князь наг лежить".65 О хлебе и
чаше говорит летописец и в похвале ростовскому князю Васи\ьну Константиновичу.
"Кто ему (Васильку,-Д А) служил и хлеб его ел, и чаши пил, и дары имал, тот
никако же у иного князя можаше быти за любовь его"0 Феодальная верность-это как
бы плата вассала за его кормление и защиту. За измену своему князю Даниил
Заточник пред-ла1ает. "За тую лид'ую меру от булатна меча своею мне юловкою
отлити та "ча1иа"медвеная кровию" Медвяная чаша отольечся изменнику чашею крови
~- ~-~44еметтгнязю самое большое преступление, и в действительности за нее
полагалась смертная казнь.68
О гношения васса \итета-сюэерснитета определяются взаимными! обязанностями.
Строгое выполнение вассалами своих обязанностей укрепляет авторитет сюзерена.
Строгое выполнение сюзереном своих обязанностей по отношению к вассалам
укрепляет его еще более. Авторы XI-XIII вв. ставят князя на пьедестал вассальных
повинностей и украшают его обязанностями сюзерена.
Если князь нс считается со своими вассальными князьями" они отказываются ему
служить. Так было с Юрием Долгоруким, которому южные князья прямо бросили упрек;
". . но с нами не умеет жити" 6?
1 Повинности князя по отношению к своим боярам и дружине определены четко. Князь
должен быть щедр к ним и во всем советоваться с ними-^о~строе земленом" и о
воинских делах Ино1да эти Обязанности князя разделены, среди его приближенных
есть "мужи храборьствующии", к которым он щедр, и "бояре думающие", с которыми
он совещается в совете -
Щедрость князя находит своеобразное идейное обоснование в афо ризме летописца"Златом
и сребром не добудешь дружины,
йл Ипатьевская летопись под 1175 г, стр 401. м Лаврентьсвская летопись, под 1237
г, стр. 4б7. в7 Н Н Зарубин, ук соч., стр 36 68 См выше стр 31
99 Ипатьевская \стопись, под 1148 г., стр 257: ср там же, под 1150 г,
стр 276
70 Там же, под 1185 г., стр. 434

4о Глава 2
а дружиною добудешь и серебро и злато". Повесть временных лет неоднократно
напоминает об этой дружинной морали.
Так, например, в рассказе Повести временных лет о прибытии а Киев немецкого
посольства проведена та мысль, что дружина до-Гроже всякого богатства "Се ни в
что же есть, се бо лежить мертво, - говоря! послы о богатствах Святослава.-Сего
суть кметье луче Мужи бо ся доищють и больше сего" 7[ В сходных выражениях |0ворит
в Повести временных лет и Владимир Святославич: "Сребромь и златом не имам
налести дружины, а дружиною налезу сребро и
-з\ато, яко же дед мой и отець мой доискася дружиною злата и сребра"/2
С небольшими вариантами эта мораль постоянно повторяется и в летописях XII-XIII
вв. Князь Святослав Ростиславич был "хра-бор на рати", "имеяше дружину (в чести)
и именья не щадяше, не сбираше злата и сребра, но даваше дружине".73 Тот же
мотив звучит и в харамеристике Давида Ростиславича' "Бе бо крепок на рати,
всегда бо тосняшеться на великая дела, злата и сребра не сбираеть, ^но даеть
дружине, бе бо любя дружину, а ^лыя кажня, якоже подо-баеть паремь творити".74
Щедрость князя восхвалясчся в летописи неоднократно^.75 как неоднократно
осуждается в пей и княжеская жад носдд^Эта мораль отчетливо
вь1ражена^?МтпЯНии'^ДаниилаЗаточ ника. Неоднократно взывая к щедрости князя,
Даниил прямо повторяет и летописную формулу. "Златом бо мужей добрых не
добудешь, а мужми злато и сребро и градов~Дййудещ "77
-" Другая обязанность князя по отношению к своей дружине и боя-Г рам-во всем
советов'^''^ г л,ими Как известно, отступление князя Святополка от этого правила
вызвало конфликт между ним и старшей дружиной.78
Было бы неправильно видеть в обычае князей советоваться с дружиной их
консерватизм, остатки военной демократии. Авторы XII- XIII вв., восхваляя
князей, неоднократно говорят об этом обычае, выставляя следование ему одной из
важнейших добродетелей князя.
Летописец высоко ценит тех князей, которые свою деятельность согласуют с верхами
феодального общества - с "лучшей дружиной" Думать думу с дружиной, совещаться с
ней - основная княжеская
71 Повесть временных лет, т. I, под 1075 г., стр 131.
72 Там же, под 996 г, стр. 86
711 Ипатьевская летгпись, под 1172 г, стр 376
14 Там же, под 1197 г. стр 471.
'"' Там же, стр. 288, 290 и др.
'" Там же. под 1150 г, стр 289
п Н. Н. Зарубин, ук- соч, стр. 60, ср. там же. стр. 17.
14 См Софийская первая летопись ПСРЛ, т V, вып 1, Л. 1925, стр 8 и 9
Стиль лют/читального историзма XI XI!/ ев
обязанность. Сын Юрия Долгорукого Глеб Юрьевич "думашеть с дружиною своею",7"-
летописец хвалит его за это. Теплую похвалу летописца заслужил и Мстислав
Ростиславич, который "прилежно бо тщашеться, хотя страдати от всего сердца за
отчину свою, всегда бо на великая дела тъснася, размышливая с мужи своими, хотя
испол" нити отечьствие свое".80
Князь, во всем советующийся с дружиной, заслуживает похвалы Перечисляя
выдающиеся добродетели своего князя, летописец наряду с тем, что он "хоробор",
"крепок на рати", "немало показал мужь-ство свое", упоминает и о том, что он был
"думен", т е. совещался с дружиной.81
Вассалы князя отказываются служить ему, если он не совещаег^я с ними. Бояре
Владимира Мстиславича заявляют ему: "О спйе еси, княже, замыслил; а не едем по
тобе, мьт того не ведали" ^
Переводя в практический план эту феодальную мораль, Даниил Заточник говорил' "З
добрым бо думцсю думая, кнть высока стола дооуд^ть1_а-с-лихим~думцею думая,
меншею лишен "будеть""" Князь о^я^ан быть дружен со своей дружиной. Совместно с
нею~он "дерзает" на поганых и побеждает их^4 Он сохраняет ей верности пред-'
почитая дружину не только золоту и серебру, но и княжению. "Леп-лее ми того
смерть,-_говорит_ сын Владимира Мпнтга^Г^Андрен Владимирович Добрый,-а с своею
дружиною на своеи~воочине, и на дедине нежели "Курьское княженье".8"1 За свою
дру.кину, за ее честь и "жизнь" князь готов пожертвовать своею головою. "Любо
голову свою сложю, пакы ли отчину свою налезу и вашю всю жизнь",86-говорит
Ичяслав Мстиславич своей дружине.
Хваля князя за то, что он "немало мужьства показа" и "много пота утер" за
Русскую землю, летописец не забывает прибавить:
"с дружиною своею" и "с мужьми своими" 87

49

Идеал князя основывается на определенных представлениях о чести и о "сороме". Он
потому так прочен в литературных произведениях" л
ээ Лаврентьевская летопись, под 1169 г, стр 358,
80 Ипатьевская леюпись, под 117й г, стр 411.
81 О Льве Даниловиче. 1ам же под 1288 г, стр 605
82 Там же, пэд 1169 г., ",гр. 367. ^Н Н Зарубин,} к. соч., стр. ?б.
84 Лаврентьевская летопись, под 1123 г., С1р. 296.
85 Там же, под 1139 г, стр 307
8в Ипачьевская летопись под 1150 г, стр 284; ср - там же, под 1146 г., стр 230231

97 Там же. под 1174 г стр 392.
4 Д. С. Лихачев
50 Глава 2
XI-XIII вв., что опирается на, представления, широко распространенные в
ае&хахфеодального общества- , ~~ ~ ~ -р - _^-,- --__------
"----- \ главные добродетели князя-оыть "величавым на ратный чин",
быть готовым жертвоватв" свое"и "жизнью да свою, чест"^, за чести' Рус-1 скоЙ
земли, мстить за свой "сором"88 или "сором" Руси. Формула '
57СУ~лН1бо'талеру ^бе^слаВу",'" а люб^"" голову" свою с.&ожю за Русь-скую землю"
8а с небольшими вариантами неоднократно повторяется в речах князей на всем
протяжении XII-XIII вв.90
Даниил Романович Гадицкий так определил основную заповедь княжеско-дружинной
воинской морали: "Подобаеть воину, устремив-шуся на брань, или победу прияти,
или пастисд от ратных".91
^Бесстрашие в бою-одна из важнейших черт в идеальном портрете князя. Летопись
неоднократно говорит о том или ином князе, что он йыл "хоробр и крепок на рать",
"спешаше 6о и тосняшеся на войну", от юности навык никого не "уполошитися", что
сердце его было "крепко на брань", что он был "мужь добр и дерзокн крепок на
рати", "умом велик и дерзостью" и т. д. Презрение к смерти хорошо выражено в
ободряющих словах, которые сказал Даниил Романович своим союзникам поляками
"Почто ужасываетеся^ не весте ли, яко | война без падших мертвых не бываеть^ не
веете ли, яко на мужи на ратные нашли есте, а не на жены^ ащ,е мужь убьен есть
на рати, то кое чюдо есть? инии же и дома умирають без славы, си же со славою
умроша; укрепите сердца ваша и подвигнете оружье свое на "
ВД
Д
ратное", у
Эта мораль воинов была днакома не только княжеско-дружинной среде. Формулу "любо
голову свою сложю, любо сором свой мщу" развиваем в своем слове "О терпении и
милостыне" и Феодосии Пе-черскии. Христианскую мораль он пытается подкрепить
примером морали воинской Он юворит о воинах, что они "главы своея ни в что же
помнят, дабы им не посрамлепьш быти".9^
Как и в иных случаях, летописцу важно при отом подчеркнуть действия, а не
психологическое состояние героя своего повествования. -/Хваля его за мужество и
храбрость, писатель XII-XIII вв. имеет в виду в первую очередь результаты этой
храбрости, его победы,
йв Например, Мутнела" говорит Да I пилу Романовичу "Д яч пойду а ^ловц,и, м1-.'т
ив (.орсма (.всх-ю" (т^м же, под 1213 г., стр. 491).
яв Повесть -оррмриньтх лег, т. 1, под 10)97 I , стр. 176.
"" Владимир Мпнсл^вич, например, говорит. "Д люби сором сложю и зсшли своей
"льщю, любп честь свию иал-еду, пакы ли а голова свою слояно" (Ипа 1 ьев-гкая
летопись, под 1149 г, С1р. 263).
п1 Тдм же. иод 1234 г., стр. 512.
и Там ик, под 1254 1., стр. 546.
'" Памяшики древнерусской церкойно-учтрльной литературы, стр. 39.
Стиль нонументальнаю историзма X/-Х/П ив. 51
страх, нагнанный им на врагов Русской земли, приобретенную им славу "грозного" и
непобедимого князя. Некрологическая характеристика Владимира Мономаха
подчеркивает, что это был князь, "украшенный добрыми нравы, прослувый в победах,
его имене трепетаху вся страны и по всем землям пройде слух его".04
О страхе, который нагнал князь на врагов, летописец говорит, характеризуя сына
Мономаха, Мстислава, Романа Галипкою, Дани" ила Романовича; об этом же говорится
в житийной характеристике Александра Невского, в ^Слове о погибели Русской
земли" и во многих других произведениях.
Храбрости князей авторы XII-XIII вв стремятся подчеркнуть не только в своих
похвальных характеристиках им, но и в описании их действий.
Одна из самых важных добродетелей князя-бмть впереди своего войска, первым
бросаться в битву, побеждать враюв ч рукопашной схватке. Этот обычай, следовать
которому обячан молодой князь и по которому судят о своем князе его воины и
народ, так объяснен в Ипатьевской летописи. "Мужи браньнии" говорят Даниилу
Романовичу Галицкому ^-Тй еси король, голова вснм полком; аще НАС послсши
наперед кого, не послушно есть! веси бо ты войничьскин чин, на ратех обычай ти
есть, и всякый ся тебе усрамить и убошься;
изъиди сам наперед" Даниил же, изрядив полкы, и кому полком хо-дити, сам изияде
напередь, и. . . сам же еха в Мс1Ае отрок оружньгх" 9Й Так наперед выезжал сам
Даниил и раньше-в битве на Калкс; он бьется крепко^ "бе бо дерз и храбор, от
г\авы и до ногу его не бе на немь порока" 96 Он не чувствует ран, нанесенных ему
в битве:
"Младъства ради и буести не чюяше ран, бывших на те^еси его: бе бо возрастом 18
лет, бе бо силен".97 Еще раньше, когда Даниил был совсем молод, он уже
участвовал в битве, укрепляя своих аоинов, помогая воинам, которые, "мужескы
ездяща", бились с противником ^ В битве с ятвягами Даниил гонится за ними.
наносит раны, вышибает копье из рук врага Он помогает брату Вж ильку ("обратися
брату на помощь").9" Дружина бьется не крепко, ко1да нет с ней князя, и это
хорошо осознают сами князья' "Чернш овцем же, бьющимся из города, князи же
здумавше вси. -Не крепки бьются дру жина, ни половпи, оже с ними не е"дим сами"
34 Лаврентьев"-кая летопись, под 1125 ' "-гр 293-294
95 Ипатьевская летопись, под 1256 г, с[р 551.

"с Там же по^ 1224 г. стр 497
97 Там же
ве Там же, под 1227 г, стр. 502.
99 ЛаврентьсБска? летопись, под 1152 г стр 338
4*
^2 Глава 2
Поединкам князя с врагом уделяется особое место в его характеристике. Слава
князя не в малой степени зависит от поведения князя в битве. Отправляясь против
врага в рукопашную схватку, Андрей Боголюбский юворит: "Ат яз почну день
свой".100 Он придает своему поступку демонстративный характер. Он первым
обнажает меч и первым ломает копье, выезжая впереди дружины. Андрей Боголюбский
"въехав преже всех в противныя, и дружина его по нем, и изломи копье свое в
супротивье своем".101 Прочие князья стремятся подражать своему сюзерену. Так, в
1152 1. "тогда же порсвновавше ему (Андрею Боголюбскому,-Д .Л.) инии князи,
ездиша последи под город".102 Княая-победителя славят "мужи отни"-старые воины
его отца, В 1149 г. "мужи отни похвалу ему даша велику, зане мужьскы створи паче
всех бывших ту".103 Но иной раз бояре говорят своему князю- "Ты еси у нас князь
один, оже тобе ся что ство-
рить, то что нам деяти^"--и не выпускают князя на стычки с врагом 101
Единоборство князя постоянно упоминается в летописи: в рас-гказе об Изяславе
Мстиславиче - "и тако перед вси-ии полкы въеха Изяслав один в полкы ратных, и
копье свое излом[т"Т^05 в повествовании о Мстиславе Андреевиче Суздальском,
который под Новгородом "въеха в ворота, и побед мужей неколько, возворотися
опять к своим"; 1Й6 в описании походов Иэяслава Глебовича (внука Юрия
Долгорукого), который в битве с волжскими болгарами, "въгнав за плот к воротам
городным, изломи копье"-10'
Летописец пишет об этих поединках князя и славит за них князя именно потому, что
за них же славили князя и его воины, горожане, народ, потому, что именно эти
подвиги князя составляли существенную часть его воинской славы.
Мужество на войне согласуется с мужеством на охоте. Война и
Уохота - два княжеских дела, в их несколько архаическом уже для эпохи феодализма
сочетании "Путями" и "левами", т. е. походами и охотами, гордится Владимир
Мономах, перечисляя свои подвиги тут и там: "А се вы поведаю, дети моя, труд
свой, оже ся есмь тружал, пути дея и ловы";108 "а се тружахъся ловы дея... конь
диких своима
1ГО Там же
101 Там ж- под 1149 г., стр 324.
т 1ам же стр. 339.
103 Там же, стр 325.
104 Там же, под 1153 г, стр. 340.
1ий Ипатьевская летопись, под 1151 г., стр. 303100
Там же, под 1173 г., стр. 382.
1117 Ланрентьсвская лстипнсь, под 1184 г., стр 390
"^ Там ¦е, пид 1096 1., стр. 247
Сти чь монументального историзма X/ X!!! ав ^З
руками связал есмь в пущах 10 и 20, живых конь, а кроме чою иже по Рови ездя,
имал есмь своима рукама те же кони дикие; тура мя 2 метала на розех и с конем;
олень мя один бол, а 2 лоси-один ногами топтал, а другый рогома бол; вепрь ми на
бедре мечь оттял;
медведь ми у колена подъклада укусил; лютый зверь скочил ко мне на бедры и конь
со мною поверже, и бог неврежена мя съблюде; и с коня много падах; голову си
розбих дважды и руце и нозе свои вередих В уности своей вередих, не блюда живота
своего, ни щадя головы своея" 109 Не щадить своей головы, оказывается, следует
не только на войне, в битве с противником, соблюдая свою честь и честь родины,
но и на охоте Такова мораль феодалов
За беззаветную храбрость на охоте хвалит летописец и вольш-ского князя Владимира
Васильковича Так же, как и Владимир Мономах, он не щадил на охоте собственной
головы и делал все сам, своими руками. "Бяшеть бо и сам ловець добр, хоробр,-
пишет о нем волынский летописец, - николи же ко вепреви и ни к Медведеве не
ждаше слуг своих, а быша ему помогли, скоро сам убивайте всяки зверь, тем же и
прослыл бяшеть во всей земле, понеже дал бяшеть ему бог вазнь не токмо и на
единых ловех, но и во всем, ЗА его добро и правду" 110
Мужество на охоте, как и мужество на войне, окружало феодала ореолом славы
Летописец говорит о брестском воеводе Тите, что он "везде еловый мужьством на
ратех и па ловех" 1П "Добро" и "правда" фео дала-в его подвигах и в славе,
которая чти подвиги сопровождает
,йоинские доблести князя интересуют летописца не только сами по себе Он думает о
княжестве, о Русской земле Своей доблестью князь подает пример своим воинам.
Князь олицетворяе! могущество ^""достоинство своей страны
Вот почему среди добродетелей князя перечисляются добрые ка-чества-не только
воина, но и государственного человека Р атом от' ношении исключительный^ интерес
представляет в Повести временных лет характеристика Ярослава Мудрого (иод 1037 I
) Здесь в первую очередь восхваляется его строительная деятельное! ь и
'егб^заботы о Книжном просвещении.

И" в характеристике "Ярослава Осмомысла Галицкого подчеркивается то, что он
"мудр и речей языком, и богобоин, и честен а зем
10В Там же, стр 251. 110 Ипатьевская летопись, под 1287 г стр. 596
]" Там же, под 1282 г стр 586-587
-)- Глава 2
лих". На последнем месте в ^той характеристике упоминается то, что он был
"главен полны" причем о-1ме"ается, что он не сам ходил в походы, а только
посылал войско: "Где бо бяшеть ему обида, сам не ходягиеть полны своими, (но
посылашеть я с вое)водами".112
Ид^л^ князя XI-XIII вв. был неотделим от идей патриотизма. Идеальный _ о"Е"раз_
князя,-"Такой, какой он рисовался летописцу,- был_вопло1пением любви к родине: к
отчине, к Русской земле. Князь служит^Русской ^земле7 1 отов сложить за .нее
голову, готов со'своею дружиною тотчас же выступить в поход против ее недругов,
забыть свои обиды для того, чтобы "мстить обиды" Русской земли.
Князья^ ооещают "терпеть за Рускую землю","3 "за крестьяны и за Рускую землю
головы спое сложитн",114 "Руской земли блюсти",115 "стеречь Рускую землю",'"1
"трудиться за свою отчину".117 Не раз обращаются они друг к другу с призывом
помириться, "крестьян деля и всее Руской земли",11" пе проливать крови
христианской "Рус-кые деля земля и крестьян деля".119
Летописец говорит о князе, что он был "добрый страдалець за Рускую землю".320
Блюсти интересы Русской земли и "хрестьян" - не только долг князя. Летописец
подчеркивает, что долг этот совпадал с личными чувствами кпяэя. Князь мог
"опечалиться Рускою землею",151 он хочет ей добра всем сердцем ]2? и мечтает
умереть на своей Родине. Так Ростислав Иванович (сын Ивана Берладника) говорит:
"А яз не хочю блудити в чюже земле, но хочу голову свою -положити во отчине
своей".'23 Он и в самом деле выполняет свое желание-умирает на оц^нои зешс:, и
летописец ло^че^-н^ет "то
обстоятельство как положительно его характеризующее.
Желание умереть на родине так понятно летописцу, что он приписывает его и
чужеземцу-половецкому хану Отроку. Отрок говорит: "Да луче есть на своей земле
костью лечи, нели на чюже славну 6ь1ти",'24
112 Там же, под 1187 г., стр, 441-442
11Я Лаврен-1ьев(.кая леюпись, под 1205 1., стр. 420
114 Иэ1.11ьенская летопись, п_'д 1170'г., стр. 368.
"п Тчм же, гюд 1148 г.. стр. 257
11в Там же, стр. 238
"7 Там ж?, под 1189 г, стр 446 .
"й Слова Ростислава Мсчиславичй. там же, ПОД 1148 г, стр. ^30.
"э Там жг, иид 1149 1- стр. 266. '^
"- Там же, под 1126 г., стр. 208,
121 Лаорептьевская летопигь, под 1206 г., стр. 426.
1аг Ипатьевская ДРТОПИС!., под 1170 г, стр. 358.
1ИЭ Там ЖР, под 1189 г, стр. 447.
1К" Там же, под 120Т г.. стр. 480.
С~1и1г монументального ш-торизми X!-XI!/ ев 55
Патриотизм был не только ДОА! ом, но и убеждением тех русских кн язеи^обраэы
котйрых рисовали летопистты ттоловдительньши чертами. Конечно, летопйс^ьГ^^СТ^-
^ХПГ "вв иногда отража\и в своем" идеале княжеского поведения предсгавления не
только феодальных верхов, но и свои собственные,, а собственные их представления
не всегда совпадали с представлениями феодалов Вот почему княжеский патриотизм,
в действительности ограниченный во многом феодаль ными представлениями, в
изображении летописцев иногда наделяется чертами, свойственными народному
патриотизму.
Какова была действенная роль характеристик княчей в описании " лу^йз-удйаяй^
Ж7^."УЕ!:%^ пэййхия в .летрписд? Летописцы доев.. ней Руси придавали
исключительное значение в историческом процессе поступкам князей, их
распоряжениям, их политике События вершатся, с точки зрения летописцев, волей
князей, но ^то нс означает прйзнайия роли их личных индивидуальных характеров в
историческом процессе. Только в конце XVI-начале ХУЛ в. внимание авторов
исторических повестей, русских статей в Хронографе п публицистических
произведений, как мы уже видели, оказалось приковано к реальным личным
характерам исторических лиц. якобы обусловливавшим собой движение нсторическо! о
прппрсса В летописях XI-Х11т вв. дело обстоит значительно проще: здесь почти нет
столкновений характеров и нет свячн развития исторических событий с характерами
их участников, но есть столкновения интересов, притязаний, генеалогические
спорьт При йтом по большей части каждый / князь совершает свое жизненное дело
как представитель определенной ветви княжеского рода. Этот взгляд также шел от
жизни.^Жители городов и княжеств приглашали, встречали или прогоняли 'князей как
носителей определенных династических интересов и династической традиционной
политики, определяемой местом данного князя в генеалогическом дереве княжеского
рода Так, например, новгородцы говорят Всеволоду Юрьевичу Суздальскому: "Не
хочем сына твоего, ни брата, ни племени [вашею, но хочем племени]
Володимера".125 Киевляне говорят Изяславу Мстиславичу. "Княж&1 ^ ты ся на нас не
гневай. не можем на Володимире племя рукы възняти" 12Б Собираясь убить Игоря
Ольговича, киевляне юворилн" "Мы ведаем, оже не кончати добромь с тем племенем,
ни вам, ни нам, коли любо" 127 Посылая за новыми князьями к Михаилу и Всеволоду
Сучдальским, суздальцы, ростовцы и переяславцы говорят им: "Ваю
1ав Там же. под 1140 г, стр 220: в квадратных скобках текст НА списков
Хлебниковск')го и Погодинского.

1211 Там же, под 1147 г, ^р. 243: ср стр 246 и 250. 127 Там же, стр 246
56 Глава 2
отець добр был, коли у нас был; а поедьта к нам княжить, а иных не хочем".128
Сын, следовательно, принимался по отцу. Так было и в других случаях: внук
приглашался по деду и прадеду, по принадлежности его к определенному роду, т,
е., по понятиям того времени, к определенной политической линии.
В свою очередь и князь говорит своим горожанам; "Вы есте лю-дие деда моего и
отца моего, а бог вы помози".129 Родовая политика, честь, традиции рода ясно
осознавались и самими князьями. Андрей Владимирович Добрый, сын Владимира
Мономаха, говорил по поводу своей готовности пострадать за свою отчину. "Обаче
не дивно на-Гшему роду, тако и преже было же".1^0 Эта родовая политика часто
уназывяется в летописи "путем", "честью" и "утверждением" предков. Кпячья
нередко предпринимают те или иные действия, чтобы "по-искати отець своих и дед
своих пути и своей чести" 131 Изяслав Мсти-славич посылал своих послов в
Чернигов к Владимиру и Изяславу Давидовичам с многозначительными словами. "Се
есмы путь замыслили велик, а то есть утвержение дед наших и отець наших".132
Князья "ревнуют" своим предкам, стремятся "поревновать" своим "тцам и дедам
Самое понятие "ревности" предкам переносится из ветской области и в церковную
"Ревновать" отцу своему можно !С только в воинской славе, но и в церковной.
Вдова Глеба Всесла-вича "велику имеяше любов с князем своим, к святей богородици
и к отцю Федосью, ревнугощи отцю своему Ярополку".133
В некрологических характеристиках князей гюстоянно упоминается эта родовая
политика, родовой "путь" и "пот", их "ревность" предкам. Так, например, о сыне
Владимира Мономаха, Мстиславе Великом, автор некролога говорит, что он "наследил
от1Ы сдоего пот/ 1?олодимера Мономаха великаго"/^ Князья и сами постоянно
осознают себя "Володимеровым племенем"135 или "Ольговичами", "единого деда
внуками",136 "внуками Ярославлими" или "Всеслав-лими"
Индивидуальность князя, в летописном изображении, вырисовывалась из сравнения
его с князьями его рода, которым он "ревновал"
1"^ Ипатьевская летопись, под 1175 г., стр. 404 12" Там же, под 1150 г стр 285
130 Лаврентьевская летопись, под 1139 г, стр. 307: ср. те же слова в
Ипатьевской лет писи, под 1140 г.. стр. 219
131 Ипатьевская летопись, под 1170 г., стр. 368.
132 Там же, под 1147 г, стр. 244.
133 Там же, под 1158 г, стр. 338.
134 Там же, под 1140 г, стр 217,
135 Там же, под 1195 г.. стр 461. 139 Там же, стр. 463.
Стиль чону'ментального историзма X!-X/// ив 57
в своих действиях и княжении. В некрологической характеристике брата Игоря
Святославича Новгород-Северского говорится, что он "во Олговичех всих удалее
рожаемь, и воспитаемь, и возрастом, и всею добротою и мужьственою доблестью, и
любовь имеяше ко всим".137
Отсюда возникала возможность характеристики не только одного / князя, но целой
ветви княжеского дома-характеристики положи- ч тельной или осудительной, в
зависимости от той политической ориентации, которой придерживался летописец.
Ольговичи "скори бя-хуть на пролитье крови"/38-говорит летописец по случаю
неудачной попытки примирения между Юрием Долгоруким и южными князьями. Эта
характеристика как бы смыкается по приемам своего составления с народными
характеристиками целых групп населения- новгородцев, владимирцев, курян,
рязанцев и т. д., о которых мы скажем несколько ниже. Однако в письменной
литературе ее основы другие: они в том, что, характеризуя героя своего
повествования, летописец имеет в виду не его психологию, а ею политику,
характеризует деятельность того или иною князя, его политическую линию, его
поступки, а не их психологическую подоплеку.
Характер ^человеческий выступает в творениях древнерусского книжника в_ двух
аспектах: либо как сам книжяик хотел его представить-в его авто рской""
системе", либо как мы сами можем его реконструировать по сообщаемым этим
книжником фактам - прямо и косвенно. Возможности последнего аспекта нс 01
раничены. Реконструкция эта может быть осуществлена и на основании литературных
данных, и на основании документов. Не исключена возможность привлечения данных
из области археологии, истории живописи или даже истории языка. Такова,
например, попытка Б. А. Романова в его книге "Люди и нравы древней Руси" (Л.,
1947) восстановить характеры некоторых людей XI-XIII вв.-Даниила,
Заточника.^.Вла.ди-мира Мономаха, матери Феодосия Печерского и многих других.^
охарактеризовать круг инТерШ^^льпГсициальных групп древней Руси.
-'"'Литературоведа будет интересовать по преимуществу первый аспект, историка
второй. Литературоведа будет интересовать по преимуществу литература и авторская
точка зрения, историка- реальная действительность и скрывающаяся за литературным
про137
Там ЖР, под 1196 г,, стр. 467. 139 Там же, под 1151 г., стр. 301 (то же в
Лаврентьенскои летописи, под
1152 г., стр. 333).

^ Глава 2
наведением подлинная человеческая личность. Однако, поскольку литература не
оторвана от действительности, а напротив, тесно с ней связана, зависит от нее,
грани между первым и вторым аспектами нс так уж велики. Ььтло бы неправильно
игнорировать в литературоведении атот второй, "исторический", аспект. Между
литературным стереотипом в изображении человека и стихийно проникающими в
письменное произведение фактами реальной жизни, рисующими совсем иные, жизненно
реальные характеры людей, лежало множество градаций. Летописец или_автор
исторической повести нередко более или менее "сознательно^ отклонялся ад
.идеалов феодального кддсса, от трафаретных приемов характеристики людей-то
отдавая дань своим личным вкусам, то испытывая на себе .воздействие народного
творчества, то поддаваясь тем изменениям в оценке деятельности 'князей, которые
"возникали й"'сВ1Гзй с изменениями в идейных пред-"ставленник под вл'ияним
'местных" особенностей социального строя. Именно ~на Ътой^гратги официального и
неофициального рождались все отступления от господствующего трафарета, возникало
то качественно новое, что, постепенно накапливаясь, двигало литературное
развитие к яовмм методам изображения действительности.
Чем прочнее стоял писатель XI-XIII вв. на идеальных позициях феодального класса,
тем прочнее вводил в его произведение стереотип в изображении человека, ,тем
консервативнее был он в своих идейных и художественных позициях. Но стоило
писателю отступить от этих позиции", дав волю сроим личным впечатлениям,
неизменно отражающим какие-то особенности в его социальной позиции, проявить
личное чувство к тому и^и иному изображаемому им лицу-и элементы (пусть
незначительные) нового, менее традиционного и более своеобразного отношения к
действительности проникали в его произведение. 1
д Впрочем, индивидуальные интересы отражаются в литературных нюртрстах лишь
случайно. Идеал поведения порождался не индивидуальными вкусами, а социальным
строем. Вот почему в различных областях Руси с различной расстановкой классовых
и внутриклассовых гил мы видим некоторые различия в обрисовке идеала княжеского
поведения. И эти различия также ведут к расшатыванию стереотипа в изображении
человеческой личности.
Характерно, например, что новгородские летописи слабо отразили образы князей.
Это и ппнптнп _Идеа\ .^у1]дргтвпр^л_ тям, где он был ^ неибходимТВ политическом
же устройстве Новгорода князь~за"нймал второстепенное место.
В новгородских летописях почти нет характеристик князей. Только об Александре
Невском и Мстиславе Ростиславиче говорится

59

Стиль -мон1?/чснгй/)('ного историзма л/-XII! дв
с какой-то особенной значительностью, позволяющей думать, ^что
новГор^дцы^ценил^щГдеятельпость или что князья эти пришлись по сердцу
новгородцам и летописцам. В сообщении Нов! ородской летописи о смерти Александра
Невского есть и краткая оценка его деятельности: "Дай, господи милостивый,
видети ему лице твое в будущий ~век, иже потрудися за Новгород и за всю Русьскую
землю".139
Плач новгородцев по Мстиславе Ростиславиче рисует идеального князя, но
идеального именно в понимании новгородцев, которое чувствуется только в
оттенках, не приобрело еще законченного пы-ражения, и понятно почему: идеал
князя входил в летописи из действительности, сами же князья, княжившие в
Новгороде, следовали своим, общерусским идеалам княжеского поведения, и только
нов- \ городцы смотрели на них несколько иначе, чем в других областях Руси.
Мстислав Ростиславич сотворил "толикую свободу новгородьцем от поганых",
освободил их от обид На все стороны оборонял он Новгород от поганых,
"поревновал" и "наследил путь" деда своего, новгородского князя Мстислава
Владимировича. Был он "крепок на рати, всегда бо тоснягаеться умрети за Рускую
землю и за хресть-яны".140 Он "подавал дерзость" воинам своими речами и от всего
сердца бился за свою отчину- Был он "любезнив на дружину, и имения не щадяшеть и
не сбирашеть злата ни сребра, но даяше Дружине своей".141 Русская земля не могла
забыть "доблести его", а черные клобуки "приголубления его".'^ В атой
характеристике лишь осторожно отобраны те черты, которые не претили новгородцам.
Образ Мстислава Ростиславича только немного повернут в их сторону. Сильнее этот
"новгородский поворот" чувствуется в Новгородской первой летописи в
характеристике другого Мстислава- Мстислава Мстиславича. Этот князь уважал
новгородские вольности, не вмешивался во внутренние дела Новгорода, был верен
святой Софии, в которой лежало тело его отца, был храбр, понимал желания
новгородцев и предоставлял им действовать по всей воле их.
Иной идеал княжеского поведения создался в верхах феодального общества Владимира
Залесского. Характеристика Всеволода Большое Гнездо под 1212 г. частично
повторяет характеристику Владимира Мономаха: "Сего имени токмо трепетаху вся
страны и по всей земли изиде слух его... и бог покаряше под нозе его вся врагы
его". Но, кроме того, этот некролог сохраняет и особенности чисто влади139
Новгородская первая летопись старшего и м\адщего извода, под 1263 г.,
Ш
стр. 84.

140 Ипатьевская летопись, под 1178 с, стр. 413. '" Там же, стр. 414. 142
Там же.
60 Глава 2
мирские. В нем подчеркнута борьба Всеволода с боярством и его судебная
деятельность: "Судя суд истинен и нелицемерен, не оби-нуяся лица сильных своих
бояр, обидящих менших и роботящих сироты и насилье творящих" !43 Во Владимире
Залесском созрел идеал сильной княжеской власти, идеал этот впоследствии был
подхвачен и развит Москвой.
В летописи, под углом зрения определенного идеала, создаются характеристики
князей, отчасти по одной системе отбираются факты, но сами факты,
непосредственно взятые из жизни, во всем их инди|видуальном
своеобразии, придают рассказу черты документальности. Этих черт в
летописном повествовании появляется тем больше, чем менее официален летописец,
чем меньше он связан задачей изобразить и истолковать события в свете
определенной политической линии. И сама характеристика князя становится менее
подчиненной идеалу, отражающему эту линию, если летописец говорит о князе лишь
попутно, не ставя себе целью дать его обобщенный портрет.
С какой бы ясностью перед нами ни выстудал стедертип в изображении человека,
было бы неправильно сводись у ^РМУ-ДГР д^сппигное искусство в изображении людей.
В летописи не1г и двух князей, и двух положений, которые были бы обрисованы с
полною одинаковостью. Феодальный идеал человека был прежде всего средством
измерения людей, их оценки с точки зрелия феодальной морали и феодальных норм
поведения
Люди, их поведение обсуждаются в основном с точки зрения того идеала, которому
они должны соответствовать по своему социальному положению Эти идеалы существуют
в литературе, в летописи, но складываются они, как мы уже указывали, в
действительности. Нормы поведения человека в феодальном обществе отнюдь не
литературного, а конкретно-жизненного происхождения. В литературу эти идеалы
поведения пришли из жизни. Этим идеалам стремятся следовать сами люди. Однако
литература подчиняется им далеко не в такой мере, как люди Так, например,
Владимир Мономах подчи нял идеалу княжеского поведения всю свою деятельность.
Описывая свою жизнь-свои "пути" и "ловы", он создавал не литературный идеал,
ажизненный. Он стремился создать о себе определенную сл^вуд^молву.~Это^ст ремлен
ие он, конечно, осуществлял в жизни Тггораздо большей мере, чем в своих
сочинениях. Этот идеал заставлял Мономаха отказаться от киевского стола, на
который его приглашали киевляне, а Мстислава Удалого-добровольно проститься со
своею дружиною то! да именно, когда она ему была больше всего
14Э Лайрен1ьенская летопнсь, под 1212 г., стр 437
Стиль \юнумсн1 ильного историзма XI-X/// ив 61
нужна,144 Андрея же Боголюбского - первым выезжать на стычки с врагом. Следуя
этим идеалам, литература обращала внимание вовсе не на все стороны деятельности
князей или кого-либо другого, а лишь на некоторые, особо важные для их оценки.
Зависимые авторы и летописцы стремились изобразить своего князя наиболее
соответствующим идеалу княжеского поведения.
И вс же летописец умел находить способы для изображения таких положений,
которые с какой-то ново"Й стороны показывали "и Самый идеал, и тех, кто от него
отступал. Вот ослепленного Василька Теребойльского везут в телеге в
бессознательном состоянии. В городе Звиждене попадья, приняв его за мертвого,
сняла с него окровавленную рубашку ~и~ постирала ее. Очнувшись, ^асйАько сказал:
"Чему есте сняли с мене? Да бых в той сорочке кроваве смерть приял и стал под
богомь".145 Летописец нашел, следовательно, такое нетрафаретное положение и
вложил в уста князя такие необычные слова, которые с наибольшей силой передали
ужас преступления князей, противников Василька.
^~Мы отметили выше, что в исторической литературе XI-XIII вв. говорилось- по
преимуществу о деятельности тех слоев населения, которые влияли, по
представлениям того времени, на ход исторических событий,-князей и духовенства.
Однако не только князья и духовенство из его высших слоев попадали в поле зрения
книжника. Изображая борьбу князя за свою власть, летописец волей или неволей
вынужден был говорить о боярах, ' оказывавших сопротивление своему князю.
Рассказывая о стремлении юноши Феодосия к монашеской жизни, приходилось выводить
и его мать-решительную, смелую, немного мужеподобную, с .грубым
голосом^~драчливую, всегда готовую избить сына, зако^атй его в кандалы, только
бы удержать около себя. Все эти персонажи" освещены отраженным светом. Они
выведены для отте-нения главного героя. Но и чере^ них в литературу также
стихийно проникают черты реалистичности.
^.1^РЛР^йРС^д.да^л.ю^ательность в житейской практике древней
Русрг-д"бстигала~Большой тонкости, "как об этом-свидетельствует, на пример,
письмо Владимира Мономаха к Олегу Гориславичу. Самый повод, по которому оно
написано, не обычен: Владимир Мономах пишет письмо своему врагу Олегу
Святославичу, предлагая ему примирение, после того как в сражении с войсками
Олега погиб ею
144 Новгородская первая летопись старшего и м\адшего изводов, под 1214 г.,
стр. 53.

115 Повесть временных лет, т. 1, С1р. 173.
62 Глава 2
любимый сын Изяслав. Эз^шюыда-цаписано с большим чувством достоинства, с полным
сознанием сложности образовавшейся житейской ситуации. Оно преиетголтгено
своеобразного лирического спокойствия, желания понять своего врага, чувством
бесконечной скорби о погибшем сьще. Мономах гото"в" попять" и^даже утешите
'убийцу своего любимого сына. При этом письмо старчески мудро и спокойно.
"Поучение" Владимира Мономаха поражает громадным запасом психологических
наблюдений, обнаруживает почти поэтическое отно
(шение автора к жизни. Выражение этого отношения в "Поучении" носит на себе
следы влияния народной поэзии.
Именно этот источник выражения поэтического восприятия жизни выдает образ
горлицы, тоскующей на высохшем дереве, который Мономах применил к вдове своего
сына, прося отпустить ее к нему, чтобы оплакать вмест"е с ней сына,"его свадьбу,
ее первые радости:
"А бога деля пусти' ю ко мне вборзе с первым сломь, да с нею кон- 1 чав
слезы, посажю на месте, и сядеть акы горлица на сусе древе ! желеючи. а яз
утешюся о боэе".146
Так обычная житейская практика вводит в литературу элементы |
реалистичности.
Летопись знает ряд жизненных положений, в описание которых больше всего
прояикдли черты действительности, когда летописца привлекал не только
официальный силуэт князя, но и его личная жизнь. К числу таких жизненных
положений в первую очередь отно сится кончина князя. Последние дни и часы жизни
князя летописец \ описывает подробно, придавая иногда значение всякой мелочи
Несомненно, что в таком отношения'летописца к смерти нашли свое отражение
общехристианские воззрения летописца. Однако, как бы то ни было, летописные
повествования о смерти князей-самые жианенпо-конкретные в летописи. Таково,
например, повествование о смерти Святослава Всеволодовича, где не забыты,
например, такие детали. Святослав Всеволодович, предчувствуя кончину, собирался
поклониться гробу отца своего в Кирилловском монастыре под Киевом, но не гм01,
так как поп, хранивший ключи от церкви, отлучился Передан и его разговор па
смертном ложе с женою. Святослав спрашивает "стемневшим" языком, когда будет
день святых Макавеев,-Жена огвечает: "В понедельник". Святослав же говорит своей
жене, что вряд ли доживет до этого дня; "О не дождочю ти я того^".147 В атом
разговоре нет ничего исторически значительного. Он передан летописцем потому,
что значительно было самое событие, с которым этот разювор был связан,-смерть.
1411 Там же, стр. 165. '-" Ипатьевская летопись, под 1194 г., С1р. 457.
Сги/1& монументального истори-ама X}-XIII ев. б?
Характерно также описание смерти князя Владимира Василько-вича в Волынской
летописи. Богатство, мудрость, речистость этого князя служат как бы контрастом
его смерти, наводят на мысль о бренности всего земного. Так часто бывает в
изобразительном искусстве: чтобы смерть прпидвт"'*3 """"^Лг^И^ настпяг!"^ ^ид"-
рти нужнпчтпбт"' и жиянь выглядела настоящей дппдиью. Страницы Волынской
летописи, рассказывающие о смерти Владимира Василь-ковича, натуралистически
описывают развивающуюся болезнь (рак гортани), воспроизводят предсмертные
распоряжения и переговоры. в которых принимала участие его жена-"милая Ольго".
Изумительные речи Владимира Васильковича сопровождены живыми сценами. Так,
например, Владимир Василькович посылает слугу своего "доброго, верного, именем
Рачтьшю" к брату своему Мстиславу и просит передать ему, чтобы он ничего не
давал после его смерти "сыновцу"-Юрию. Свою просьбу Владимир Василькович
подкрепил выразительным жестом: он взял из своей постели пук соломы и сказал:
"Хотя бых ти, рци, брат мой, тот вехоть соломы дал, того не давай по моемь
животе никому же".148
Иногда мысль о бренности всего земного служит летописцу по-зодом, чтобы описать
какое-нибудь из ряда вон выходящее, но не тень "официальное" событие- Так,
например, летописец приводит -лутку над бесплодными устремлениями Мстислава
Ярославича овладеть Галичем. Некто Илья Щепанович привел Мстислава Ярославича
Немого на Гадичину могилу и сказал ему: "Княже! уже еси на Га-личине могыле
поседел, тако и в Гадиче княжил еси".141 Приводит летописец и рассказ о
тщетности попыток боярина сесть на княжеский стол.150 Он подчеркивает
случайность гибели Холма от пожара, вызванного неосторожностью некоей бабы.151
Рассказывает летописец и множество других случайностей, решавших судьбу князей:
то князь пошутил и своей шуткой раскрыл заговор,152 то князь не был узнан под
чужим шлемом,153 то жизнь князя висела на волоске и была случайно спасена.154
Описывает летописец и построение города, вызванное гаданием князя по Библии.155
Самые унижения Даниила Галицкого в Орде служат как бы обоснованием для
своеобразного
1¦ Там же, под 1288 г., стр. 600
149 Там же, под 1206 г., стр 484
150 Там же, под 1211 г, стр. 489. ш Там же, под 1259 г., стр. 557. 1М Там же,
под 1230 г., стр. 508. ш Там же, под 1229 г., стр. 505,
151 Там же, под 1149 г., стр. 272 '" Там же, под 1276 г , стр. 578

64 Глава 2
исторического скептицизма летописца' "О злая честь татарьская^ Ею же отецг бе
царь в Руской земли, иже покори Половецькую землю и воева на иные страны все,
сын того ж не прия чести, то иный кто может прияти? Злобе бо их и льсти иесть
конца" 156
Несомненно, что, описывая все эти "случаи", летописец нарушал , собственную
систему изложения, усиливая ими в своем повествовании черты реальности, иногда
быта, и это в известной мере отражалось на изображении им действующих лиц.
* Нарушался литературный стереотип и в церковной литературе / XI-XIII вв в
житиях святых" в частности в Киевопечерском па-" терике и в проповедях Однако в
этой церковной литературе пси хология действующих лиц подчинена морали,
назидательному смыслу произведения Немногие психологические качества уловлены и
пре ломлены в литературном произведении только через призму христианской морали
Церковь постоянно обращала литературу к психо логической наблюдательности, но
литературу в основе своей свет скую и в частности летопись, могла затронуть
только отчасти . Наконец, стиль средневекового монументализма в изображении |
людей нарушался в литературе и под влиянием народного творче-1 ства Однако в
этом последнем случае перед нами особый стиль-- ^стиль, который мы рассмотрим в
следующей главе -
Подведем итоги В изображении людей историческая литература л7-ЛУ// вв следует
идеалам, выработанным в феодальной действительности того времени Она следует
феодальным представле !1иям о том, каким должен быть представитель тон или иной
социаль-I * ной ступени, какими должны быть сами феодальные отношения, и у \
основном сохраняет ^официальную точку зрения господствующего
класса на все~включс1емое в литературу I Интересы авторов историков
сосредоточены по преимуществу на
самых верхах феодального общества. Больше всего внимания лето ! писцы XI-XIII вв
уделяют княчьям и духовенству Первых они |л изображают в неремониальних
положениях-с позиция подданных, 7 вторых-с назидап/льностью, свойственной
представителям церкви I Система идеалов, отразившихся в исторических
произведениях XI- XIII вв., служит укреплению .феодального строя, оправданию фео
дальных отношений Они условны и схематичны
Если мы присмотримся к тому, как строится в летописи образ того или иною князя,
то должны будем прежде всего отметить, что
"в Там же под 1250 г стр 536.
Стиль монументального историзма XI-XIII ее. 65
образ каждого князя корректируется тем политическим идеалам княжеского
поведения, который был признан летописцем. Летописец не создавал никакого нового
своею идеала, а выражал те политиче-ские_идеи, которые ему полагалось выражать
как подданному или вассалу своего князя. Его писательская позиция определялась
его служебным положением, последнее же подсказывало ему и интер-пре1ацию
событий, и образ князя. Исходя из этих своих политических представлений,
летописец оценивает князей, своих современников, то хваля их и приписывая им те
качества, которые они должны были бы иметь, то отрицая в них все положительное,
как у врагов своего лагеря.
Рассматривая характеристики князей в летописи, мы легко заме тим, что_они_
сотканы не столько из психологических, сколько из
1 политических понятий Не характер князя отражен в его характеристике, а его
деятельность, его поведение, ею политическое лицо.
Летописец оценивает не психологию князя, а его поведение. При этом поведение
политическое в первую очередь. Сго интересуют поступки князя, а не их
психологическая мотивировка Хдрактери
'стика того или иного лица в летописи имеет в виду прежде всего его поведение;
внутренняя жизнь интересует летописцев ^1- XIII вв__ только постольку, поскольку
она внешне проявляется в поступках, в определенной линии поведения. Храбрость,
мужество"-- это_ прежде всего подвиги Нищелюбие, любовь к церкви, к боярам, к
дружине-это прежде всего поступки, поступки щедрости по преимуществу. Летописец
не случайно пишет о том, что князь "показал мужество свое", "много пота утере
дружиною своею за Русскую землю", "братолюбием светился" или ксла вился" своими,
делами, нагнал страх яа врагов, "прослыл" и победах и т. д. Внешний эффект^
поведения князя, "величавого на ратный чин", интересует летописца больше всего
Нет добрых качеств князя без" Их общественного признания, ибо самые эти качества
неразрывно связаны_с -ях внешними_постоянными проявлениями^. Вот почему
летописец не знает конфликта между" тем, каким на самом деле является тот или
иной князь, и тем, каким он представляется окружающим. Доброму князю сопутствует
добрая слава, дурному- дурная. Вот почему писатели XI-XIII вв. так часто и так
много говорят "о^славе князя, о его общественном признании. Вот также почему
литературный портрет князя всегда официален. Князь предстает перед читателем в
"одеянии" своих действий; О" почти не раскрывается в ^доем внутреннем содержании
Летописец никогда не
I вступает в интимное общение с героем своего повествования, не входит в
психологическое объяснение его поступков. Летописец-подданный 5 Д. С. Лихачев

66 Глава 2
и ПИШ&1-0 своем князе_как_подданный Только о враге он пишет, что он горерпжл тот
или иной поступок^ движимый злобой, завистью, жадностью или гордостью
(ассортимент психологических качеств и здесь не велик, анализ не сложен) или
побуждаемый к тому злым советчиком, послушавшись его дурного совета, дьяволом
наученный или дьяволом соблазненный
Следовательно, летописец не потому так скуд на -психологические определения, что
психология раскрыта для него^ только в самых общих своих основаХ7"а потояу, что
раскрытие психологии не входит в его задачу,-он официален, несет свои
обязанности_цисамля как своеобразную феодальную с\"жбу, пишет то, что ему
следует_писа'1ь по своему служебному положению, и сохраняет основательную
дистанцию между собой и своим патроном Писательский ^^УД не ста\ еще первой
обязанностью летописца, не придал ему хотя-є1131 внеш пей независимости
Летописец сам осознава\ себя прежде всего слугой князя 1Г не скрывая от себя,
выполнял свои до\г слуги, под чиненною или вассала
С изданный феодальным ^классом светский идеал-ооведения^фео дала был вполне
оршинален, точно разработан, и- поясвоему-дпечат--ь/ляющ Рядом с ним заметны
следы и другого идеала человеческою. поведения - идеала народного, подлинно 1
уманистического и подлинно самобытного. Однако подчиненная феодалам литература с
трудом позволяет судить о нем Изыскания фольклористов позволят очевидно, ближе
подойти к этом" идеалу
Так обстоит дело с системой, которую^ применяют ь *13обра жению людей \етописцы,
если же приглядеться к исключениям из этой системы, то в них всюду заметно
стихийное проникновение д^в литературу некоторых элементов реа\истичности,
точное следование\ / натуре, действительности, появление в литературе любовно
наблю денного и любовно переданного.
В разрушении феодальных представлений о личности только как об элементе
феодальных отношений огромная роль принадлежала, как мы уже сказали об этом
выше, народному ^гворчес_тву
Разрушению ^тому споЬобствовалсГи то обстоятельствОд^чт-Дй-те рат^ря XI-ХУГвв ,
как" это мы увидим~в дальнейшем, не знала вымышленного героя Все действующие
лица русских оршинальных произведений действительно жили, а не созданы только
художе ственным воображением Черты действительности могли поэтому особенно легко
приникать в литературу Реальные фактБГ~5иОгра-фии способствовали сохранению
реальных черт характера и препят ствовали полному подчинению изоб"ража"ем'ьтх
этщ-ф^лэльному идеалу

67

Стиль монументального историзма Х}-Х/П во.
Однако переход от стихийного проникновения в литературу действительности к
первым шагам нового, сознательного к пен отношения совершится не скоро: новое
отношение к человеческой личности станет осознаваться самими. авт.орйми_только.
с конца XVI-начала ^ХУП в. Это-время, когда в литературе появятся первые
изображен и^~эле ментов человеческого характера.157
В течение пяти столетий в русской литературе идет борьба проникающих в нее снизу
реалистических элементов с идеалистической литературной системой. Система
нарушается и вновь восстанавливается на новой основе. Неподвижная и инертная по
самой своей сути, она, тем не менее, искусственно поддерживается извне
официальной идеологией класса феодалов и его потребностями, различными на
различных этапах исторического развития. Однако реалистические элементы
проникают в литературу вс интенсивнее и, в конце концов, начинают осознаваться
как явления нового и положительного характера и в XVII в. находят себе своего
настоящего проводника- демократические слои населения. Все нарушения системы
более или менее связаны с нарушениями официальной точки зрения господ-1
ствующего класса. Следовательно, литература двигается вперед этими нарушениями.
Ее развивает, в конечном счете, народ, хотя участие народа в развитии литературы
кажется очень незначительным. внешне незаметно, с трудом определимо, скрыто под
поверхностью, на которой массивно громоздятся застывшие формы системы,
выработанной господствующим классом.
В принципах изображения человека изобразительное искусство XI-XIII вв. очень
близко литературе. Вот что пишет В. Н. Лазарев о мозаиках и фресках храма Софии
в Киеве: "В декоративном убранстве Софийского храма нет ничего случайного, здесь
не остается места для личного произвола." Вс сюжеты объединены в стройную
систему, все подчинено закону, над всем царит догма. Фигуры святых даны в
спокойных, застылых, преимущественно фронтальных позах. Композиции лишены
движения. Разворачиваясь по плоскости, они искусно подчинены ритму стен, с
которыми образуют нерасторжимое единство. Всюду господствует иконный принцип-и в
одухотворенных суровых ликах святых, и во фронтальном положении их тел, и в
статичных, легко обозримых композициях, состоящих из строго ограниченного числа
фигур. В совершенстве владея линией. мозаичисты и фрескисты храма Софии умели не
только очертить фигуру и придать силуэту внушительную монументальность; они
умели уточнить сложнейший мотив драпировки, в котором так часто
15; См. об этом в предшествующей главе5*

68 Г ла о а 2
дают о себе знать живые эллинистические отголоски, а также убедительно
обрисовать черты лица, извлекая из них совершенно особого рода выразительность.
Они преувеличивают размер глаз, удлиняют нос, несколько вытягивают лицо. Тем
самым они достигают большей одухотворенности. С тонким проникновением
характеризуют они мужа -бодрого", -дерзкого", -ратного" и -красного лицом"; это
мужи -брани" и иХраборствущие" Но еще лучше им удаются характеристики стариков,
убеленных сединой; это -мужи думающие" и -мужи совета", -старейшие", -добрые" и
-честные" (т. е. почтенные). .. Варьируя линейный ритм, используя то плавные
параболы, то острые углы, то мягкие извивы, художники добиваются богатейших
психологических эффектов. Но в этих индивидуализированных образах нет ничею
личною. Они выступают носителями сверхличных чувств Вот почему эти святители,
при всей их портретности, воспринимаются не как живые люди, а как отвлеченные
идеальные йарактеры, воплощающие различные психологические оттенки, сознательно
взятые художником в неподвижном, изолированном состоянии".158
Подытоживая развитие русского изобразительного искусства в XI-XII вв., М. В.
Алпатов пишет: "В русском искусстве образ человека, или, точнее, очеловеченного
божества, приобретает на протяжении XI-XII веков все большее, небывалое ранее
значение-Это было бесспорным достижением и вместе с тем условием дальнейшего
раэвшия искусства. Но образ человека в искусстве, как и все искусство в целом,
нередко служил средством прославления личности самовластного государя Недаром на
многих памятниках искусства XII века лежит отпечаток княжеской роскоши и
великолепия, и этим оно производило сильное впечатление на современников.
Недаром и красота в искусстве в то время нередко еще подменялась роскошью и
богатством. Непременной принадлежностью икон и миниатюр того времени был
золотой фон и золотые контуры, и блеск и мерцание золота ценились больше всех
красок Летописец ставит в особую заслугу Андрею, что он украсил владимирский
собор -драшм каменьем без числа". Он восхищается тем, что князь позолотил главы
собора, украсил его двери золотом, -устроил" золотые и серебряные паникадила,
поставил амвон из золота и подарил в собор сосуды из чистого золота и -порты,
шитые золотом". По выражению летописца, в Боголюбове золото слепило глаза. В XII
веке возникли такие торжественные памятники, как собор Юрьева монастыря и
1ЕВ Исюрия русского т-кусстна. Под ред. И. Э. Грабаря, В. С, Кеменова и В. Н.
Л^рсва. т. I, М- 1953, С1р. 174-177.

69

Стиль монументального истории "ла XI-Х/П ев
Ярославская оранта. Но величественное в искусстве обычно попп малось в то время
как нечто стоящее над реальным миром. -Сия же небом подобная церковь",-говорит
автор того времени об одном здании Величие противопоставлялось скромной
повседневности. В искусстве того времени было много торжественности и суровости,
но ему обычно не хватало мягкости и теплоты, которые способны были его
приблизить к человеку. Должно было пройти много лет^ должны были произойти
глубокие изменения в условиях жизни русского народа, прежде чем русское
искусство могло разрешить те задачи, которые были ему не под силу в XI-XII
веках".150
Отдельные проникновения нового яачала в изображение человека отмечаются
искусствоведами уже и для XII, и для XIII вв.
159 М В. Алпатов Всеобщая история искусств, т. III М., 1955, стр 118-119.
Г л ав а 3 ЭПИЧЕСКИЙ СТИЛЬ XI-XIII вв.
Расцвет монументального стиля в изображении людей падает на XII-XIII вв. К XI в.
относится формирование этого стиля. В изображении человека .здесь еще сильно
сказывается воздействие фольклора, которое впоследствии^ д XII и XIII вв.-
проявляется лишь эпизодически, в произведениях, близких народному творчеству.
Судить о народном творчестве XI и предшествующих веков мы можем только по его
остаткам в письменности. Реконструировать народное творчество по записям более
позднего времени (XVII- XX вв.) вряд ли возможно: народное творчество
развивается так же, как и литература. Представления об исконной неподвижности
народной поэзии давно ушли в прошлое. Только современные самим произведениям
народного творчества их отражения в письменности дают нам возможность более или
менее твердо судить о том, какими они были.
В задачу настоящей 1лавы не входит реконструировать древне-киевский фольклор -
это выполнено мною в другой работе.1 Упомяну только, что Повесть временных
лет, особенно в своей начальной части, заключает в себе немалое чяелсг обломков
отдельных сюжетов, заимствованных из народных преданий, рассказов, истори'
Главы: "Народное поэтическое творчество времени расцвета древнерусского
раи1[ефеида\ьного государства (X-XI вв.)" и "Народное поэтическое творчество в
годы феодальной раздробленности Руси-до татаро-мопго\ьского нашествия (XIIначало
XIII вв.)" в кн.: "Русское народное поэтическое творчество", т, I. М.-Л.,
1953. Отмечу попутно, чго присваиваемое мне В. В. Виноградовым в его "1й'1ье
"Реализм и развитие русского литературного языка* ("Вопросы литера-1"ры", 1957,
¦ 9, стр 17) "прямолинейное" и "предвзятое" приписывание (или предписывание)
реализма некоторым видам народного творчес1Ва никогда, ни и &1н1 (лацлч, ни в
друшх случаях, прямо или косвенно мною не производилось. -~"\'я мысль мне чужда.

Эпич^аии стиль X/-Х1!1 ев 71
ческих песен, возможно былин, плачей и т д. Древнейшая русская история"
восстанавливалась летописцами по преимуществу на основании народных преданий,
чпоса, дружинных песен. И вот замеча-тедййе; что из" про из веден ни народного
творчества летописцы заимствовали не только исторические факты, но и самые
образы их героев.
Народное творчество XI-XIII вв. не подчинено интересам с одного господствующего
-класса, поэтому адееь в изображении лю- ' дей гораздо больше индивидуальных
черт. Герой народного эпоса- ^ это человек богатырского подвига Подв'йг этот и
накладывает на ' него отчетливый отпечаток индивидуальности. Герой блещет умомсвоим
собственным^ "так же как и силой, выдержкой, храбростью- также его
собственными. Он совершает подвиг не по своему положению, не потому, что у него
безмерно богато его княжество, сильна дружина, верны вассалы, а потому^ что он
либо хитерл. либо умен, либо хоаб.о. .ила.. ги ^ рн - -
Прусской литературе XI-XIII вв этот эпический стиль в изображении человека
сказывается там, где события записываются по следам народного эпоса, там, где
образ человека не создается и самой литературе, а только переносится в нее из
фольклора
Вот действующие лица русской литературы XI-XIII вв , изображение которых отчасти
подчиняется этому стилю- Вещий Олег, ходивший походом на Царьград и взявший ею
хитростью, поставив свои корабли на колеса и подступивший к стенам юрода под.
полными парусами; княгиня Ольга-хитрая и мудрая, мстившая за убийсхво своею
мужа древлянам, устраивая им разньте ловушки; князь Святое \ав-военный вождь,
деливший В1.е невзгоды со своею дружиною, суровый и прямодушный, всегда
предупреждавший своих врагов о том, что он на них идет; юноша кожемяка, скромный
по внешнему виду, младший сын семьи, но храбро победивший в единоборстве
печенежского бо1ать1ря, против которого" никто не" решался выступить; княчь
Всеслав Полоцкий "Слова о полку Игоревен, перебе1авший по ночам, подобно волку,
"с необычайной быстротой широкйе-пространства^_^". др-"
Так же, как и в монументальном стиле XI-XIII вв . внутренние переживания героя
не от^а^кеньмз эпическом стиле; отражены главным о6разом~"его поступки, но
поступки эти, в отличие от последующего времени, приподняты, возвышены-это
деяния, подвит. Связь образа героя с приписываемым ему подвигом гораздо сильнее,
чем связь героя и его поступков в обычных летописных рассказах Здесь образ героя
неотделим от совершенного им исторического подвига, -запечатлевшеюся в памяти
парода
73 Глава 3
Если в последующее время, в XII-XIII вв., действия князей, слившись в единый
поток, превращались в жизнь князя или в последовательную историю его княжества,
всей Руси, то деяния геройТ русского эпоса еще не составляют его биографии, зато
составляют его яркую характеристику, его индивидуальную особенность. Поход Олега
на Ц^рьград в гораздо большей степени слит с~об"разом Олега, чем многочисленные
военные действия какого-нибудь Изяслава Мстиславича или Мстислава Иэяславича.
Ольга-это ее месть древлянам и хитрость, которой она "переклюкала" византийского
императора. Святослав-это его прямота, товарищество с дружиной и далекие походы.
Язычник Владимир-его взятие Корсуни, его пиры и полное язвительности испытание
вер.
Если мы сравним краткие характеристики этих князей в начальной части Повести
временных лет с характеристиками князей в летописи последующего периода, то
заметим существенное различие: первые отчетливо связаны с их деяниями, вторыенесколько
неожиданны, в них отмечаются такие качества, которые иногда в
поступках князей вовсе не отразились.
Рассказ о походе Олега на Царьград заканчивается признанием его "вещими: "И
приде Олег к Киеву, неся злато, и паволоки, и овощи, и вина, и всякое узорочье.
И прозваша Олга-вещий: бяху бо людие погани и невеигласи".2 Рассказ о походах
Святослава начинается с его характеристики: "Князю Святославу възрастъшю и
възмужавшю, нача вой совокупляти многи и храбры, и легъко ходя. аки пардусъ,
воины многи творяще. Ходя воз по собе не возяше, ни котьла, ни мяс варя, но
потонку изрезав конину ли, зверину ли или говядину на углех испек ядяше, ни
шатра имяше, но подъклад постлав и седло в головах; тако же и прочий вой его вси
бяху. И посылаше к странам, глаголя: -Хочю на вы ити". И иде на Оку реку и па
Волгу. . ,"3
Связь характеристик героев с их деяниями в обоих случаях самая непосредственная.
Иное. допустим, в некрологической характеристике Всеволода Ярославича: "Сии бо
благоверный князь Всеволод бе издетьска боголюбив, любя правду, набдя убогыя,
въздая честь епископом н презвутером, излиха же любяше черноризци и по-даяше
требованье им. Бе же и сам въздержася от пьянства и от похоти.. ."4 И т. д.
Ничто в этой характеристике не вытекает из Приводимых о нем в летописи фактов.

Характеристика Всеволода
3 Тлм же, стр. 464
Там же, стр. 142.
э Повесть временные лет, т I. М,-Л., 1950, стр. 25 э Тлм же, стр. 46.
Эпический стиль X/-X/// вй. 73'
Ярославича выполняет здесь чисто этикетную функцию: это условное надгробное
слово, отмечающее его христианские качества в момент, когда об этих христианских
качествах и необходимо было вспомнить.
Следовательно, еще отличие эпического стиля в изображении людей от
господствующего средневекового монументалнзма заключается в том, что
мн^эголикость героя, выступающего каждый раз в новом,_дйдобающ,ем его обличии^в
эпическом стиле отсутствует:
здесь герои^_Т°СНо-свдзаа.с_одним или несколькими своими_подвигамч,
характеристика его едина, неизменна, прикреплена^кТерою. Характеристика героя —
как'''5ы_°Сд.,герб^дца-.дратка ^^1еоЬыда'ино ^выразительна^ как щит Вещего Олега
на вратах Царьграда.
В целом эпический стиль в изображении людей стадиально предшествует
монументальному, как предшествует устное творчество народа письменности. Но с
появлением письменности устное творчество не исчезает; также не исчезает и
воздействие на литературу этого эпического стиля в изображении героев. Оно
проявляется в тех произведениях, которые связаны с устным народным творчеством.
В самом деле, кое-что вс же в обрисовке действующих лиц летописи позволяет
предполагать родство с фольклором.
К народному творчеству, очевидно, восходят в летописи и других произведениях
литературы характеристики действующих лиц-пв-их каком-либо" Одному крупному
деянию. Так охарактеризован, например, в Киево-Печерском патерике князь Африкан:
"Князь Африкан, брат Якуна Слепаго, и же отбеже от элатыа луды, биася полком по
Ярославе с Лютым Мьстиславом".5
Перед нами как бы напоминание о всем известном подвиге, деянии или случае. Так
характеризуются, в частности, и некоторые из действующих лиц "Слова о полку
Игореве": "...храброму Мстиславу, иже эар-вза Редедю предг" п-ьлкы
касожьскыми?"; "...до нын^птняго Игоря, иже истягну умь кр-Ьпостию своею и
поостри сердца своего-мужествомъ, наплънився ратнаго духа, наведе своя храбрыя
плъкы на землю Полов^цькую за землю Руськую".
Замечательно, что в летописи этим способом представляются читателю многие из
знаменитых половецких ханов: ".,. Концаку, иже снесе Сулу, пешь ходя, котел нося
на плечеву";6 ". . . Севенча Боняковича. . . иже бяшеть рекл: -хощю сечи в
Золотая ворота,
я Д. Абрамович. Киево-Печерский патерик. Киев, 1931, стр. 1, в Ипатьевская
летопись. Изд. 1871 г- под 1201 г., стр. 480,
74 Глава 3
яко же и отець мой"";7 ". . Алтунопу, и же словяше мужьством".8 1 Народный
характер имеют и общие характеристики жителей какой-либо местности. Киевляне
называли новгородцев "плотниками" 9 Ростовцы, суздальцы и муромцы говорят о
владимирцах:
"... то суть наши холопи каменьници".10 Владимирцы отмечали в новгородцах их
"гордость" и Вслед за этими народными характеристиками и летописец говорит о
переяславцах, что они "дерзи суще".12
К этим же характеристикам примыкает и характеристика курян- "сведомых кметеи" в
"С\ове о полку Игореве". Все эти характеристики интересны тем, что они
передаются летописцем как всем известные, как народное мнение и как "слава" о
тех или иных жителях. Во всех них чувствуется опора на реальную народную молву.
Характеристика "курян" в "Слове о полку Июреве" по своим принципам
художественного обобщения совпадает с характеристикой "воинства рязанского" в
"Повести о разорении Рязани Батыем" - тех "удальцов и резвецов" рязанских, из
которых "един бьяшеся с тысящей, а два со тмою".13 И в "Слове", и в "Повести"
перед нами характеристика воинства, в которой ни слова не говорится о феодальной
верности воинов своему княчю, но все направлено только на то, чтобы выявить
воинские добродетели бойцов-защитников родины.
Характерные явления обнаруживаются в XII XIII вв. в тех же памятниках при
создании образа народною юроя, образа защитника родины. Этот герой
гиперболизируется в своей силе и мужестве, он как бы вырастает в размерах, его
не могут одолеть враги. Однако понятие шперболы может быть здесь применено с
большими ограничениями. Впечатление гиперболы достигается тем, что на этого
героя переносятся подвит его дружины. Так, например, Всеволод Буй Тур в "Слове о
полку Игореве" прыщет на врагов стрелами, гремит о шлемы мечами харалужными, и
шлемы аварские "поскепаны" его калеными саблями.
7 Там же под 1151 г, стр 299.
8 Там же, под 1103 г, стр 184.
9 \ 1овгородская первая \етопись старшего и младшего изводов М-Л 19з0, под
1016 г, стр 15
10 Лавреитьевская летопись Полное собрание русских летописей (ПСРЛ), 1
I, вьп1 2. Л. 1926 под 1173 г стр. 374
и Там же под 1169 г, сгр 362.

12 1\"\1 же, (.1р. 360.
" П пест о Николе -Зара^ком Труды Отдела древнерусской литературы (ОДРЛ)
И11ииг"1й русской \итературы Академии наук СССР, т VII. 1949, "1р ^90-291
Эпический стиль X!-Х./И ов 75
Само собой разумеется, что Всеволод прыщет на врагов стрелами своей дружины,
сражается ее мечами и ее саблями" у самого Всеволода мог быть только один меч
или сабля. То же перенесение под-* виюв дружины на князя видим мы в "Слове" и в
других случаях. Святослав Киевский "притрепал" коварство половцев "своими
сильными плъкы и харалужными мечи"; Всеволод Суздальский может "Дон-ь шеломы
выльяти" --не одним своим шлемом, а многими, конечно, шлемами его воинов.
Так же точно создается и образ Евпатия Коловрата в "Повести о разорении Рязани
Батыем". На Евпатия переносятся подвиги его воинов и их боевые качества Он как
бы соединяет в себе черты всего русского воинства7~0н_~без милости сечет полки
Батыевы так, что татары стали "яко пияны или неистовы" тф Когда меч'и Евпатия
"притуплялись, он брал татарские мечи и сек ими. Опять-таки характерно -дто
множественное число. "., яко и мечи притупишася, и емля та тарскыа мечи и сечаша
их".1'1 Не может быть сомнения в том, что. говоря о Евпатий, автор имел в виду
не одного его, но всю его др} жину. Вот почему дальше говорится: ".. татарове
мняше, яко мертви восташа". Речь идет именно о мертвых, о мно1 их воскресших
бойцах Вот_ -почему и дальше без всякою перехода говорится о полке Евпатия. полк
Евпатия и сам Евпатий объединены Благодаря~это\1у Евпатий вырастает до
богатырских размеров' он "исполин силою", убить его удается татарам только с
помощью "тмочисленных пороков" - стенобитных машин
Смерть Евпатия ото своеобразное рождение первого богатыря врусайи"
литео^т^ре^^Мы ясно видим, как соединяет в себе образ Евпатия качества С! о
дружины. Силен не богатырь - сильно воин^ ство, которое он собой
воплощаетГХудожественное обобщение идет по пути созд5нйя собирательною образа
героя, воплощающего в себе * качества всех русских воинов. Этим _путем шло
_о^звитие образа былинного богатыоя,_ который со временем стал один, без войска
воевать за Русскую землю против 01ромной рати врагов. Путь этот пока еше не
проторенный и лишь слабо намеченный, в дальнейшем
..в-'- г _-_ - ---- — --
приведет к литературным обобщениям нового, более совершенною характера. Этот
путь, как мы ясно видели и в других случаях, был связан с нарушением
узкоклассового, феодального литературного стереотипа в изображении людей
Эти нарушения были особенно часты в изображении женщины Женщина не занимала
обычно своею места в иерархической лест14
Там же, стр. 293
11 Там же
1В Там же, стр 294
76 Глава 3
нице феодальных отношений Княгиней, княжной, боярьшей, боярышней или купчихой
она была по мужу или отцу. И это вносило ослаб -ление в определенность ее
классовой характеристики.
Произведения древней русской литературы отразили немногие черты характера
женщины древней Руси. В больших государственных заботах древнерусским писателям
нечасто приходилось обращать свой взор к дочерям, женам и матерям героев русской
истории. Однако краткие и немногие строки русских светских произведений почти
всегда с сочувствием и уважением пишут о женщинах. "Злая жена", столь типичная
для аскетической церковной литературы, - редкий гость в произведениях литературы
светской' в летописи, в повестях воинских, посольских, исторических. Да и в тех
случаях, когда она появляется в светских произведениях, как например в "Молении"
Даниила Заточника, она лишена всякой женственности' она "рогаста", "челюстаста",
"старообразна". Юные же женщины - привлекательны без исключения С какой
трогательностью пишет Владимир Мономах в письме к Олегу Святославичу о вдове
убитого Олегом своего сына Изяслава; летописец вспоминает мать юного брата
Мономаха, Ростислава, безвременно погибшего в Стугне, Мать Ростислава оплакивала
его в Киеве, и летописец сочувствует ее горю. "И плакася по немь мати его и вси
людье пожалиша си по немь повелику, уности его ради" 17
* Знает древнерусская литература и юроические образы русские женщин Княгиня
Мария - дочь погибшего в Орде черниговско! о князя Михаила и вдова замученного
татарами ростовского князя Василька - немало потрудилась, чтобы увековечить
память обоих По ее указанию (а может быть, и при ее непосредственном участии)
было составлено житие ее отца Михаила Черниговского и * написаны трогательные
строки о ее муже Васильке в Ростовской де тописи.18
! Повесгь временных ле'1, т. I, стр 144
18 Благодаря тому что портре! князя всегда был обращен к зрителю и написан л\я
чрнтелЯ в нем лсткч проглядывали те черты, которые б^ьшс всего были дорош именно
для -юго зрителя, который выступал в роли закалчика произведения В (.воде
ростпш-кип княгини Мярий и ^аракюрнстикс ее п кгипюю м"жа- ростовского князя
Василька Константиновича-ясно ощущается не только пи-\вала, но и выражение
горести у1ра-1Ь1 "Ье же Василко л*1ц"-м красен, очима светел и грочеи, х"р'-бр
паче мерь! на ловех, '-ердцсм!) легок, до б -яр ласков никто же бо от бояр, кто
ему служил и хлеб его ел, и чашю пил, и дары ичал,-тот нкка Ко ж у иного кия^я
можашс быти ча любовь ею, нзлншс л"е слугы свои люб-\яше. Мужьство ж? и ум в н"-
м живяше, правда Же и инина с ьим ходяста Ь1 6о всему \ытр и гораздо умея и п'-
ссдс в доброде! ьС1йи на отни столе и дедни" (Лаирешы.вская летопись, под 1237
г, стр 467) Этот лирический пэртрет, в котором Внешним чертам княэя придано
тазюс большое значение, может сравниться,

Эпический стиль X/-X!!! ев 77
Трслателен и прекрасен в аПовести о разорении Рязани Батыем" образ жены
рязанскою князя Федора - Евпраксни Ее муж пожертвовал жизнью, защищая в стане
Батыя ее честь Услышав о смерти мужа, Евпраксия "абие ринуся из превысокого
храма своего с сыном своим со князем Иваном на среду земли, и заразися до
смерти" !!?
Скупая во всем, что касается личных чувств своих действующих лиц, русская
летопись отмечает все же, что суздальскому князю Всеволоду Большое Гнездо было
"жаль" своей "милой дочери" Всрхо-славы.20 Всеволод дал "по ней многое
множьство, бес числа зла га и серебра", богато одарил сватов и, отпустив се с
великою честью, при вожал ее до трех станов. "И плакася по ней отець и мати.
занеже бе мила има и млада".21 Не забыта летописцем и та безвестная женщина,
которая, приняв ослепленного князя Василька Ростиславича Тере-бовольского ча
умершего, оплакала его и выстирала его окровавленную рубашку
Описывая смерть волынского князя Владимира Васильковича, летописец не преминул
упомянуть о любви его к жене - "милой 0\ьге" Это была четвертая дочь брянского
князя Романа, но была она ему "всих милее". Роман отдал "милую свою дочерь"Е2 за
Владимира Васильковича, "посла с нею сына своего старейшего Михаила и бояр
много" 23 Впоследствии ее навещает брат ее Олег.24 С ее помощью на смертном одре
Владимир Василькович улаживает свои юсударствен ные дела, причем называет ее
"княгини моа мила Олго". Владимир и Ольга были бездетны. Предсмертные заботы
Владимира направлены на то, чтобы устроить судьбу ее и их приемной дочери -
Изяславы, "иже мнловах ю аки свою дщерь родимую^.25 Владимир Василькович
тол1||,д с портретом волынского князя Владимира Васильковича, соста ванным
волынским летописцем, также особенно внимательным к судьбам ял ?пы &того князя -
"мн\ои" Олыи Волынский и ростовский летописцы -оба писали для вдов своих княчей,
оба ь каьип-то мере отрачили ич чувства "Сии же б^аговер нын ы-язь Володимерь -
пишет эолынский \стописец -воэрас'юмь бе высок плс чима ве\икь, лицемь красен,
волосы имея жел-ш кудрявы, бороду пржын рукы же имея красны и но1Ы, ршь же
бяшеть в иемь ТОУЕК-ТВ и устна исполняя дебгна, глаголашс ясно от книг, заке
бькль филссг-ф в^лик, и лочець хигр хоробр, кроток смирен, незлобив, правдив, не
мьздоимсць, не лжив 1а~1 ьбы ненавидяще, пичья же не пи от вздраста ев его
Любовь же имеяпэе ко вСИм сыче же и ко братьи своей, в" хрестьном же целованьи
стояше со всею правдою истиньною, нелицемерною" (Ипа1Б некая летописи, под 1289
I , сгр 605)
1В Труды ОДРЛ, г VII, стр 289
20 Ипатьевская летопись, под 1187 г, стр 443
в1 Там же
22 Там же, под 1264 г, стр 569.
23 Там же.
Е4 Там же, под 1274 г., стр 577
э5 Там же, под 1287 г, стр 595
78 Г л а в а 3
разрешает своей жене поступить после его смерти, как ей вздумается-жить так или
идти в черницы: "Мне не воставши смотрить, что кто иметь чинити по моемь
животе",211-говорит он.
" Нежный, задумчивый облик женщины-матери донесли до нас и произведения русской
живописи XII в. В пих воплощена забота женщины, ее любовь к умершему сыну.
Сохранился рассказ о том, какое впечатление у зрителей оставляли ^ти
произведения. Гордый князь Андрей Юрьевич Боголюб-ский, никогда ни перед кем не
склонявший головы, смелый воин, всегда первым бросавшийся в битве на врагов, был
поражен изображением Владимирской богоматери. "Сказание о чудесах Владимирской
иконы" говорит о том глубоком впечатлении, которое произвела на Андрея
Боюлюбского икона Владимирской богоматери. Увидев ее впервые, он пал перед нею
на колени - "припаде на земли"27 Впоследствии все свои победы над врагами сам он
и его летописец приписывали помощи этой иконы,
Во всех этих немногих упоминаниях женщина неизменно выступает в обаянии нежной
заботливости, проникновенного понимания . государственных тревог своих мужей и
братьев. Дочь, мать или жена-она веет да поможет своему отцу, сыну или мужу.
скорбит о нем, оплакивает его после смерти и никогда нс склоняе! ею при жизни к
трусости или самосохранению ценой позора. Смерть в бою с врагами она
воспринимает как должное и оплакивает своих сыновей, мужей или отцов без тени
упрека, без следа недовольства, как воинов н патриогов, выполнивших свой долг,
не ужасаясь и не осуждая их поведения, а с тихою ласкою и с похвалой их
мужеству, их доблести. Любовь к мужу, отцу или сыну не притупляет их любви к
родине, ненависти к врагам, уверенности в правоте дела любимого человека.
Русские женщины "Слова о полку Игореве" воплощают в себе те же черты, которые
хо1Я и скудно, но достаточно отчетливо донесли до нас летописи и воинские
повести XII-XIII вв. Мы можем с уве-рснносэью представить себе идеал женщины
древней Руси XII- XIII вв., который будет одинаков и в летописи, и в воинских
повестях, и в "Слове о полку Игореве"; только в "Слове о полку Игореве" образ
скромной, заботливой, верной и любящей женщины, достойной жены своего героямужа,
вьютупает с еще большей отчетливостью
21" ТАМ же. Владимир говорит об Ичяславе' *;Бог йо не дал ми своих родити, за
мин 1рсхь1. ни си ми бькль аки от свосс княгине рожсна, взял бо семь ю 01 Сиоее
матери н Пеленах и воскирмил" ("-Ер. 593).

37 Сказание и ч"дс(.ах Владимирской иконы божьей матери. Под ред. В. О. Ключеоскою.
Общество любтелей древней письменности, вып. XXX, 1878, стр. 30.
Эпический стиль X/- ХП1 ев ^9'
и большим обаянием. Идеал женщины XII-XIII вв. заключает в себе мало классовых
черт. Класс феодалов не выработал собствен ного идеала женщины, резко отличного
от народного. Женщина и в среде феодалов была предана своим заботам жены,
матери, вдовы. дочери- Большие государственные обязанности не бьш! ее уделом . И
именно это способствовало сближению женских образов - фео- \ дальних и народных.
Вот почему и княгиня Р'.фросипья Ярославне! в "Слове о полку Игоревен
представлена в образе лирический, песенной русской женщины -Ярославны.
Эпический стиль в изображении людей ни разу не охватывает ли-" тературное
произведение нолнос1ью. Даже в "Слове о полку Июрсвс" этот эпический стиль
соединен со стилем средневековою монумента-л'изма. Как мы уже видели, элементы
аническоЕ о стиля явственно ощущаются только в начальной части Повести временных
лет, впоследствии - в образах женщин. Он сказывается в Ипатьевской ле-то1шси
(характеристика Романа Талицкого), в "Слове о погибели Русской земли", в Житии
Александра Невского (в характеристике шести храбрецов Александра Невского), в
"Повести о разорении Рязани Батыем" и в некоторых других произведениях. Такая
эпизодичность в проявлениях этого стиля вполне понятна: стиль этот в основном
выразился только в устном народном творчестве, а в личсратуре он отражался время
от времени под воздействием последнего. Поскольку же устное народное творчество
Киевского периода известно нам в скудных остатках среди произведений письменных,
многие особенности этого стиля остаются для нас все же не ясными.
В изобразительном искусстве эпический стиль почти не отразился.. Э-ю и попятно:
изобразительное искусство было юраздо более "дорогим", чем литература, но и в
изобразительное искусство все же проникали отдельные элементы эпического стиля
через непосредственных выполнителей воли' заказчиков-феодалов. Вот что пишет по
Г)ТОМУ поводу М. В. Алпатов: "До нас не дошли искуссгво, которое создавалось в
Киеве народом для себя. Смердам приходилось жить в курных избах полуэемляиочною
типа. Но они слагали песни и героях. голос протеста простого люда звучал в
городах на вече. У люден труда были свои идеалы жизни и свои попятил красоты.
Руками этих людей создавались киевские здания с их пышным убранством. Вот почему
и во мноих великокняжеских памятниках чувствуются отголоски народных
художественных представлений".2^
М В- Алпатов. Всеобщая история н".кусс1в, г. III. М., 1955, стр. 60-61 ,
^-*-у"^-------------^^^-
Г л а в а 4
ЭКСПРЕССИВНО-ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ СТИЛЬ КОНЦА XIV-XV в.
Первоначально, в XI-XIII вв., в центре внимания русской литературы стояли
поступки человека, - именно они описывались и оценивались писателями. Эти
поступки рассматривались главным образом с точки зрения того официального
положения, которое занимал человек на лестнице феодальных отношений. Характер
человека, как мы уже отмечали, был "открыт" в литературе лишь в начале XVII в. в
силу резкого обострения классовой и внутриклассовой борьбы и накопившегося
социального опыта на определенной стадии развития феодализма. Однако раньше, чем
был открыт характер человека, была открыта психологическая жизнь человека.
Психологические побуждения и переживания, сложное разнообразие че\овече-ских
чувств, дурных и хороших, сильных, экспрессивно выраженных, повышенных в своих
проявлениях, стали заполнять собою литературные произведения примерно с конца
XIV в. и с особой отчетливостью проявились в произведениях Епифания Премудрого.
Для каждой эпохи и для каждого стиля существуют в литературе жанры, в которых
эпоха и ее стиль отражаются наиболее ярко. Для конца XIV-начала XV в. таким
самым "типическим" жанром явились жития срятых.^_В этом жанре отчетливее всего
прояви^ лись черты нового в изображении человека и свойственная своему времени
ограниченность.
Самое характерное и самое значительное явление в изображении человека в конце
XIV-начале XV в. - это своеобразный "абстра^ьд!-
Экспрессивно-эмоциональный стиль Конца Х/17-У-У а й1
ный психологизм". Если в литературе XII-XIII вв , как мы уже видели в свое
время, изображались по преимуществу поступки людей и эти поступки
характеризовались с точки зрения норм феодального поведения, то теперь в центре
внимания писателей конца XIV-на чала XV в оказались отдельные психологические
состояния человека, его чувства, эмоциональные отклики на события внешнего мира
Но эти чувства, отдельные состояния человеческой души не объединяются еще в
характеры. Проявления психологии не складываются в психологию Связующее,
объединяющее начало-характер человека - еще не открыто Индивидуальность человека
по-прежнему ограничена прямолинейным отнесением ее в одну из двух категорий -
добрых или злых, положительных или отрицательных Психологиче ские состояния как
бы "освобождены" от характера. Они могут поэтому меняться с необычайной
быстротой, достигать невероятных размеров Человек может становиться из доброго
злым, при этом происходит мгновенная смена душевных состояний
Новое понимание человека стоит в непосредствежюй-евяаи с влия-ниемцедковной
идеологии.* особенно- сильно сказавшимся во всех литературных жанрах именно
этого периодаСогласно
ортодоксальным взглядам церкви человек обладает свободой воли, он
обладает свободой выбора между добром и злом Выбрав добро, он может
последовательно идти по пути добра и достичь святости; выбрав зло-пойти по пути
(тоже последовательно) зла Каждый человек может решительно изменить свой путь
Правда, последовательный праведник, вкусив истины, грешником не сгановится, но
грешник на любой ступени своего падения может покаяться и стать сразу же
праведником Примерами таких превращений полна церковная литература XIV-XV вв. -
превращений полных, не знающих компромиссов~[Раз все зависит от решения человека
выбрать добро или зло, - он до конца последователен в этом. Он либо до конца
свят, либо до конца зол В первом случае он свят до полной абстрактности, во
втором-всегда может резко измениться, стать добрым. Вот почему в литературе
этого времени нет характера Характер-это нечто более или менее устойчивое в
человеке; характер может развиваться, изменяться, но он не может "превращаться^
только в зависимости от решения человека. "Превращения" же и Чрезвычайная
неустойчивость психологических состояний - характер ная черта житийной
литературы эюго времени Все психологические состояния, которыми так щедро
наделяет человека житийная литера Тура конца ХТУ-XV в , - это только внешние
наслоения на основ ной, несложной внутренней сущности человека, доброй или злой,
определяемой решением самого человека встать на тот или иной путь.

6 Д С Лихачев
82 Глава 4
Все психологические состояния-это как бы одежда которая может быть сброшена или
принята на себя В "Житци^ Сте^^1а'~в^е"жители Перми .ведут себя диаметрально
противоположным образом до кре щения и после пего Их психологические состояния и
до и пос\-кре 'щения описаны ре.жо различными чертами, они обуреваемы совершенно
противоположными чувствами При этом автора Жития Стефана Пермского отнюдь не
смущает то обстоятельство что такая перемена произошла в целом народе и
произошла без вс_яких про медлсний Прямолинейность характеристики -объясняется
.здесь ее несложностью, все зависит здесь от оттого актя к решения до креш,е ния
Пермь описана целиком отрицательными чертами^ после цели венгТюложитльными
Загадочным с психологической ^натпеи) точки зрения остается только сам акт
крещения как решили они креститься Заслуга здесь приписывается и Стефану
Пермскому^ и самим жите лям 11ермской земли", но в конечном счете ато
несомненное "чудо Вот почему чудо в житийной, христианской литературе-сюжетная
необход+ндсСТТ] д^удо'VI заменяется психологическая мотивировка Только чудо
вносит движение и развитие в биографию святого"^ дна свобода выбора между добром
и злом определить развитие личности еще не может
Победа Стефана над ядычникачи-победа прежде всего психо логическая Злые и
нетерпимые язычники обращаются в кротких и послушных последователей Стефана Они
"восхотели " креститься, - в сласть" послушали его проповедь "с радостдюа^рандмают
его слова Описание нового психологическою состояния язычников и ра
дости Стефана занимает несколько листов жития последнего
Психологические "превращения" язычников потому и возможны, что у них нет никакой
индивидуальной психологии никаких'постоянных качеств характера "Они потому злы,
нетерпимы,, похому так- аро стно нападакггнаСтефана гонят его, питают к нему
ненависть, что они язычники Катт только они крестятся, сердца их наполняются ве
селием они с умиленпсТГслушают того же Стефана
"Перед нами проходит калейдоскоп различных психических состоя ний, различных
душевных движений, страстей чувств всегда силь ных до чрезмерности никогда не
останавливающихся на полпути, всегда доведенных до наиболее резкого выражения И
это возможно отчасти потому что психология всех действующих лиц выражена очень
неясно Авторы описывают психические состояния, игнорируч психоло! ию человека в
целом, его характер Чувства как бы живут вне людей, но чато проникают все их
действия, смешиваются с чув ствами автора, который постоянно стремится их
выразить, придать эмоциональность своему повествованию
Экспрсссивно-^моциональньШ стиль кониа Х!У-XV а, йЗ
Если в XII-XIII вв изображения людей статичны и монументальны^ напоминают собой
геральдические фигуры, взяты как бы в их "вечном" смысле, то в житийной
литературе конца XIV-начала" XV в, вес движется, все меняется, объято эмоциями
до предела обострено^полно Ткспрессйи - ~ -"
Авторы конца ХТУ-XV в как бы впервые заглянули во вну тренний мир своих героев,
и внутренний свет их эмоции как бы осле пил их, они не различают полутонов, не
способны улавливать соотношение переживаний. Писатель впервые видит внутренний
мир чело века, но он видит его пока еще "младенческим глазом", для когорого
раскрыты краски, вся яркая пестрота огромного мира, но для кото рою эти краски
еще не объединены в предметы, в объективно существующие реалии.
С увлечением неофитов писатели этого времени живописуют слож ные переживания
личности. Пораженные величием того, что они увидели, они пишут о своем бессилии
выразить всю святость подвигов своего героя Описать величие деянии святого так
же невозможно. утверждает Пахомии Серб. как нельзя измерить широту земли и
глубину моря, сосчитать звезды на небесной высоте или исчерпать вечно текущий
источник, непрерывно пополняемый из земли ' Писатель сравнивает себя с
водолазом, ищущим жемчуг на дне морском 2
Тема неизреченности, невыразимости божественной премуд рости- обычная, тема в
устах писателей конца XIV-начала XV" в "Временное" и конкретное слово бессильно
выразить "вечные" и а6 страктные истины, вскрыть непреходящий смысЛ~сТ)"БП'ий"
ТТисатели жалуются на свою грубость, "худость", невозможность достойно по
хвалить святого. Епифаний пишет, обращаясь к Стефану ". . .тем же похвалити тя
гряду, но не умею, елика бо изрицаю, и та суть словеса скудна, худа бо, по
истине худа и грубости полна; но обаче приими сиа, отче честнейший, яко отець
немованиа от уст детищу пемующу" и т д 3
Авторы как бы не мо1ут удержаться от выражения нахлынувших на них чувств Описав
погребение Дмитрия Донского, составитель "Слова о житии и о преставлении
великого князя Дмитрия Ивано вича, царя русьского" патетически восклицает- "О
страшно чюдо
1 В. Яблонский Пахомии Серб и его агиографические писания СПб ,
1908, стр. 232
я Пахомии Серб в похвале Варлааму Хутюжскому (там же стр. 253) л Житие ев
Стефана, епископа Пермскою написанное Епифанием Премудрым
СПб 1897, стр 102 Примеры аналогичньи высказывании у Пахомия Серба см
в указанной работе В Яблонского (стр 232)
б*

84 Глава 4
братие, и дива исполнено! О трепетное видение и ужас обдержаше! Слыши, небо, и
внуши земле! Како въспишу или како възглаголю о преставлении сего великаго
князя? От горести душа язык свя-зается, уста загражаются, гортань премолкаеть,
смысл изменяется, зрак опусневаеть, крепость изнемогаеть" 4
Бессильный выразить свои возвышенные представления,! автор стремится передать
лишь свое отношение к ним, охарактеризовать свои чувства, возбужденные жизнью
святого, извлекает из них нравоучительный смысл, учит и проповедует больше, чем
передает факты Факты в житии Стефана Пермского могли бы уместиться на одной
пятидесятой произведения; все остальное, т. е оста\ьные сорок девять частей,
посвящено взволнованным размышлениям о жизни святого.
С начала и до конца произведения автор пишет в повышенно-эмоциональном тоне, он
находится в восторге и напряжении, повествует -на самых высоких нотах, и это
создает ту эмоциональную атмосферу, которая нужна- ему для культивирования
христианских чувств, умиления перед христианскими ценностями. ..
Авторы стремятся писать "невидимо на разумных скрыжалех, сердечных", а не на
"чювственых хартиах".'-'
Невыразимость ч^вст^в, невыразимость высоты подвигов святого органически~связаны
со всей стилистикой житийных произведший- с их на! ромождением синонимов,
тавтологических и плеонастических сочетаний, неологизмов, эпитетов, с их
ритмической организацией речи, создающей впечатление бесконечности чувств Все
это призвано внушить читателю грандиозность и значительность происходящего,
создать впечатление его непередаваемости человеческим словом. Конкретные
значения стираются в этих сочетаниях и нагромождениях слов, и на первый план
выступает экспрессия и динамика Слово становится неконкретно, "невесомо". |
До крайней степени экспрессии доводятся не только психологические состояния, но
и поступки, действия, события, окружающиеся эмоциональной атмосферой Стефан
Пермский сокрушает идолов, не имеет "страхования", он сокрушает их "без боязни и
без ужасти", день и ночь, в лесах и в полях, без народа и перед народом Он бьет
идолов обухом в лоб, сокрушает их по ногам, сечет секирою, рассекает на члены,
раздробляет на поленья, крошит на "иверение", искореняет их до конца, сжигает
о1нем, испепеляет пламенем...5
4 ГЬлнос собрание русских летописей (ПСРЛ), т VI, СПб- 1853, стр. 109.
д Житие Си. Стефана, стр, 1 в Там же, стр 37.
Экспрсссивно-эмои.иональный стиль конца XIV-XV в 85Повь1шенна^_эмац1шцАЛЬыйсть
^отличает и поступки толпы_языч-ников.""^?)1^
нападает на Степана "с яр~остшб, и с гневом,^ с воп-"ДЯл^^о^убити и погубити
хотяще, ополчишася на нь единодушно, и акы ликы ставше окрест его, напрязаа
напрягоща-лукы св.од, и дело натянувше~я на него, купно стрелам смертоносным
сущим в луцех их, и прямолучными стрелами своими состреляти его жадаху, и тако
прочее смерти его предати хотяху".7 Все чувства обладают неимоверной силой.
Любовь к Кириллу Белозерскому влекла к нему Пахомия Серба, подобно железной
цепи,8 дружба Сергия Радонежского и Стефана Пермского связывает их с такою
силою, что они чувствуют приближение друг к другу на далеком расстоянии.9
Церковная богословская литература, оригинальная и переводная. дает некоторые
пояснения к тем явлениям, которые мы отметили для литературы художественной. В
сочинениях основоположников иси-хазма, Григория Синаита и Григория Паламы,
развивалась сложная система восхождения духа к божеству, учение о
самонаблюдении, имеющем целью нравственное улучшение, раскрывалась целая
лестница добродетелей. Углубляясь в себя, человек должен был победить свои
страсти и отрешиться от всего земного, в результате чего он достигал
экстатического состояния созерцания, безмолвия. В богословской литературе
встречались сложные психологические наблюдения, посвященные разбору таких
явлений, как восприятие, внимание, разум, чувство и т. д. Богословские трактаты
различали три вида внимания, три вида разума, учили о различных видах
человеческих чувств, обсуждали вопросы свободы воли и давали довольно тонкий
самоанализ,
Существенно, что эти трактаты не рассматривают человеческую психологию как
целое, не знают понятия характера. Они пишут об отдельных психологических
состояниях, чувствах и страстях, но не об их носителях. Чувства, страсти живут
как бы самостоятельной жизнью, способны к саморазвитию. Несколько позднее Нил
Сорский на основании сочинений отцов церкви (Иоанна Лествйчника, ФИАО-фея
Синаита и др.) различал пять периодов развития страсти: "при-лог", "сочетание",
"сложение", "пленение" и собственно "страсть".10
7 Там же, стр. 25.
8 В Яблонский, ук. соч., стр. 2^1.
в Житие преп. Сергия Чудотворца Сообщил архим, Леонид. СПб., 1885, стр. 115116.
10 М. С. Боровкова-Манкова. Нила Сорского предание и устав. СПб., 1912, стр. 16
и ел.
ЯГ" Глава 4
Он дал каждому и ч этих периодов подробную характеристику, основанную в
значительной мере на конкретном материале Таким образом чувства человека
рассматривались Нилом Сорским независимо от самого человека Страсти обладали у
него способностью к саморазвитию Это вс та же психология без психологии,
изучение психологических состояний самих по себе, вне единого целого, как чегото
постороннею человеку Не случайно страсти, "лукавые помыслы".

персонифицируются, сравниваются в литературе XV в. со зверями "лютый чверь
вражда", "сердиеснедивый медведь" и т д Сердце злого человека-это звериное
логово, "гнездо злобы" Ясно, "душа" человека в ^тот период-ато не та душа,
которая существовала в представлениях русских людей XI-XII вв., когда она
отождествлялась с дыханием и считалась отлетевшей от человека в каждом его
обморочном состоянии 1!
Поступки, действия человека продолжают, как и раньше, в XII- XIII вв , играть
важную роль в характеристике человека, в строении его образа Однако, в отличие
от летописных изображений людей, в житийной литературе изучаемого периода
первостепенное значение приобретает даже не сам поступок, подвш, а то отношение
к подвигу, которое выражает автор, эмоциональная характеристика подвига, всегда
повышенная, как бы преувеличенная и вместе с тем абстрактная. Преувеличиваются
самые факты, зло и добро абсолютизированы, никогда не выступают в каких-либо
частичных проявлениях. Только две краски на палитде автора - черная и белая.
Отсюда пристрастие авторов к различным преувеличениям, к
экспрессивньТмГ~эпитетам, к психологической характеристике фактов,- Весть о
смерти Стефана "страшная", "пристраивая", "пламенная", "горькая" и т. д
Если автор употребляет сравнение, он не заботится о том, чтобы оно могло быть
конкретно, зрительно воспринято. Для него важен внутренний смысл событий, а не
его внешнее сходство "По истине бо тех суть красны ногы, благовествующих
мир",13-говорит автор, не задумываясь над тем, как воспримут его читатели образ
"красивых ног" тех проповедников, которые "благовествуют мир". "Красивые ноги" -
это только абстрактная идея, но не конкретный образ.
11 См в понести об ослеплении Василька Теребовльскзго "... и испи воды,
и пступм во иь душа, и упомянут" (Повесть временных лет, т 1 М.-Л, 1950,
гтр. 173),
" Житир ев Стирана, стр. 91. 13 Там же, стр 18,
Экспрессивно, эмоциональней стиль к^нци XIV-Х^ " й?
Даже постоойка- церкви-дело конкретное и "материальное"-"Р^-зращаегсд. -в
псшшлоАический-акт. -Епифании говорит о пермской церкви Стефана: ".. . юже
въздвиже чистою _совест1Тю, юже създа г-прдшим^жрлянирш^'1^'("т^фятт, г^гТ^й^тельип,
гтрриг церкпв^ "^-РУ-ками строители, л "чистою ^авес^ию"_
и_"гордщим. желанием^. Нш и и .рук и, следовательно, становятся в первом случае
абстрактн^милнм волами во втором же реальное строительство совершается без
помощи рук "го_ряи^им жела.нйеМгГ и- "чистою совестяю". Одним ид
сред('тв"'1этого абстрагирования поступков служит сравнение их с событиями
священной истории. Епифаний Премудрый сопоставляет проповедь христианства
Стефаном Пермским среди Перми с проповедью Петра, Иоанна Богослова. Матвея,
Филиппа, Фомы, Иуды, Симона Зилота Кананитянина, Варфоломея, Андрея, Павла Одно
только перечисление стран, где было проповедано ими "слово божие", занимает 3 4
страницы рукописи Благодаря этому проповедь Стефана оказывается в ряду событий
всемирной истории, имеющих пер-, востепенное значение, но благодаря этому же она
переносится в какую-то абстрактную область общих судеб человечества и всякая
конкретность, сообщение реальных деталей оказываются почти исключенными
Изобретение пермской грамоты Стефаном обставлено учеными справками относительно
изобретателей других грамот. Здесь и в ана-л'огичных случаях писатель становится
эрудитом, начетчиком, бого-словом^- "премудрым"
--^Уиидттбяени^ терся тому или иному лицу в священном писанин становится для
автора своеобразной проблемой, когда ему нужно подобрать точную параллель. Автор
колеблется, сомневается и перечисляет всех праведников, начиная от Адама"Ангела
ли тя нареку? - спрашивает автор "Слова о житии и о преставлении
великого князя Дмитрия Ивановича",-но во плоти сущи ажелскы пожил еси. Человека
ли? но выше человечьскаго существа дело свершил есн Пер-возданна! о ли (т. е.
Адама,-/?. Л.) тя нареку? но той приим заповедь Съдетеля и преступи... Сифа ли
тя нареку^ но того премудрости ради людие богом нарицаху" "Еноху ли тя
подоблю?", "Ноя ли тя именую?", "Авраама ли тя нареку?", "Исаака ли тя
въсхвалю?", "Израиля ли тя възглаголю^", "Иосифа ли тя явлю?" и "Моисея ли тя
именую?",-автор последовательно отвергает каждое из этих уподоблений, так как
находит различия в их подвигах. Поступок, действие, деятельность и здесь служат
единственным
14 Там же, стр. 22.
''- ПСРЛ. т. VI, стр. 110.
88 Глава 4
основанием для сопоставлений. Все сравнения человека с теми или иными животными,
птицами, предметами идут по линии сравнения его деяний. Сходство внешнего облика
не интересует автора, интересует сходство действий, смысла этих действий.
Зрительный, конкретный образ человека просто отсутствует.
Волхв, освободившийся от державших его людей, сравнивается Епифанием Премудрым с
оленем, "...он же искочи от них яко елень".'6 Ясно, что образ оленя применен не
к самому волхву, но к его действию - к его бегству. Его бегство было такое же
быстрое, как и у оленя, - сходство только в этом. Дмитрий Донской - это: "высокопаривый
орел...)?, "баня мыющимся от скверны, гумно чистоте, ветр плевелы
развевая, одр трудившимся по бозе, труба спящим, воевода мирный, венець победе,
плавающим пристанище (т. е. пристань,-Д. Л.), корабль богатьству, оружие на
врагы, мечь ярости, стена нерушима, зломыслящим сеть, степень нсноколеблема,
зерцало житию... высокий ум, смиренный смысл, ветром тишина, пучина разуму",17
Этот способ характеристики человека чрезвычайно далек нашему художественному
сознанию; он целиком объясняется из художественного сознания своего времени:
индивидуальность человека абстрактна и неясна, характер человека еще не
различается, поэтому сравнивается в человеке не сам человек, а лишь его дело,
деяние, поступки, подвиги, - по ним он и судится.

Не случайно святой именуется "воином Христовым", он "подвижник", главное в нем~-
его лодднги.^^эятой, как и воин, совершает подвиги, ато и есть основное. Вот
почему С^тефан Пермский называется Епифаиием. Премудрым "мужественным
храбром",18 т. е. богатырем.
-_
Отсюда то пристальное внимание, которое уделяют агиографы действиям, поступкам.
При этом важно выявить значение действия, подчеркнуть его величие, то
впечатление, которое они произвели в народе, а не описать его конкретно. Все
детали опускаются как несущественные, а само действие оказывается
преувеличенным, преувеличен и психологический эффект его. Детали сохраняются
только те, которые способствуют этому эффекту. Отсюда обычные в литературе этого
времени нагромождения всяческих ужасов, шумные тирады действующих лиц,
различного рода шперболы. Говоря о том, как жители Перми, "яко зверие дивии",
устремились на Стефана, Епифаний
1В Житие '-и. Стсфара, стр. 57.
17 ПСРЛ, г. VI, стр 106 -Разрядка моя,-,4 -Л1Й
Житие ев, Стефана, стр 109.
Экспрессивно эмоциональный стиль конца Х!У-XV в 89
перечисляет их оружие, топоры и дреколие, отмечает, что топоры были "остры" и
что этими острыми топорами толпа, обступив Сте фана "отвсюду", хотела "ссещи
его, кличюще пкупе и пелепаа глаго люще, и бесчинный гласы испущающе иа нь, и
окруживше ею сташа окрест ею, и секырами своими възмахахуся на нь и бяху видети
его промежу ими, яко овца посреде волк" 19
Вге строится11а_крнтрастах' яростная толпа противопоставляете^ кроткому Стефану,
и чем яростнее толп5, тем 5олее кротким кажется Стефан Эффект действий
увеличивается оттого, что они^сояершаютс.я перед на родом7~прЭГ зрителях Волхв в
Житии Стефана Пеомсчогр отказывается" войти Тв""костер. испугавшись "шума
огненаго", перед всеми своими_сог)одичами. ".. народу же предстоящ^_человеком
собраным, людем зрящим-л очию леповидцем".20 ^"ТКитии Сергия Рад онежского"
младенец Сергий вопит в утробе своей матери в церкви, во время литургии при
многочисленном народе Его голос слышен по всей церкви В разыгравшемся затем
диалоге между матерью Сергия и молившимися в церкви женщинами обе стороны ведут
себя с преувеличенной чувствительностью Мать "мало не паде на зем\ю от многа
страха, и трепетом великим"21 была одержима, жены же воздыхают, бьют себя в
перси, плачут Присутствующие мужчины стоят "безмолвиемь ужасни",22
Экспрессивность действий подчеркивается длинными речами, которые "произнося т
действующие лица Эти речи должны изобразить отношение людей к событиям
и,~главное,^ их душевное состояние в связи с этими событиями. Они при этом
отнюдь не индивидуальны, лишены характерности, изображают чувства абстрактно^ с
точки_дре-ния автора, а не произносящего их лица[ Вот как, например, юворит о
своем Нежелании войти в пламень вместе со Стефаном пермский волхв ".. немощно ми
ити, не дерзаю прикоснутися огню, щажуся и блюду приближитися множеству пламени
горящу, и яко сено сьш сухое, не смею воврещися, да не яко воск тает от лица
огню, растаю, да не ополею яко воск и трава сухаа, и внезаапу сгорю огнем и
умру, и к тому не буду, и кая будеть полза в крови моей, егда сниду во нетление,
волшество мое персимеГт] ин, и будет двор мой пусг, и в погосте моем не будет
живущаго" Э-1у речь волхв произносит трижды.
111 Там же, стр. 27
20 Там же, стр 52
21 Житие преп Сергия Чудотворца, стр 11
22 Там же, стр 12
^3 Глава 4
"пометая себе, биаше челом и припадаа к ногама?" Сгефана, "обааляше вину сущу
свою, и немощь свою излагаа, суетство же и прелесть свою обличаа" 23
Прямая речь служит здесь для выражения душевною состояния действующего лица Она
насыщена в произведениях -?то! о времени цитатами ил псалмов, в ней произносятся
слова молитв, но в ней нет "речевой характеристики" действующего лица По стилю
речь действующего лица не отличается от речи автора, она так же абстрактна,
книжна, учена, пользуется теми же приемами Длиннейшие речи мо гут вкладываться в
уста толпы, язычники могут употреблять фразео \огию псалмов, эмоциональнохаотическая
риторика находит ^десь такое же применение, как и во всем
произведении в целом
Новое в изображении человека может быть отмечено не только в житиях святых. Жанр
житий только наиболее характерен для этою времени Черты нового стиля могут быть
отмечены в "Задон щине", живописующеи^обытия Куликовской битвы "буйными ело
весы". Сравнительно со "Словом о полку Игореве" "Задонщина" го раздо более
абстрагируется, апсихологизирует" действие" многие из речей, произносимыедействующими
лицами, носят условный характер, ^то не реально произнесенные речи,
как в "Слове о полку И] о реве" Усилена экспрессивность изложения. Такой
экспрессивный ха рактер носит сцена бегства татар, которые бегут, "скрегчюще
зубы своими, дерущи лица своя", и одновременно произносят длинные, явно
вымышленные речи
Особое значение в развитии представлений о человеке имеет Русский Хроно1раф -
памятник середины XV в., очень близкий по стилю (хотя и не тождественный)
русским панегирическим житиям Епнфания Премудрого, но имеющий и свои особенности
в ",вязи со своим полупереводным характером.

Русский Хронограф, как это блестяще доказано А А Шахмато вым, восходит к
Хронографу, составленному в России в 1442 г 24 Па-хомием Сербом (Логофетом).
Составитель Хронографа широко воспользовался всеми доступ ньши ему в России
материалами по всемирной истории В качестве источников для своей компиляции
составитель использовал вторую
аа Жите ев Стефана, сто 53.
'ч А А Шахматов Об&эреиие русских летописных сводов XIV-XV вв Л 1938, стр 135 и
ел
Экс.прссс-чцг.о-э.мцциональньт стиль конца ШУ-XV и. 9]
русскую редакцию Еллинского летописца,35 существование которого уже для XIV в.
было доказано А. А. Шахматовым."6 Кроме этого, составитель пользовался сербским
сборником житий, в который входили "Паралипомен" Зонарм. Житие Стефана
Лазаревича, сербская Александрия, Житие Стефана Дечанского и Житие Илариона Меглинского.
А. А. Шахматов видит источник этой части Хронографа в протографе
рукописи 6. Московской Духовной академии, .¦ 230. Из другого источника
составитель Хронографа воспользовался Житием Саввы 7 и Хроникой Манассии (А. А.
Шахматов видит последний источник в протографе списка Новгородской Софийской
библиотеки, ¦ 1497).
Как доказано А. А. Шахматовым, уже составитель первоначальной редакции Русского
Хронографа Пахомий Логофет вставил в нее статьи русского содержания,
воспользовавшись для этого русскими летописями28 и русскими историческими
повестями.
Помимо этих привлеченных материалов, Пахомий Логофет добавил ряд статей
собственного сочинения, из них главная-"Повесть об убиении Батыя".29
Как бы ни были разнородны источники Хронографа, принципы изображения в нем
человека более или менее едины.
В Хронографе исторические факты были лишь материалом для литературно
занимательного чтения, для моральных выводов. Рус2"
Сам составитель Хронографа называет Еллчнский летописец в качгстве своего
источника: рассказав о походе Олега, он прибавляет: "...сие пишет о нем а
Греческом летописце". Об Еллинском летописце второй редакции см.:
А. А. Шахматов. Древнебодгарская энциклопедия Х века. Византийский временник, т.
VII, 1900; В. М. И с т р и н. Йэ области древнерусской литературы. Журн. Мин.
кар. прссв., 1903. ¦ 10; А. А. Шахматов. Новая хронологическая дата в истории
русской литературы. Журн. Мин. нар. проев,, 1904, ¦ 1;
К. К. Истомин. Слово о немецком прельщении. Христианское чтение, 1904, -¦ II; К.
К. Истомин. Некоторые данные о протографе Еллинского летописца. Журн. Мин. нар.
проев., 1904, ¦ 7.
ай А. А. Шахматов. К вопросу о происхождении Хронографа, Сбирчик II Отд.
Академии наук, т. ЬХУ1, ¦ 8. СПб., 1899, стр. 70,
27 Как это доказано Ягичем - в Феодосиевой, а не Домснтиановской редакции (\У. )
а ў 11 в с Ь. Е!П ВеПгаа: гиг аегЫвсЬеп АлаПаИк тк 111:ега1игйеасЫсЬШспег
Ет!е11ипў. Агс!т Гш а1ау. РЬПо]., Во. II, 1877, сгр. 37).
38 А. А. Шахматов предполагает, что эти летописи были ростовские. М. Д.
Приселков утверждает, что это был свод Фотия (История русского летописания XI-XV
вв. Л- 1940, стр. 148).
2Н В одном из списков XVI в. (список Государственной библиотеки СССР им. В. И.
Ленина, собр. Ундольского. ¦ 515), где в приложении к сказанию о Михаиле и
Федоре Черниговскич также имеется эта повесть, добавлено: "Творение ермонаха
Пахомия св. Горы". Повесть об убиении Батыя приписана Пахомию впервые В.
Ключевским (Древнерусские жития святых. СПб., 1871, стр. 147),
92 Глава 4
ский Хронограф, в том виде, в каком он вышел из-под пера Пахомия, представлял
собою цепь занимательных новелл, имеющих ясно выраженную завязку-экспозицию, в
виде предварительной общей характеристики действующего лица, затем развитие
действия и, наконец, заключительную развязку, иногда с последующими
нравоучениями Само повествование в Хронографе прерывалось риторическими
вопросами, которые должны были поддерживать интерес повествования. Риторическая
шумиха и бесконечное морализирование поднимали на ходули исторические события,
лишали их той эпической документальности, которой отличались записи русской
летописи. Вся мировая история в изложении Хронографа-цепь нравоучительных
историй, рисующих неслыханные злодеяния, неимоверные подвиги благочестия,
мученичество праведных и преступления нечестивых Чудесные события, предвещания,
указания на символическое значение событий обильно насыщают повествование.
Действующими лицами Хронографа, наряду с императорами, церковными властями,
царями, полководцами, пророками, были и безымянные 1ерои, что явилось
совершенною новостью для проникнутого духом историзма русского летописания,
всегда точного в определении тех лиц, о которых велось повествование. В
Хронографе нередко действует "некий человек разумен",'10 "воин некий блуден
зело",01 "нецие же мужие"^ и т. д. Об извесшых исторических лицах Хронограф
юворит как о неизвестных "сей" Троян, "сей" Констанции и т. д
Историческое лицо интересно составителю Хронографа не само по себе, а лишь как
пример для нравоучения. История - цепь анекдотов, занимательных и поучительных.

Хронограф делится не на годовые статьи, как русская легопись, а на ряд рассказов
с законченным повествовательным сюжетом Это - небольшие новеллы, оканчивающиеся
эффектной развязкой: наказанием за содеянное, смертью героя, сопровождаемыми
нравоучительными сентенциями, составляющими существенную сторону изложения
Хронографа. Обычно это раздумье над превратностью исторической действительности,
над бренностью всего земного. Так, например, в повествовании о "царстве
Коньстянтина Дуки" освобождение Романа из тюрьмы и женитьба его на царице
сопровождаются антитезой дворца и тюрьмы, кандалов и царских "бисерных" одежд,
"худой" тюремной постели и царского брачного одра. Заканчивалось повествование
характерным афориз10
Ру^кий Хронограф, ПСРЛ, т. XXII, СПб , 1911, стр. 309 (иа Хроники Лмарюла).
Ниже при цитировании указываем, из какого исгочника вошла в Хро-ни!р"1ф 1"1 или
иная цитата.
я1 Там же, стр. 407 (оттуда эке)
ав Там же, стр, 270 (оттуда же).
Экспрессивно-эмоциональный стиль конца Х!У-XV и 93
мои: "Таковы ти суть твоа игры, игрече, коло (колесо) житейское!"3^
Эти нравоучительные сентенции не только замыкают статьи Хро-нографа - они
сопровождают собою все изложение. Автор как бы руководит читателем, постоянно
обращая его внимание на моральную сторону событий, на их "сокровенный",
"вечный", вневременный смысл. Рок, судьба, всесилие бога и бессилие человека -
вот темы авторских ремарок. Человека, "обладаемого" божьими "крепкыми руками",
никто не может убить раньше "уреченнаго времене".'" Автор иронизирует над
усилиями людей достичь недосягаемого.
Тема "казней божиих" активно звучала и в русских летописях XI-XIV вв., но имела
иной характер. Слово "О казнях божиих", помещенное в Повести временных лет под
1068 г., юворило о наказании всех людей, о наказании, общем для всего народа или
государства. Эти страшные кары в виде нашествия враюв, голодд, стихийных
бедствий, посылались богом лишь за многие грехи и сравнительно редко. Изложение
исторических событий не предусматривало в русской летописи немедленного
вмешательства бога. Исключения были очень редки и главным образом во вставных
произведениях (наказание Святополка в Житии Бориса и Глеба, наказание Владимирки
в Повести Петра Бориславича и др.). Между тем в Хронографе наказание за грехи
постоянно наступало немедленно, оно было личным, возмездие с неизбежностью
следовало за проступком, и на этом строилось в основном все историческое
повествование. В русских летописях наказание народа за грехи - наказание,
вызывающее сочувствие читателя; в Хронографе наказание исторического лицавозмездие,
приносящее нравственное удовлетворение читателю. Эти личные наказания
всегда эффектны: мучителя Диоклитиана постшла страшная кара-его язык сгнил, тело
его "кипело" червями, он "изрыгнул" злую свою душу, "рыкнув яко лев".'15
Сами по себе исторические события занимают в Хронографе подчиненное положение.
Не события, а личности властителей привлекают к себе внимание автора: "Царство
35 Кунтилово", "Царство 36 Аври-лианово", "Царство 37 Такитово", "Царство
Провово и Ф\ориане", "Царство 39 Кара и Карина, сына его и Нумириана"; '}0
таковы обычные заголовки статей Хронографа. В русских же летописях основную тему
изложения составляет не личная человеческая судьба, а история народа и
государства (в средневековом их понимании).
аа Гам же, стр. 377 (из Хрогики Манассии). 14 Там же, стр. 288 (оттуда же). ЗБ
Там же, стр 262 (из Хр01 ики Амартола) м Там же, стр 260 (оттуда же).
94 Глава 4
Хронографические статьи открываются обычно характеристикой властителя.
Дальнейшее изложение строится как вывод из этой характеристики, как ее
иллюстрация или как неизбежное следствие его личного поведения. Вот, например,
рассказ о царствовании императора Трояна. Троян царстповал в Риме девять лет; он
был "мужь воияичен и победоносен, терпелив и храбр, в судех праведен и
неуклонен, мерило правде". Затем идет изложение подвигов Трояна и
нравоучительный рассказ о том, как Троян дал своему епарху меч со словами: "
..если беззаконно царством владею, то ударь меня мечем этим и не пощади моей
жизни; если же законно и хорошо правлю суд, то имей этот меч, чтобы мстить за
меня врагам". Заканчивался рассказ о Трояне нравоучительной сентенцией на тему о
беспощадности смерти: "... но и сей убо изчезе от житиа, во многых пожив
победах".^7 Перед нами. следовательно, личная биография императора, иногда
сведенная только к характеристике его деятельности.38
Естественно, что Хронограф в этих биографиях не стремился к полноте и
исторической точности. В отличие от русской летописи, хроно! рафические статьи
полны баснословного и анекдотического материала. чудес, видений, вещих снов и т.
д. Поскольку личность властителя является основной причиной исторических
событии, его характер рисуется обычно в Хронографе с необычайною силой
экспрессии. Император - либо злодей, действующий по наущению дьявола, либо юрой
добродетели. "Поставиша Фоку царем, о горе!-пса бес-наго, мужа разбойника, люта
и 1невълива н убиством дышуща",34- говорится о Фоке Мучителе. В прямо
противоположных чертах дана характеристика Цимисхия: "Другый бяше рай божий,
четыре рекы источая: правду, мудрость, мужество, целомудрие".40
Христианские добродетели или пороки направляют людей в их деятельности. Злоба,
ярость, гнев. зависть, гордость двигает поступками злых. Благочестие и
нищелюбие, вера и смирение двигают силой добрых. Властители мечутся, обуреваемые
страстями, или совершают подвит благочестия, подвигнутые на то ревностью к
добру. Отсюда необычайная экспрессивность характеристик, отсюда гиперболы,
стремление к грандиозности изображения, проникающее и подавляющее изложение.

Под влиянием страстей властители совершают чудовищные злодеяния, преодолевают
необычайные препятствия Внешние проявления
37 Там ЗДР, пр. 254 (оттуда же). 1В См.. например, описание царствования Михаила
Рагкавея, сведенное к его
^итнои характеристике (там же, стр. 330-331, из э" Там же. стр. 302 (оттуда
нее). 40 Там Же. стр 363 (оттуда же)
-" 1 ам эд*', пр. ^^-1 ^оттуда же/.
1В См.. например, описание царствования Михаила Рагкавея, сведенное к
юн характеристике (там же, стр. 330-331, из Хроники Манассии).
Экспрсссивно^эмоциональный стиль конца Х!У-'К.У в. '^
чувств всегда преувеличены. Люди проливают "/тучи слез", плачу г по восьми
месяцев: "...и рукама терзаше власы, и браду, и главою ударяв, и слезами моча
землю".41 Гнев. зависть служат иногда причиною смерти человека.42 Одержимые
страстями люди бессильны совладать с ними. Страсти персонифицируются, предстают
в образа диких зверей.43
Образы звериного мири, примененные к-объяснению человеческой психологии, не
случайны в Хронографе.
Вся вселенная, с точки зрения средневекового мировоззрения, представляет гобою
грандиозное "училище благочестия", в котором каждое живое существо является
носителем какого-либо скрытого назидательного смысла. Животные символизировали
собою челове ческие страсти, ереси, вечные истины, Епифаний Кипрский в
полемическом сочинении йтя^а^ломд ("Аптека") стремится дать целую аптеку с
полезными лекарствами от "угрызения" ядовитых животных и пресмыкающихся, под
которыми разумеются ереси.44 Вот почему в средние века получают чрезвычайное
развитие зоологиче ские сказания различных "физиолоюв" (сборников "естественнонаучных"
рассказов), звериный орнамент, животные сюжеты архитектурных "прилепов"
и т. д.
Те же части Русского Хронографа, которые восходят по своему происхождению к
Хронике Манассии, обильно насыщены материалом "физиологических" сказаний.
Свойства человеческого характера, представленные в звериных образах (ярость-лев,
хитрость-лисица), и самые люди, сближаемые со зверями, получили назидательное
истолкование с помощью рассказов "Физиолога". Иногда сравнении со зверями даны в
обычной манере афоризмов,411 иногда же сравнения даются в виде развернутых
картин. Так, например, император Никифор Ватаниот, женившийся в старости,
пространно сравнивается с златоперой "кикнос", которая, прежде чем сойти в
старости в гроб и "скрытися", начинает веселиться.46
'' г! ам же, стр. 282 (из Хроники Амартола).
42 "Увидев же его Коньстянгие самодержьством препоясавша^я, ярисжю раз-жегся
зело. И сего ради в недуг зол впаде и умре" (там же, стр. 274, оттуда же).
4" "От начала убо об-ьнажи Фока эиеря горкосердаю, Икутрь сокровенаго, бяше бо
нравы "бийца, сластолюбив, свнрепообразеи, пианица, скорогпенлив, кровопийца,
яко тяжкоумчжый лев плоти спедати погубляемых человек и кров пити сладчайши
мъста въменяше" (там же, стр. 302, из Хроники Манассии)
"А- Иванцов-Платонов. Ереси и расколы первых трех веков \рн-стианства. М, 1877,
стр. 297.
к "Царь бо, не имея многобогат наго, подобен есть орлу приведу и препару не
имущю периа и ноктей и клюна" (ПСРЛ, Т, XXII, СПб., 1911, стр. 351, м'1 Хроники
Манасслш).
4в Там же, стр. 381 (оттуда же).
96 Глава 4
Обильные сравнения, приводимые в Хронографе из мира животных, имеют в виду
главным образом людские поступки, действия. Они придают изложению необычайную
динамичность, усиливают его экспрессивность: "Иэскочи убо Роман, яко зверь ис
тенеть и яко орел из сети".47 "Ошенный дерзостью" Фома наскочил на своего
противника "с великим стремлением, яко вепрь из лу1а и дубравы много-дреаны, или
щенець питаем в горах лвица лютыа и кровоядныа".48
Все движется и живет в повествовании Хронографа. События описываются в нем в
резких красках, сравнения из области звериного мира экспрессивны, при этом
изложение обильно насыщено психологическими характеристиками. Даже предметы
мертвой природы, даже отвлеченные явления оказываются злыми, добрыми,
награждаются людскими пороками и добродетелями. Если царь зол, то и рать его "
элоратная",4^ стража его- "злостража",50 сильный ветер "свереподы-ханен" 51 и т.
д. Многочисленные эпитеты, всегда оценочные, назойливо сопровождают изложение.
Земля не выносит злодейств императора Фоки Мучителя и испускает "безгласные
вопли" на "тигропар-доса беснаго" 53 При ослеплении императора Константина
"стихиа бо сами о беде плакаху" "13 Как одушевленные существа ведут себя и
города-. Рим,54 Константинополь, Антиохия,55 Иерусалим56
Мир всепожирающих зверей, мчащиеся облака, тучи, ветры, бушующее море и
отзывающиеся его прибою берега, молнии, звезды, луна, солнце - все полно
одушевленно! о движения, втянуто в ход истории Все смятено, все ужасно, вс
полно тайны и сокровенного смысла.
При этом ничто не стоит. Хронограф описывает только действия, поступки.

Внутренний мир людей раскрывается через их действия. Храбродушие было заключено
в сердце Фоки, как головня в пепле, когда же пришло время действию и когда
колесо "злотекущего естества" поставило Фоку на колесницу царства, тогда Фока,
раскололся, как молния, и обтек все варварские племена, как огонь, который, по47
Там же, стр. 379 (оттуда же; ср. характеристику к.иязя Романа Галицкого в
ИпаттиРВСКсш лртопш-и, под 1201 г И др ) л" Русский Хронограф сто 336 4п Там же,
стр 303 (из Хроники Манассии) д0 Там же, стр 381 (оттуда Же).
51 Там же, С1р. 304 (оттуда же),
52 Там же, С1р. 303 (опуда ж0). ^ Там же, стр. 324 (оттуда же).
"4 Там же, стр 325 ("П^вес1ь о лачинех, как отступэтпа от православных
пдтрцар\")
пг' Гам же, стр 3')9. гл Тач же, стр. 332 (из Паралипомена Зонары),
Экспрессивно^эмоциональный стиль конца Х!У-XV п. 97
пав "во юдоль многодревну", гонимый ветром, проходит повсюду, пожирает сад и
попаляет холмы.
Эти "настойчиво повторяющиеся сравнения и сближения с явлениями природы и самые
отклики природы на события человеческой жизни усиливают драматичность
повествования, его психологизм. Эта драматичность повествования, своеобразный
панпсихологиэм, обилие психологических характеристик - вс это находится в
неразрывной связи с общей эмоциональной приподнятостью изложения. Художественный
метод изображения человека проникает весь стиль изложения. Хронограф постоянно
пишет о чувствах героев и обращается к чувствам читателей. Слезы, рыдания, плач
- обычны в изложении исторических событий. Особую эмоциональность придают
изложению авторские восклицания, вносящие в него субъективизм:
"О горе!";57 "О всевидящее солнце!";58 "О зависти, зверо лютый!";59 "О солнце и
земле!"; - "Оле, божиих судеб";61 "Оле. оле, -доброненавистная душа! Увы, увы,
разуме зверовидный".62
Иногда эти восклицания переходят в длиннейшие тирады как бы не сумевшего
сдержать своих чувств автора. Эти тирады посвящены обычно какой-либо одной
нравоучительной мысли: всемогуществу жестокой смерти, бренности всего земного,
могуществу золота и т. д. "О злато, гонителю и мучителю прегордый,* градовом
разорителю! О злато, умягьчаеши жестокаго, а мягъкаго ожесточаеши, язык отврьзаеши
безгласному, а глаголиваму затыкаеши уста, блещанием своим в желание
улавляеши сердца, яко и камение мягко твориши! Хто от пресильныа твоеа крепости
можеть избежати?"63 Или: "О зависти, зверю лютый, разбойниче, гонителю, скорпие
(скорпион) многожал-ная, тигру человекоснедный, бмлка смертная!" Разразившись
этой тирадой, автор оправдывается в своей несдержанности: "...горесть бо
душевная глаголати принужаеть".64 Такие отступления придают всему повествованию
Хронографа исключительную эмоциональность. Автор как бы не может удержать своих
чувств, но одержим необходимостью высказаться. Чувства, а не рассудок владеют
его пером, он подавлен грандиозностью событий, героизмом благочестивых,
подлостью злых. Речь его превращается в сплошной поток: образы, сравБ7
Там же, стр. 3')4 (из Хроники Манассии). 69 Там же, стр. 318 (оттуда же). 69
Там же, стр. 297 (оттуда же). в0 Там же, стр. 345 (оттуда же). 61 Там же, стр.
316 (оттуда же). вв Там же, стр. 317 (оттуда же). 63 Там же, стр. 301 (оттуда
же). '" Там же, стр. 297 (оттуда же).
7 Д. С. Лихачев
98 Глава 4
нения, эпитеты заполняют текст. Автор не находит точных, необходимых слов для
выражения своих мыслей: он нагромождает синонимы, уснащает речь сравнениями,
обильно пользуется неологизмами и т. д., и т, п. Отсюда неопределенность
выражений, как бы не отлившихся еще в законченную форму. Отсюда поиски слов и
неотвязно повторяющаяся мысль о бессилии человеческого языка выразить
переживаемые чувства: хронист отказывается описать "храбр-ьствиа красная добрых
царей" и "мужь храбрых" - "их же не мочно языком житиа преплути".0^
Автор постоянно подбирает слова и стремится дать как можно больше синонимов:
"зловозвестница и чародейница и зловолшеб'ьная пророчица",ь6 "ра-ажизаньми бо и
раэгоренми плотьскыми цветяще"" ябдагообраэенй и доброзрачен",68 "долголетен и
стар",69 "тяжкошу-мящий и съверепогласящиЙ"70 и т. д. Очень часто употребляются
полусинопимические сочетания. Так, например, о Василии царе рассказывается, что
он отвращался еды и отринул "гладкое", "покоищ-ное" и "слабое" житие, возлюбил
же "жестокое" и "бридкое" дело, возлюбил оружие, щиты, шлемы и стрелы "больше
услаждающих капель меда и вина".''
Из языка Хронографа изгнаны столь обычные в русской летописи просторечные
выражения, дипломатические, юридические, ратные термины, даже просто прямые
обозначения бытовых явлений. Они заменены перифразами; речь приподнята,
торжественна, она сближена с языком проповеди, житий, богослужения. Постоянные и
обильные перифразы насыщают речь такими словами, как "сиречь", "рекше", "сице":
"доброводный Истр сиречь Дунав",72 "на свет произвести... клас, рекше сына
родити"-73
Нагромождение синонимов, перифраз составляет необходимую черту крайне
эмоциональных характеристик действующих лиц. Так, например, император Роман был
"жесток, гневлив, горд, яролюбив, самомудр..." /4 Эпитеты почти отсутствуют в
русских летописях. В Хронографе, напротив, эпитет составляет существенный
элемеиг стиля, при атом, как вообще в средневековой литературе, эпитет
"'' Там же, стр. 38 Т (очтуда же).

яй Таи же. с^р. 378 (оттуда Же).
вт Там же, стр. 376 (отт"да же).
ав Там же, стр. 370 (оттуда же).
(1В Там ¦е, стр. 360 (оттуда же).
7" Там же, стр 365 (сптуда же). 71 Там же (оттуда же).
" Там же, стр. 363 (оттуда же).
73 Там же, стр. 375 (оттуда же).
74 Там же, стр, 380 (оттуда ж?).
Экспрессивно^эмоционалъный стиль конца Х!У-ХУ а 99
всегда выделяет основные, наиболее постоянные качества объекта:
"мясоедный лев",75 "толтьстотрапезтя гостьба" (т. е. угощение),78 и иногда
заключает элементы тавтологии: "тяжкогнсвндя ярость",77 "мно1 овоэдыханная
стенаниа"78 и т. д., и т. п.
Составленный мозаично, из различных источников, Русский Хронограф представлял
собою в целом произведение единое и стилистически, и идейно. Это единство
Хронографа было тесно связано с новым отношением к человеку, к исторической
личности, к внутренней жизни человека. Составителя Хронографа интересовала по
преимуществу человеческая психология, его изложение было пронизано
субъективизмом, он заботился о риторической приподнятости стиля.
Хронографический стиль в изображении людей оказал значительное влияние на
летопись и на историческое повествование времени "Смуты". Этот стиль
постепенно развивался, и в Хроно[ рафе третьей редакции дал, как мы уже отмечали
в первой главе, наиболее яркое проявление того, что мы назвали "открытием
характера".
"Абстрактный психологизм", свойственный житийной личературе конца XIV-XV вв.,
Русскому Хронографу, проникающий во все формы исторического повествования,
сказываегся и в живописи этого времени. Новгородские и псковские фрески XIV в.
(снетогорские, мелтовские, сковородские, Спаса на Ильине, волотовские, Федора
Стратилата, Спаса на Ковалеве и т. д.) отличаются той же преувеличенной
эмоциональностью, экспрессивностью, стремлением передать бурное движение,
абсэрагировать образы людей, архитектурный стаффаж и пейзаж. Человеческие фигуры
как бы невесомы, охвачены сильным движением, напоминают собой цветные тени,
призраки, разметанные по стенам храма как бы сильным ветром Люди изображаются
точно летящими по воздуху в экстатическом порыве с сильно развевающимися
одеждами. Они передаются во всевозможных ракурсах, их жесты широки, резки, они
всецело объяты овладевшими их чувствами.
Характеризуя фрески Болотова, Б. В. Михайловский пишет: "Фигуры на волотовских
фресках кажутся реющими в дымке, тающими,
75 Там же, стр. 318. 78 Там же, стр. 298 (оттуда Же).
77 Там же. стр. 324 (оттуда же).
78 Там же, стр. 313 (оттуда же).
т" В. Л Комаров" ч. "Смутное время" в изображении литературных
памятников 1612-1630 гг. В кн. История русской литературы, т. II, ч. 2.
Институт литературы (Пушкинский Дом) АН СССР, М.-Л.. 1948, стр. 47.
7*
100 Глава 4
призрачными... У новгородских фрескистов и Феофана изображаемый материальный
предмет выглядит -феноменом", иллюзией, созданной творящим духом и готовой вотвот
рассеяться".80 М. В. Алпатов отмечает, что изображения людей полны
"доходящим до исступления состоянием возбужденности и взволнованности".^
Интерес к внутренней жизни человека сказывается в живописи и в самом выборе
сюжетов. Среди сюжетов, типичных для живописи XIV-XV вв., следует отметить
прежде всего глубоко человечные и тонко психологичные сюжеты протоевангельского
цикла: композиции, иллюстрирующие легенды и апокрифы из жизни богоматери^2
Излюбленный сюжет XIV в. - "Христос во гробе" (росписи Болотова, Ковалева.
Благовещения на Городище, в ряде икон). Сюжет этот чрезвычайно эмоционален,
чувства выражены в нем обычно с большой экспрессией. Эта экспрессия, драматизм,
крайняя эмоциональность поражают зрителя во всех новгородских фресках XIV в.,
каких бы тем они ни касались: успение богоматери, положение во гроб, вознесение,
сошествие во ад, вход в Иерусалим, рождество Христово, рождество богоматери и т.
д,
Во всем этом русская живопись XIV в. близко сходится с русской литературой XIV
в., хотя эта связь, само собой разумеется, может быть отмечена только в самой
общей форме: там, где литература и живопись соприкасаются между собой в сфере
художественного видения мира и идеологии. Но есть и отличия: новые веяния в
русской живописи вследствие интернациональности языка изобразительного-искусства
сказываются очень рано-уже в начале и середине XIV в (фрески Снетогорского
монастыря 13ТЗ г. и фрески Михайло-Сково-родского монастыря середины XIV в.),83
тогда как в литературе
в" Б. В. Михайловский и Б. И. Пу ришев. Очерки истории древнерусской
монументальной живописи со второй половины XIV в. до начала XVIII в.
М.-Л.. 1941, стр. 24.
81 М- В. Алпатов. Фрески храма Успения на В^лотовом поле. "Памятники искусства,
разрушенные немецкими захватчиками в СССР", сборник статей под ред. акад. И.

Грабаря, М-Л.. 1948, стр. 135.
8* См. об этом- Н. Г. Порфиридов. Древний Новгород. Очерки из истории русской
культуры XI-XV вв. М.-Л., 1947, стр. 277.
61 В датировке фресок Михайло-Сковородского монастыря соглашаемся не с Ю. А.
Олсуфьевым, относившим их к концу XIV в. (Ю. А. Олсуфьев. Вновь раскрытые фрески
в Новгороде. Архитектурная газета, 1937, 18 октября), а с В. Н Лазаревым,
относящим Их к концу 50-х годов XIV в (В. Н. Лазарев. Росписи Сковородского
монастыря в Новгороде. "Памятники искусства, рааЙшенные
немецкими захватчиками о СССР", сборник статей под ред. акад. . Грабаря.
М,-Л., 1948, стр. 91 и ел., особенно стр. 100; История русского-искусства. Под
ред. И. Э. Грабаря. В. С. Кенеяова и В. Н. Лазарева, т. II, М., 1954, стр. 142).
Экспрессивно-эмо циональпы и стиль конца XIV-XV в. ЮГ
черты новой южнославянской манеры появляются не ранее конца XIV в. Может быть,
именно потому, что в живописи черты нового сказались раньше, чем в литературе,-в
ней они оказались и 6о\се зрелыми В частности, в живописи может быть отмечен
гораздо больший интерес к индивидуальному, чем в литературе Вот что пишет о
творце волотовских росписей Н, Г. Порфиридов: "Мастеру хочется индивидуально?
характеризовать каждое изображаемое лицо. Имеют свои, непохожие друг на друга,
облики пророки. Неожиданны в их острой характеристике цари Давид и Соломон, в
особенности последний. Большое человеческое разнообразие придано святителям в
алтаре Изображения двух новгородских владык-ктиторов, Моисея и Алексея, отмечены
чертами портретности. Мастер сумел индивидуализировать, предварительно
очеловечив, даже ангелов".84 Сходную индивидуализацию отдельных образов отмечает
Н. Г. Порфиридов и для росписей Феофана Грека в церкви Спаса на Ильине: "Щедро
рассыпанное в Болотове мастерство индивидуальных характеристик в живописи Спаса
достигает совершенно изумительного уровня. Пророки в барабане здания, святители
в диаконике, в особенности святые в северо-западном приделе на хорах (Макарий,
Акакий, столпники) являются образцами острых психологических характеристик,
способных казаться почти невероятными для своего времени. В этой любви к
характерному, почерпнутому из жизненных наблюдений, чувствуются эллинистические
традиции. Отдельные типы и головы фресок Спаса (как и Болотова) по силе и
выразительности не уступают созданиям великих мастеров Возрождения,
микельанджелов-ской силе".85
Тот же интерес к человеческой индивидуальности может быть отмечен и для других
росписей XIV в.: церкви Рождества на Красном Поле, Михайло-Сковородского
монастыря, Спаса на Ковалеве.
Чем объяснить появление нового стиля изображения человека в конце XIV-начале XV
в.?
Структура человеческого образа в произведениях конца XIV-начала XV в, находится
в неразрывном единстве со всем стилистическим строем русской литературы этого
времени" с ее содержанием, с философско-религиозной мыслью своего времени, с
теми изменениями, которые претерпевало в это время изобразительное искусство
Должно быть учтено также культурное общение Руси этого времени.
84 Н. Г. Порфиридов. Древний Новгород, стр 280-281. вв Там же, стр. 287.
102 Глава 4
с южнославянскими странами и Византией. В особенности должно быть отмечено
влияние исихазма, о котором мм писали выше. Проблема очень широка и может быть
решена только в совокупности всех своих сторон.
На одном наблюдении мне вс же хотелось бы остановиться.
Структура человеческого образа в XII-ХП1 вв. была теснейшим образом связана с
иерархическим устройством класса феодалов. Люди расценивались но их положению на
лестнице отношений внутри феодального класса. Каждый из изображаемых людей был
прежде всего представителем социального положения, своего места в феодальном
обществе. Его поступки рассматривались прежде всего с этой точки зрения.
Для конца \1У-XV в. характерен идейный кризис феодальной иерархии.
Самостоятельность и устойчивость каждой из ступеней иерархии были поколеблены.
Князь может перемещать людей в зависимости от их личных качеств и заслуг,
Центростремительные силы начинали действовать все сильнее, развивалось условное
держание земли, на сцену выступали представители будущего дворянства. Все это
облег чило появление новых художественных методов в изображении человека, по
самому существу своему никак не связанного уже теперь с иерархией феодалов.
Государству нужны были люди, до конца преданные ему, -личные качества их
выступали ня первый план. На первый план выступали такие качества, как
преданность, ревность к делу, убежденность.
Внутренняя жизнь, резко повышенная эмоциональность как бы вторглись в
литературу, захватили писателей и увлекли читателей.
Это развитие психологизма, эмоциональности было связано также и с развитием
церковного начала в литературе.
В отличие от светских жанров (летописей, воинских повестей, повестей о
феодальных раздорах и г. д.), в церковных жанрах (в житиях и а проповеди) всегда
уделялось гораздо большее внимание внутренней жизни человека, его психологии.

Однако в предшествующую эпоху стиль монументального историзма сказывается и в
житиях (например, в житиях княжеских - Бориса и Глеба, Владимира Свято-славича
Святого. Александра Невского и др.), хотя и выражен не так отчетливо, как в
светских жанрах,
Союз церкви и государства способствовал постепенному оцерков" лению всех жанров.
Особенно усиливается церковное начало в литературе в эпоху татаро-монгольского
ига и главным образом с того времени, как среди татаро-монгольских орд
распространилось мусуль' маиство. Борьба с татаро-монгольским игом становится не
только национальной, но и религиозной задачей. Татары в летописи конца
Экспрессивно^.эмоциональный стиль конца XIV-XV я 103
XIV-XV вв. постоянно называются агарянами, измаилтянами, сарацинами. В месте
сбора русских войск в Коломне на пути их против Мамая предварительно
воздвигается самый крупный из всех русских храмов того времени - Успенский."6
Тем самым походу русских войск придавался религиозный характер.
"'' Н. Н, Воронин. К характеристике архитектурных памятников Коломны'
времени Дмитрия Донского. Материалы и исследования по археологии СССР¦
12, 1950.

Глава 5

"ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ УМИРОТВОРЕННОСТЬ^ XV в.
Одним из самых высших культурных достижений древней Руси явился идеал человека,
созданный в живописных произведениях Андрея Рублева и художников его круга.
Ни живописный идеал человека, ни литературный не развивались только в пределах
своего искусства. Идеал человека создавался в жизни ' и находил себе воплощение
в литературе и живописи. Этим объясняется то общее, что есть мег^ду разными
видами искусств в изображении идеальных человеческих свойств. Но одно из
искусств может быть ведущим для данной эпохи и развиваться быстрее других. В XV
в. живопись явно опережала литературу.
Своеобразная эмоциональная созерцательность в изображении людей в высокой
степени свойственна произведениям Андрея Рублева.
Творчеству Андрея Рублева и художников его круга в русской литературе XV в.
может быть подыскано только одно соответствие- "Повесть о Петре и Февронии
Муромских", рассказывающая о любви муромскою князя Петра и простой крестьянской
девушки Февронии,-любви сильной и непобедимой, "до гроба".2
Буря страстей, поднятая в литературе произведениями Епифания и Па\омия Серба,
вскипевшая в огромном Русском Хронографе, здесь, в "Повести о Петре и Февронии",
сменилась тишиной умиротворенною самоу1лубления, эмоциональностью, отвергнувшей
всякую аффектацию.
1 Н Л. Демина Черты героической действительности XIV-XV веков в образах людей
Андрея Рублева и худ ЖчИКОВ его круга. Труды Седела дррнне-русскоП литературы
(ОДРА) Института русской литературы Академии наук СССР,
т. XII М."А, 1956
2 ТРКСТЫ первой редакции М. О. Скрипиль. Повесть о Петре и Февроняи. .(Тексты).
Труды ОДРЛ, т. VII, М-Л- 1949.
"Психологическая умиротворенность" Х1^ а 105
Феврония подобна тихим ангелам Рублева Она "мудрая дева" сказочных сюжетов.
Внешние проявления ее большой внутренней /силы скупы Она готова на подвиг
самоотречения, победила свои страсти. Ее любовь к князю Петру потому и
непобедима внешне, что она побеждена внутренне, ею самой; подчинена уму. Вместе
с тем ее мудрость-не только свойство ее ума, но в такой же мере-ее чувства и
воли. Между ее чувством, умом и волей нет конфликта: отсюда необыкновенная
"тишина" ее образа.
Первое появление в повести девушки Февронии запечатлено в зри тельно отчетливом
образе. Ее находит в простой крестьянской избе посланец муромского князя Петра,
заболевшего от ядовитой крови убитого им змея. В бедном крестьянском платье
Феврония сидела за ткацким станком и занималась "тихим" делом-ткала полотно, а
перед нею скакал заяц, как бы символизируя собой слияние ее с природой. Ее
вопросы и ответы, ее тихий и мудрый разговор ясно показывают, что "рублевская
задумчивость" не бездумна Она изумляет посланца своими вещими ответами и обещает
помочь князю Сведущая в целебных снадобьях, Феврония излечивает князя, как
Идольда излечивает Тристана, зараженного кровью убитого им драконаНесмотря
на социальные препятствия, князь женится на крестьянской девушке
Февронии. Как и любовь Тристана и Изольды, любовь Петра и Февронии преодолевает
иерархические преграды феодального общества и не считается с мнением окружающих.
Чванливые жены бояр невзлюбили Февропию и требуют ее изгнания, как вассалы
короля Марка требуют изгнания Изольды
Князь Петр отказывается от княжества и уходит вместе с женой.
Животворящая сила любви Февронии так велика, что жердья, воткнутые в землю,
расцветают в деревья по ее блаюсловснию Крошки хлеба в ее ладони обращаются в
зерпа священною ладана Она настолько сильна духом, что разгадывает мысли
встреченных ею людей В силе своей любви, в мудрости, как бы подсказываемой ей
этой любовью, Феврония оказывается выше даже своего идеального мужа - князя
Петра
Их не может разлучить сама смергь. Когда Петр и Феврония почувствовали
приближение смерти, они стали просить у бога, чтобы умереть в одно время, и
приготовили себе общий гроб. После того они приняли монашество в разных
монастырях И вот, когда Февро-иия вышивала для храма богородицы "вочдух" для
святой чаши, Петр послал ей сказать, что он умирает, и просил ее умереть с ним
вместе. Но Феврония просит дать ей время дошить покрывало. Вторично послал к ней
Петр, велев сказать: "Уже мало пожду тебя". Наконец, посылая в третий раз, Петр
говорит ей: "Уже хочу уме206

Глава. 5

реть и не жду тебя". Тогда Феврония, которой осталось дошить лишь ризу святого,
воткнула иглу в покрывало, обвертела о нее нитку и послала сказать Петру, что
готова умереть с ним вместе. Так и' Тристан оттягивает час своей кончины "Срок
близится,-говорит Тристан Изольде,-разве мы не испили с тобою все горе и всю
радость. Срок близится. Когда он настанет, и я позову тебя. Изольда, придешь ли
ты?" - "Зови меня, друг, - отвечает Изольда, - ты знаешь, что я приду"
После смерти Петра и Февронии люди положили тела их в отдельные гробы, но на
следующий день тела их оказались в общем, заранее приготовленном ими гробу- Люди
второй раз попытались разлучить Петра и Февронию, но снова тела их оказались
вместе, и после этого их уже не смели разлучать. Так же точно в победе любви над
смертью Тристан спускается на могилу Изольды цветущим терновником (в некоторых
вариантах романа о Тристане и Иэольде тела их оказываются в одном гробу). Образы
героев этого рассказа, которых не могли разлучить ни бояре, ни сама смерть, для
своего времени удивительно психологичны, но без всякой экзальтации. Их
психологичность внешне проявляется с большой сдержанностью.
Отметим и сдержанность повествования, как бы вторящего скромности проявления
чувств. Жест Февронии, втыкающей иглу в покрывало и обвертывающей вокруг
воткнутой иглы золотую нить, так же лаконичен и зрительно ясен, как и первое
появление Февронии в повести, когда она сидела в избе за ткацким станком, а
перед нею скакал заяц. Чтобы оценить этот жест Февроаии, обвертывающей нить об
иглу, надо помнить, что в древнерусских литературных произведениях нет быта, нет
детальных описаний-действие в них происхо- ' дит как бы в
сукнах. В этих условиях жест Февроиия драгоценен, ' как и то
золотое шитье, которое она шила для святой чаши. * '
Это особый стиль в изображении человека. Объяснение этому стилю не может быть
найдено непосредственно в изменениях социаль- и нон
действительности. Тем более, что он не внес общего переворота ' п
в литературу или, по крайней мере, в значительную ее часть- По-вис
димому, дело здесь обстоит сложнее. Возможно, что в создании этого'
Р стиля скресгились воздействия фольклора3 с какими-то малоиавесг-1
нымя нам областными культурными традициями: муромскими, тверя'
скими, новгородскими Смерть Михаила Александровича Тверского,
с^ смерть княля Ивана Красного - описаны в летописи с элементами
^ этого же стиля,
вх
из
8 М. О. Скрипилв. Повесть о Петре и Февронии Муромеких в ее отношении к русской
сказке Трудм ОДРЛ, т. VII
пс)
т3??.- -----г-ва

Глава 6 ИДЕАЛИЗИРУЮЩИЙ БИОГРАФИЗМ XVI о.

Образование централизованного Русского государства в конце -XV-начале XVI в., а
затем постепенное его укрепление и расширение, продолжавшиеся до последней
четверти XVI в., принесли с собой повышенный интерес к- биографиям крупных
государственных деятелей: московских государей и их предков-князей владимирских,
тверских и других, митрополитов, русских святых и т. д.
Создается Летописец начала царствования Ивана Грозного с центральной ролью
последнего. Степенная книга - обширнейшее собрание биографий русских
исторических лиц, "История о великом князе московском" Андрея Курбского. Интерес
к биографиям вообще отразился в Великих Четьих минеях митрополита Макария;
интерес к биографиям деятелей русской истории в некоторой степени проникает в
Никоновскую летопись. Создаются и другие произведения, в которых вс большее и
большее внимание уделяется жизни крупных государственных деятелей.
Отныне происходит перемещение в соотношении представлений об истории и об
историческом деятеле. С точки зрения авторов феодального периода, от XI в. и до
ХУШв. история вершится крупными государственными деятелями, но если раньше, до
XVI в., в летописях и в исторических повестях князья изображались только
постольку, поскольку они вершили ату историю, то теперь, в XVI в., возникает
самостоятельный интерес к жизни исторического лица-интерес, настолько сильный,
что сама история становится как бы частью его жизни. Различие здесь
принципиальное: отдельные биографические сведения, входящие в общин состав
русской история, или цельные биографии, из которых слагается течение
исторической жизни; но различие это не дало существенно новых принципов в
изображении человека. Это период стилистического эклектизма, период соединения
старого стиля
108 Глава 6
монументального средневекового историзма, продолжавшего еще отчасти сказываться
в летописании, со стилем эмоционально-экспрессивным.
Перед нами рост интереса к жизни государственных деятелей, но рост не столько
качественный, сколько количественный, соединенный, впрочем, с изменениями в
жанрах исторической прозы, с развитием повествовательного начала.

Развитие повествовательности, которое может быть отмечено в летописи,8 в
письменности вообще и даже в живописи,2 привело к тому, что в литературу, как и
в живопись, постепенно начинает проникать вымысел, пока еще очень неоткровенный,
клонящийся главным образом к приукрашиванию героев.
Это стремление к вымыслу, сколь ни было оно осторожным, было вс же замечено.
Стоглавый собор 1551 г. осудил нововведения в иконописи - употребление символов
и аллегорий, - возвращая иконопись к ее старому историческому направлению.
Стоглавый собор запрещал "самосмышление" иконописцев - вымысел, фантазию. Собор
предписывал, чтобы икона была изображением "по подобию", т. е. чтобы в ней были
внешние черты сходства, но одновременно требовал, чтобы изображение было "по
сушеству".
Последнее требование было направлено на то, чтобы в нем не было несущественных,
случайных и "временных" деталей.3
Начинатель многих литературных предприятий XVI в. митрополит Макарий сам "бе
иконному писанию навычен". Вот почему то обстоятельство, что отвергнутое
Стоглавым собором 1551 г. "са-мосмышление" было принято затем собором 1553 г.,
во глазе которого стоял Макарий, приобретает особенное значение для литературы.
Спор не закончился. Единомышленники Висковатого, выступавшего на соборе 1553 г.
против новшеств в иконописи, продолжали об винять Макария, что он допустил
"самосмышление" в создании икон и лишил иконопись ее прежней "историчности".
В конечном счете вымысел был допущен в иконопись, но вымысел в весьма
ограниченной форме - в форме аллегорических и символических сюжетов.
"Самосмышление" сказалось и в литературе. В повествование вводятся вымышленные
речи героев, действие домысливается с точки
1 Д. Лихачев. Русские летописи. М.-Л., 1947, стр, 354 и ел.
2 История русского искусства. Под ред. И. Э- Грабаря, В. С. Кеменова и В. Н.
Ла^арева, т. III, М- 1955, стр. 543. 572.
я Стоглав. Изд. 2^, Казань, 1887, стр. 79, 81, 97.
Идеализирующий биографиям XV! в 109
зрения общих норм христианской морали и феодального поведения.4 Домысливается
назидательное истолкование событий. И т. д. Повествовательное начало развивается
в сильнейшей степени.
Наиболее отчетливо биографизм XVI в. сказался в Степенной книге. Она
представляет собой грандиозную портретную галерею деятелей русской истории, но
портреты эти вполне условны: они официальны и пышны, утомительно однообразны
своим обилием, несложными приемами идеализации.
Автор Степенной книги открыто говорит в начале о своих задачах идеализации
русских исторических лиц. Степени его книги" как утверждает автор, золотые, они
составляют лестницу, ведущую на небо. Утверждаю гся же эти степени
"многообразными подвигами" в благочестии просиявших скипетродержателей.5 Кнша
состоит из "дивных сказаний", "чюдных повестей".6 Она рассказывает "о свято
поживших боговенчанных" царях и великих князьях, "иже в Рустей земли богоугодно
владальствовавших", и об их митрополитах.7 За "житием и похвалой" следует просто
"похвала", "похвала вкратце"" "молитва" за усопшего и усопшему (в зависимости от
того, канонизирован он или нет) и "паки похвала". Названия отдельных "повестей"
и "сказаний" ясно раскрывают их идеализирующий характер:
"О благоденствии и о прехвальном благонравии великаго князя Димитрия
Ивановича",8 "О благородном и царскоименитом великом князе Василии Димитриевиче"
д и т. д.
Идеализируются не только отдельные деятели русской истории, но вся Русская
земля, весь ход ее истории, весь род государей в целом, ее державные города -
Киев, Новгород, Псков, Владимир, Тверь, Москва. Идеализируются самые события,
ход которых закругляется, сжимается, лишается излишних деталей, разбивается на
законченные в повествовательном отношении сюжеты, обставляется нравоучениями,
как бы вскрывающими их внутренний, назидательный смысл, и сопровождается
восклицаниями автора, составляющего в своем единственном лице как бы
своеобразный античный хор: "Оле непости4
О внесении вымысла и повествовательного начала в летописание подробнее см:Д
Лихачев. Русские летописи, стр. 351-354.
5 Полное собрание русских летописей (ПСРЛ), т. XXI, СПб, 1908, стр. 5 в Там
же.
т Там же, стр. 41. в Там же, стр. 401. в Там же, стр 412.
110 Глава б
АИМЬШ судьбам твоим, Христе боже нашь, и слава несказанной твоей ^лагости!"; 10
"О безаконнии! Чьто приобретосте, таково бесчело-аечьное сотворше
господоубийство?"11
Но восклицания и восторги, сколь многочисленны они ни оыли бы,-официальны,
холодны и не внушают прежнего доверия. В них нет уже той экспрессии, которая
отличала творения Епифания Премудрого или которая была заложена в Русском
Хронографе. Этот восторг - только пышный и официальный этикет, разочаровывающий
.воим однообразием. "Сии Владимир-добляя благочестия ветвь!"-- восклицает автор
Степенной книги о Владимире I Святославиче и ^атем семь раз холодно повторяет
свое восклицание: "Сии Владимир - апостольский ревнитель! Сии Владимир -
церковное утвер-жение! Сии Владимир-идольский раздрушитель! Сии Владимир)лаговерия
проповедник! Сии Владимир - царская похвала! Вся гого правоверная
исправления -дивна! Того вся благочестивая про-човедания--красна!"12 Автор
Степенной книги рассчитывал здесь г"а дисциплинированного читателя, готового
всерьез согласиться этими церемониальными излишествами.

Изложение Степенной книги густо насыщено различного рода эпитетами и краткими
характеристиками. В них отмечаются внутренние побуждения, внутренние качества
действующих лиц, но "психологизм" здесь только этикетный - не более. Княгиня
Ольга названа святой", "блаженной", "равноапостольной" и "в премудрости преловущей".13
Она "вдовствена и целомудрена, премудрости и разума исполнена, и
всюду кипяща духовным благовонием".14 Она "дивная ч девицах", имеет
"целомудреный нрав", "износит" хитростные гланды" 15 Специальная статья носит
заглавие "О добродетелях бла-"снные Ольги".'6 Ей посвящены две обширнейшие
похвалы. Вс это демонстрирует трудолюбивые попытки автора создать впечатляющий
")браз Ольги, дать ей характеристику, обессмертить ее "памяти до-тойный" образ.
Однако количество здесь явно преобладает еще над качеством.
Этикет подчиняет себе все попытки описать внутренние переживания. Действующие
лица ведут себя так, как им полагается в том (ли ином случае. "Самосмышление"
повествователя никогда не вы'"
Там же стр 65
11 Там же, стр. 242 111 Там же гтр 60
3 Та\1 же стр 6.
{ Там же. 15 Там же стр 8 '* Там же сгр 22
Идеализирующий биографиям. XVI в. 1^
ходит за границы дозволенного и рекомендованного тому высокопс ставленному ЛИЦУ"
о котором он рассказывает. Во многих случйи\ автор от себя добавляет не только
упоминания тех чувств, с которыми был совершен его героем тот или иной поступок,
но и эти самые поступки, если они требовались понятиями XVI в. о приличии.
Сарацины крестятся, и Владимир Святой их "обильным дарованием удо воли",17 -
совсем так, как это делали русские государи с татарами в XVI в. Философ
возвращается от сарацин, и Владимир, митрополит, епископы и все люди философа
"хвалами ублажаху и ыног^ честь воздаяху ему" ]8 По смерти митрополита Владимир
скорбит, его утешают, и он "едва увещеваем бываше".19 С удивительной
находчивостью автор Степенной книги подыскивает своим героям прили-' чествующие
им чувства даже в положениях, весьма для них затрудни тельных. Когда князя
Всеволода Псковского новгородцы насильственно изгоняют из Новгорода, сопровождая
свое изгнание серьезнейшими обвинениями, Всеволод не спешит, он проявляет полную
кротость, произносит длинные нравоучения, обращая их к взбунтовавшимся
новгородцам, и сравнивает себя в этих нравоучениях с самим Христом.20
Коллективные выражения чувств народом также преисполненк-той же этикетной
выдержанности (кроме, конечно, тех случаев, когдд народ восстает). В случае
победы люди воздают "велие хваление по бедителю богу и пречистой богородици".21
Когда князь посылает епископов по городам, - "и радовахуся лгодие, и сияше в них
православие".22 Когда князь умирает, - люди его скорбят; от вопля их не бывает
слышно церковного пения и "аще кто тогда и каменосерде-чен, и той слезы
изливаше", многие же "бьяхуся о земьлю и "НИУ
" '74
о мост градцкии".
Даже бездушная природа подчиняется автором Степенной книги государственному
параду. Крещение печенежского князя при Владимире I Святославиче сопровождается
"умножением всяких плодов и тишиной.24 Когда хоронили в Чернигове митрополита
Константина. то всюду по Руси "солнце помрачися и буря тако зело велика бысть
яко и земли трястися", однако в самом Чернигове "во всех тех трие^
13 Там же, стр. 112. 18 Там же 18 Там же, стр. 113. 50 Там же, стр. 197. 31 Там
же, стр. 117. 33 Там же, стр. 114.
23 Там же. стр. 199.
24 Там же, стр. 113
11Я Глава б
дьнех солнцю светло сияющу. Егда же бысть погребено священное тело митрополита
Констянтина, и тогда бысть тишина повсюду".25
Здесь резкое различие с тем "панпсихологизмом", который мы видели в Русском
Хронографе. "Психологизм" автора Степенной книги убеждает так же мало, как
улыбка на устах придворного. Перед нами как бы применение к изложению истории
всех тех церемониальных руководств, которые с таким усердием составлялись в XVI
в. ("чин венчания", "разрядные книги" и др.).
Все действующие лица Степенной книги строго разделены на положительных и
отрицательных. Они никогда не смешиваются, и для гого, чтобы это смешение вообще
не было возможно, они в изобилии снабжаются оценочными эпитетами. Положительные:
"царскоимени-тый самодержец",26 "богомудренная Ольга",27 "благородный" великий
князь.^ Отрицательные: "безстудный" царь Мамай,29 "зверо-нравнмй царь Темирь
Аксак",30 "пронырливый" и "безбожный" Тах-тамыш,31 "поганый и лукавый" Едигей,32
"злоумная" Марфа Посадница 33 Эпитетами снабжаются и города ("богоспасаемый град
Псков",34 "преименитый град Владимир"),3 и учреждения ("бого-желаппый собор",
"благосоветное собрание", "богомудренный совет", "сдиномысленное во многих
человсцех благое совещание", "бо^гС1 венное ополчение").37
"Самосмышление" сказывается особенно ярко в составлении длинных речей, молитв,
нравоучений и т. д. Речи, вкладываемые в уста действующих лиц, помогают вводить
психологические мотивировки поступков и лишний раз преподать читателю
нравоучение. Как правило, эти вымышленные речи лишены каких бы то ни было
индивидуальных примет: по существу за действующих лиц говорит сам автор, толкуя
их устами события или выражая приличествующие случаю весьма мало
индивидуализированные чувства. Речи эти настолько велики, что во многих случаях
они выделяются в тексте осо-'
Там же, стр 244. ай Там же, стр. 60 " Там же, сгр. 13. 2В Тли же. С1р. 412.

та 'Гам же, стр. 396. э(" Там же, стр 438 31 Там же, стр. 399. аэ Т.1М же, стр.
449. 33 Тдм же, стр. 534. 31 Там же, стр 198 35 Там же, стр 239. эв Там же, стр.
88 17 Там же, стр 89.
Идеализируюш.ий биографизм XVI в. 113
бмми заголовками: "Благословение и поучение патриархово к блаженней Ольге",38
"Благоответно мудрование блаженный Ольги, им же посрами Цимисхия царя",39
"Беседованис к сыну блаженпыя Ольги",40 "Благоречие Владимирове)",41 "I
1осланнеи сказаша, яже видеша",4^ "Ответ царей",43 "Владимеровы глаголы",44
"Увещание царевне"45 и даже "Рыдание дияволе",
Автор не стесняется приводить речи своих героев даже в тех случаях, когда из
хода действия ясно, что они заведомо нс могли стать известными кому бы то ни
было: уединнные молитвы, предсмертные слова одиноко умирающего князя и т. д.
Убиваемый Андреи Боголюбский творит пространную молитву, которую никто нс мог
слышать, кроме его убийц, если бы они только имели терпение ее дослушать. Тем не
менее молитва Андрея приводится полностью-47
Степенная книга - это только наиболее характерное для идеализирующего
биографизма XVI в. произведение. Аналогичные приемы могут быть прослежены во
всем историческом повествовании XVI в. В летописи эти приемы наглядно
доказываются на примерах обработки летописцем XVI в. текста предшествующих
летописей.48
Перед нами пышный закат средневековых принципов идеализации человека,
нормативного идеала, торжественное обличие которого скрывало за собой скудное
официальное содержание.
Изобразительное искусство XVI в., как и литература, следует тому же стремлению к
идеализирующему биографизму, своеобразному "количественному" увеличению интереса
к человеку как к составной части единого феодального государства.
Повествовательное начало резко усиливается, композиции икон и росписей
усложняются, возрастает многофигурность, иллюстративность изображений, их
отвлеченная дидактика.
Н. Е. Мнева пишет: "Изобразительный язык художников XVI века весьма многословен.
Повествуя, они ставят себе задачей как можно подробнее и полнее разъяснить свою
тему. Иллюстрируя житие святого, притчу или иной сюжет, они буквально
воспроизводят
а8 Там же, стр. 14. эв Там же, стр. 15-16,
40 Там же, стр, 20.
41 Там же, стр. 89.
42 Там же, стр. 91.
" Там же, стр, 93.
14 Там же.
45 Там же, стр. 94.
40 Там же, стр. 107.
47 Там же, стр. 241-242.
"" Д. Лихачей. Русские летописи, сгр. 331-374.
и Д. С. Лихачев -'- - " " -
114 Глава 6
каждое слово текста, овеществляя даже отвлеченные догматические понятия и
символы. Стремясь показать последовательность действий, художники в одной сцене
изображают целый ряд эпизодов одного и того же действия или события, и в каждом
из этих эпизодов фигурируют одни и те же лиц,а в различных позах. Отсюда
перегруженность композиций второстепенными деталями и трудность их восприятия
без соответствующих надписей. Большое распространение получили алле-юрии,
отвечавшие богословско^схоластическому мышлению и широко используемые
художественной фантазией".49
48 Н. Е. М н е в а Московская живопись XVI века. В кн - История русского
искусства Под ред. И. Э Грабаря, В С Кеменова и В Н Лазарева, т. III, стр 543
""^--у(^----.----^^-^
Г л ое а 7
КРИЗИС СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИДЕАЛИЗАЦИИ ЧЕЛОВЕКА В ЖИТИЙНОМ ЖАНРЕ
Идеализация была одним из способов художественного обобще ния в средние века.
Писатель влагал в создаваемый им образ человека (государственного или церковного
деятеля, святого) свои представления о том, каким должен был быть этот человек,
и эти свои представления о должном отождествлял с сущим. Это было своеобразное
выражение средневекового предпочтения дедукции индукции: писатель стремился
выводить вс существующее из общих истин вместо того, чтобы обобщать жизненный
опыт.
Это стремление к художественной дедукции, к подведению жизненных явлений под
единый нормативный идеал, естественно, с особенной силой сказывалось в житийной
литературе. Выражением этого в известной мере являлись и житийные трафареты,
столь убедительно показанные В. О. Ключевским,3
Обнаружение сложности человеческого характера, открытие в нем соединения злых и
добрых черт р вели к гибели средневековой идеа личации. Но процесс этот шел
далеко не равномерно в отдельных жанрах. В первую очередь разрушалась
идеализация в исторических произведениях. Но идеализация оставалась в житиях
святых и не могла в них полностью исчезнуть в силу тех специфических, чисто
церковных требований, которые предъявлялись к этому жанру.

* В. О. Ключевский. Жития святых как исторический источник- М-, 1871 Общих
вопросов идеализации как особой формы художественного обобщения в данной главе
не касаюсь. См. об атом интереснейшую статью В. Днепрова:
Идеальный образ и образ типический (о формах художественного обобщения).
Новый мир, 1957. ¦ 7.
2 См. главу 1-ю "Проблема характера в исторических произведениях начала XVII
в.".
8*
116 Глава^
Однако и в этот житийный жанр все больше вторгаются в XVII в. те новые явления,
которые сопутствовали в литературе открытию характера: интерес к рядовому
человеку, к быту, к конкретной исторической обстановке и т. д. Идеализация в
житийной литературе продолжала совершаться, но она совершалась на новой почвепочве,
в значительной мере сниженной и упрощенной. Сам нормативный идеал,
проводимый в этой идеализации, оказывается другим, менее сложным и отнюдь не
вознесенным над бытом
С этой точки зрения особенно показательны два церковных произведения. которым
литературоведы присвоили название "повестей":
"Повесть о Марфе и Марии" и "Повесть о Ульянии Осорьиной".3
"Повесть о Марфе и Марии" в сюжетной своей основе-типичное сказание о
перенесении святыни из Царьграда на Русь, но этот сюжег всгавлен в раму бытовых
отношений. Перед читателем проходят местнические споры мужей обеих сестер,
бытовая обстановка длинного путешествия, погони за чудесными старцами и т. д
Так же, как и в "Повести о Марфе и Марии", в "Повести о Ульянии Осорьиной"
идеализируется "средний человек"-, вполне "бытовая личность". Вс просто и
обыкновенно в судьбе Ульянии Осорьиной. Но она, тем не менее, "святая" и ее
"житие" оканчивается описанием ее посмертных чудес, тоже вполне бытовых и совсем
не видных
Ульяния внешне ничем не примечательная женщина: она родилась в семье служилого
человека; как и все в те времена, она выходит замуж очень рано-в 16 лет; муж еетакже
обычный служилый человек. Ульяния рожает ему детей, ведет вс "домовное
строение" с помощью многочисленной челяди. Ее окружает семья-муж, свекор,
свекровь, дети. Ей не только не удается осуществить своего заветного желания
постричься в монахини, но порой нет даже возможности посещать церковь.
Идеализация ее образа идет своими путями, далекими ог прежних житийных
трафаретов. Она идеализируется в своих хозяйственных распоряжениях, в своих
отношениях к слугам, которых она никогда не называла уменьшительными именами, не
заставляла подавать себе воды для умывания рук или развязывать свои сапоги, а
всегда была к ним милостива и заботлива, наказывая их "со смирением и кротостию"
Она идеализирована и в своих отношениях к родителям мужа, которым она кротко
подчинялась. Она слушает и своего мужа, хотя он
Русская повесть XVII цека Го^итиэдат, Л., 1954, стр 39-47 и 48-53
запрещает ей идти в монастырь. Свекор и свекровь передали ей, в конце концов,
ведение всего хозяйс1ва, увидев ее "добротою испол-нену и разумну". И это
несмотря на то, что она потихоньку обманывала их, правда с блаючестивыми
намерениями.^ Не обходится в доме и без крупных конфликтов: один из слуг убивает
е"? (.тарикто сына.
Прядение и "пяличное дело" равняется в ее житии подвигам благочестия. Ночная
работа приравнивается -к ночной молитве: "Точию в прядивпом и в пяяичном деле
прилежание велие имяше и не уга-саша свеща ея вся нощи"-4
Соединение церковного идеала со светским бытом нг мо1 ло быть однако, прочным.
Рачительная хозяйка, она не только отказывается от мысли о пострижении-ей
попросту не хватает пррмепи ходить в церковь, чем заслуживает порицание своего
приходского священника. Последний вынужден напоминать ей о ее долге прихо/канки
и для вящей убедительности подкрепляет свои увещевания рассказом о чуде: ему
якобы был годос от иконы боюродицьг: "Шед, рцы милостивой Ульянеи: что в церковь
нс ходит на молитву..."5
Таким образом, Ульяния оказывается святой в своем хозяйственном служении
домочадцам и тем, кто приходил к ней в дом. Соединение церковной идеализации с
бытом неизбежно вело к разрушению идеализации. Церковные идеалы вступали в
противоречие с бытом. Быт был многообразен, идеалы однообразны, и приспособление
одного к другому вело к усложнению и разложению церковной идеализации.
Однако при всех внутренних противоречиях, наблюдаемых в "идеальном" образе
Ульянии придирчивым и неодобрительным глазом современного исследователя,0 образ
Ульянии Осорьиной был ярок и привлекателен. По-видимому, это объяснялось именно
теми бытовыми подробностями, которые придали ему особую убедительность,
пленившую в свое время и В. О. Ключевского. Его известная лекция о "Добрых людях
древней Руси",7 составленная отчасти на основании "Повести об Ульянии
Осорьиной", - свидетельство художественной силы нового метода художественного
обобщения, представившего собой соединение средневековой идеализации с
нарождающимся бытовизмом XVII в.

* Там же, стр. 40. в Там же, стр. 43.
* См.: М. О Скрнпиль. Повесть об Улияннн Осорьннон. Там же, стр. 350-356.
'В. О. Ключевский. Добрые люди древней Руси. М- 1907,
118 Глава 7
Не меньший эффект производило то же соединение и в "Повести о Марфе н Марии".
Опубликованная в переводе на современный русский язык в начале XX в. в журнале
"София", она по мысли своих публикаторов должна была служить доказательством
художественной высоты древнерусской литературы, равной художественной высоте
русской иконы.
Думается, что Житие протопопа Аввакума в той его части, в какой оно связано с
житийной литературой, развивает традиции именно этого типа житий - житий, прочно
соединенных с бытом
- Журнал ^Сюфия". 1914, ¦"2.
Г л ав а 8
ОТ ИСТОРИЧЕСКОГО ИМЕНИ ЛИТЕРАТУРНОГО ГЕРОЯ К ВЫМЫШЛЕННОМУ
В советском литературоведении хорошо освоена мысль, что переход от древней
русской литературы к литературе нового времени падает на XVII век. Одни из
ученых относят этот переход к концу XVII в., другие-к его середине или даже к
первой половине XVII в., но о том, что он совершился именно в XVII в., спора
нет. Эта датировка отчетливо обосновывается известным указанием В. И. Ленина,
что к XVII в. относится начало "нового периода русской истории".'
Казалось бы, такое благополучное положение с вопросом о переходе древней русской
литературы в новую исключает его из круга очередных и наиболее насущных
исследовательских тем современного советского литературоведения. Дело, однако,
оказывается далеко не таким благополучным, когда мы пытаемся уяснить себе, в чем
же собственно усматривается литературоведами чисто литературная сущность этого
перехода. Когда-то литературоведы сводили вс дело к смене влияний: византийские
влияния сменились-де западными, русские писатели, подражавшие византийским,
стали писать на образец западных. Казалось бы, надо было показать-в чем же
отличался этот западный "образец" от византийского, но вопрос этот исследован не
был. Между тем, если бы он был изучен, стало бы ясно, что перелом в литературе
не может быть сведен только к "смене влияний" (хотя самый факт усиления в XVII
в. западных влияний не может подлежать сомнению), что дело заключается в новом
понимании задач литературы, в новых методах художественного обобщения, в другом
понимании человека, сюжета, жанра и т. д. Изменяется
) В. И. Ленин. Сочинения, т 1, стр 137
120 Глава Д
(.амыи характер литературною творчества в связи с существенными изменениями
в отношении писателей к литературе и к самой действительности.
Задача настоящей главы-отметить некоторые и-з тех чисто литературных явлений,
которые свидетельствуют о новом направлении в развитии русской литературы XVII
в., проследить влияние совершившегося перелома на одном только примере: на
примере изменения отношения писателей и читателей к имени изображаемого лица.
г.сли. не боясь самых широких обобщений, объединить в единое целое чрезвычайно
сложные и постоянно меняющиеся литературные факты всех первых семи веков
развития русской литературы и постараться выделить в них все отличное от
литературы нового времени, то первое же и наиболее важное отличие падает на
самые методы художественного обобщения.2
Постараюсь быть кратким. Древнюю русскую литературу, как я всякое подлинно
художественное творчество, увлекает и вдохновляет познание действительности,
современной писателю или хогя и ушедшей в прошлое, но продолжающей волновать
умы, объясняющей явления современности. Это познание в древней Руси отличала
чрезвычайная щепетильность к отдельным историческим фактам, стремление как можно
точнее следовагь внешним данным, хотя и без настоящего воспроизведения
внутренней сущности этих фактов.
Древняя русская литература не знала открыто вымышленного героя. Все действующие
лица русских литературных произведений XI-начала XVII в.-исторические или
претендующие на историчность: Борис и Глеб, Владимир Святославич, Игорь
Святославич, Александр Невский, Дмитрий Донской или митрополит Киприан - все это
князья, святые, иерархи церкви, люди существовавшие, высокие по своему положению
в обществе, участники крупных событий политической или религиозной жизни.
Писатели XI-XVII вв. ищут для своих произведений значительных лиц, значительных
событий - при этом не в литературном, а в чисто историческом смысле. Они
стремятся писать о реально существовавших лицах, о событиях, имевших место в
конкретной исторической и географической обстановке, прибегают к ссылке на
свидетельства современников, на материальные следы деятельности своих героев.
При этом все фантастическое, чу*
Опыт выделения характерных черт литературного процесса XI-XVI I вв сделан В.
П. Адриановой-Перетц в "Заключении" во второй части II тома "Истории русской
литературы" (М.-Л, 1948, стр. 430-431, 436-437).
От исторического и йен" штературноч} героя к вы -лышАГННому 121
десное мыслится как объективно реальное, исторически свершившееся.

Если в древнерусских произведениях и встречаются вымышленные лица, то
древнерусский писатель стрсмигся уверить своего читателя в том, что эти лица все
же были. Вымысел-чудеса, видения, сбывающиеся пророчества-писатель выдает за
реальные фаты, и сам в огромном большинстве случаев верит в их реальность
Несмотря на историчность каждого имени литературного героя, литература
изображала вовсе не только единичные факты. В каждом из изображаемых
исторических лиц авторы пытались воплотить идеалы эпохи (непосредственно,
позитивно или косвенным путем, негативно), т. е. все то, что считалось абсолютно
хорошим и\и особенно отрицательным в данную эпоху. Поэтому в образах Александра
Невскою или Меркурия Смоленского авторы изображали не столько те черты, которые
были свойственны этим реальным лицам (хотя реальные черты в большей или меньшей
мере в них присутствовали), сколько те именно качества, которые должны были бы у
них быть как у представителей определенной социальной группы или определенной
категории святых (святой-мученик, святой-воин, саятой-аске! и т. д ).
Средневековый историзм требует идеализации (в широком смысле слова), и именно в
этой идеализации проявляется художественное обобщение средневековья.
Древнерусский писатель в своих исторических героях стремится изобразить
истинного князя, истинного святого и даже истинного врага русской земли,
истинного злодея и т д. Художественное обобщение в древней русской литераторе
ноет, таким образом, нормативный характер, и это обстоятельство, как мы видим,
теснейшим образом связано с ее средневековым историзмом.
В образах литературных героев отразились те или иные классовые идеалы. В той или
иной мере оценка действующего лица всегда присутствовала в произведении-оценка
незавуалированная, прямая. излагаемая от автора. Эти оценки, присутствующие и в
житиях, и в учительной литературе, и в литературе исторической (летописи,
воинские повести и др.), и сближали литературу с публицистикой.
Образ человека выступал не только в его поступках, в его действиях, но и в
прямой характеристике, которую давал ему автор в своем произведении.
К сожалению, древнерусская письменность не знала сочинений, специально
посвященных литературному творчеству, в которых все эти принципы были бы
систематически изложены. В древнерусской литературе встречаются только случайные
обмолвки писателей о задачах своего творчества. Высказываний об искусстве в
целом в древней Руси больше, и они очень помогают понять принципы литературного
творчества XI-XVI вв. В недавнее время этим высказываниям
122 Глава 8
была посвящена чрезвычайно ценная статья Ю. Н. Дмитриева.3 Из материалов статьи
Ю- Н. Дмитриева отчетливо видно, что искусству в древней Руси предъявлялись
требования точного изображения действительности. Но отсюда было бы неправильно
делать вывод, что ему ставились требования реалистического изображения
действительности. Между тем именно такой вывод делает из материалов так
называемого "Малого сборника" автор редкой брошюры, изданной в Казани в 1917 г.,
Вл. Соколов: "Реализм в древнерусской иконописи".4 Различия между средневековым
историзмом и реализмом прежде всего определяются различием понимания самой
действительности и различием в понимании своих задач писателем. Отсюда
совершенно различные методы в воспроизведении этой действительности. В XI-XVI
вв. отсутствуют, например, представления об индивидуальной и неповторимой
психологии, ограничены представления о внутренней жизни человека и отсутствует
понятие характера. Отсюда внешнее, визуальное описание человека. Отсюда же
удивительная уверенность составителей иконописных подлинников, что сходство
изображения с действительностью можно передать словами, перечисляя его внешние
признаки: "брада Василия Кесарийского, а покороче" или "брада на двое
размахнулась", "ризы багор", "Дориме-донт млад, аки Георгий", "Феодосии царь
седит, аки Владимир, брада короче Владимирови" и т. д.
С точки зрения составителей иконописных подлинников, в мире все повторимо, а
потому человек представляет собой комбинацию качеств, которые можно перечислить,
воспроизвести указанием на другие известные образцы, подобно тому, как
архитектурное сооружение принято было создавать "с образца" уже существующих.5
Признаки, по которым опознается то или иное лицо, в совокупности составляют
своеобразную идеограмму. Событие священной истории или житие святого
воспроизводились по "признакам": с точным соблюдением всех подробностей, о
которых упоминал текст. Отсюда забота о неизменности типов, композиций,
стремление кодифицировать тексты и иконописные подлинники, в чем усматривалась
гарантия исторической их достоверности, отнюдь, как видим, не реалистического
типа.
3 Ю. Н. Дми1рнев. Теория искусства и взгляды на искусство в письменности древней
Руси. Труды Огдела древнерусской литературы (ОДРЛ) Института русской лнюратуры
Академии наук СССР, -1. IX, М.-Л., 1953
4 В^. Соколов. Реализм в дррвнерусской иконописи. Чтения в Церковном нсториюархеолошческом
обществе Казанской епархии, 1917, вып. 1-3
5 Н. Н. Воронин. Очерки по истории русского зодчества XVI-XVII вв М-Л-, 1934,
стр. 73; Н. Н. Воронин Архитектурный памятник как нсторите-скнй источник.

Сппети"^я археология, т XIX, 19^4, стр 62-63.
Ог историческою и-"енн литературного героя к л^мыШлснномц 123
Нетрудно видеть, что художественное обобщение было в тисках непреложного правила
- изображать только исторические, реально существовавшие лица и события.
Средневековый историзм требовал изображения только исторически значимых событий
в жизни исторически значимого же лица. При этом вс бытовое исключалось как
мелкое и недостойное внимания. Действующее лицо не могло быть обобщено до
подлинной типичности, так как художник мог говорить только о тех значительных
фактах, которые были на виду у его современников. и только на их основе
идеализировать созданное им изображение. Стесняла нормативная система
художественного обобщения
Конечно, за шесть веков своего господства в литературе средневековый историзм
претерпел существенные изменения. Исторические имена Русского Хронографа в иной
степени документальны, чем исторические имена Новгородской первой летописи.
Различно отношение к историческим именам действующих лиц в Степенной книге и в
Казанской истории, в воинской повести XII-XIII вв и в легенде XVI в. Отношение к
именам действующих лиц меняется и по векам, и по жанрам. В задачу данной главы
не входит, однако, рассмотрение этого вопроса. Тема главы заставляет нас
обратиться к последним десятилетиям господства средневекового историзма, когда
мону ментальный историзм предшествующих веков окончательно отходит в прошлое и
отдельные элементы историзма начинают уступать место новым способам
художественного видения действительности, свободным от документальности
В обстановке антифеодальных движений "бунташного" XVII века, роста общественного
сознания демократических слоев русского населения и вступления в литературу
новых демократических писателей и огромных масс новых демократических читателей
литература быстро движется вперед и стремится освободиться от прежней
скованности историческими темами, и в первую очередь историческим именем
литературного героя.
Средневековый историзм был, однако, очень прочен, он казался незыблемым, тяготел
над всем художественным мировоззрением людей эпохи феодализма, и отход от него
был чрезвычайно труден, совершался медленно, шел как бы снизу-от трудовых масс
населения и их искусства. Прежде чем быть открыто допущенным в литературу,
художественный вымысел проникал в нее различными обходными путями,
изобретательно оправдывал свое появление в литературных произведениях все новыми
и новыми художественными приемами Ниже мы покажем некоторые из тех приемов,
какими постепенно вводились в литературу вымышленные имена литературных героев,
пришедшие на смену историческим
124 Глава 8
Резкое разделение литературы в XVII в. на литературу феодальных верхов и
литературу демократическую, появление демократической сатиры, разоблачавшей
отрицательные явления социального строя XVII в., явились событиями чрезвычайной
важности, повлекшими за собой развитие новых, более совершенных форм
художественною обобщения.
По мере того как литература все более и более демократизировалась, в
литературных произведениях вс чаще появляегся средний, обычный человек,
"бытовая личность"-отнюдь не историче ский деятель. Ясно, что "историческое" имя
действующего лица уже не соответствовало заданиям этой демократической
литературы По явился новый литературный герой-безвестный, ничем в истори ческой
гки-жи страны не примечательный, привлекающий внимани-только тем, что читатель
мог узнавать в нем многих, в том числе иногда и самого себя,-интересный, иными
словами, своей харак-гсрностью для эпохи. Его положение на лестнице феодальных
отношений не определяет способа ею изображения. Часто он вообще не занимает
определенною общественного положения: то это купеческий сын, отбившийся от
занятий своих родителей (Савва Грудцын, молодец в "Повести о Горе Злочастии",
купец в "Повести о купце, ку^ пившем мертвое тело"), то что недовольный своим
положением певчий (в "Стихе о жизни патриарших певчих"), то спившийся монах и т.
д. Отнюд" не случайно появление в литературных произведениях огромного числа
неудачников или, напротив, героев, которым, что называется, "везет", ловкачей,
вроде Фрола Скобеева, или благородных искателей приключений, вроде Еруслана
Лазаревича. Эти люди становятся зятьями бояр, они легко женятся на царских
дочерях, получают в приданое полкоролевства, они могут очутиться на необитаемом
острове, переезжать из государства в государство. История их не касается. Ни
автор, ни читатель не интересуются, где они живут и в какой исторической
ситуации происходят все эти бесчисленные смерти, войны, похищения, действия
разбойников и т. д.
Эти перемены в литературе, по-видимому, совпадают во времени с аналогичными
переменами в фольклоре, а еще вероятнее, в известной мере идут за последними. Мы
очень плохо знаем фольклор XVII в., и поэтому вопрос этот не может быть пока
исследован до-конца, однако отдельные признаки убеждают нас в том, что в XVII в.

усиленно развиваются такие именно фольклорные жанры, в которых
От исгорич^кого имени шз ерй'1 урного героя к вымышленному 125
безраздельное господс1во ис-юризма уже не могло иметь места: лирическая (и при
этом нс обрядовая) песня и сказка 6
То обстоятельство, что отход от историзма, как это мы увидим, 'намечается прежде
всего в демократической литературе XVII в , вселяет уверенность, что устное
народное творчество действитс\ьно сыграло здесь ведущую роль. На одном примере,
связанном с именами действующих лиц литературы, заимствованными из пословиц, мы
в этом убедимся ниже окончательно.
Несомненно, однако, что фольклор только облегчал тот процесс, который неизбежно
должен был совершиться с появ\ением литературы демократических слоев населения.
С приходом в литературу дейсгвую-цхих лиц среднего или низкого общественного
положения, при котором имена действующих лиц не могли быть широко известны или
быстро забывались, сама собой стиралась грань между историческим именем и
вымышленным Историческое имя постепенно утрачивало свое "цо-кументально"-
историческое значение и начинало восприниматься читателями как вымышленное. Этот
процесс был тесно связан с развитием в литературе вымысла вообще. Чем больше
вымышленных эпизодов проникало в литературное произведение, тем больше
утрачивался его исторический характер, тем легче утрачивалось и историческое
значение имени героя, даже если оно и было
Обратимся к примерам. "Повесть о Савве Грудцьше", которую по праву называют
первым русским романом,7 еще сохраняет видимость исторической правды. Действие
происходит в точно определенные годы, точно обозначены места событий, а о самом
Савве сказано, откуда он был родом и что род его "и до днесь во 1 раде том
влечется". Менее историчны аналогичные сведения в повестях о Карпе Сутулове и
Фроле Скобееве. Характерно, что во всех повестях сохраняется только видимость
историчности "Историчность" в повестях о Савве Грудцьше, Карпе Сутулове и
Фроле Скобееве, по-видимому, уже только своеобразный "прием". Во всяком случае,
в силу исторической незначительности действующих лиц этих повестей и
изображаемых в них событий они не могли быть наполнены тем содержанием, которое
было характерно для эпохи расцвета средневекового историзма, когда самый выбор
сюжета диктовался его исторической значимостью Нет сомнений, например, что из
всех действующих лиц "Повести о Савве Грудцыне" для ее автора, живи он столе''
Русское народное иоэгическое творчество. 1 1, Очерки по истории русского
народного поэтического творчества Х-начала XVIII веков М-Л, 1953, стр 356, 446,
454 и др
7 На таком определении ее жанра в свое время усиленно настаива\ 4 С Орлов
12?" /' л и ц а 8
тнем раньше, главным было бы то, которое занимает самое высокое общественное
положение: скорее боярин Б. М. Шеин, чем его подчиненный Савва, а основу сюжета
составили бы исторические события. а не события личной жизни Саввы.
Исследователи этих повестей по привычке, выработанной на классических памятниках
древней русской литературы, не сомневались в исторической достоверности указаний
текста, производя соответ-ствуюш.ие генеалогические разыскания. Вокруг
генеалогии Саввы Грудцына в недавнее время разгорелась даже горячая полемика,8
заставляющая задуматься над трафаретами не только самой древней русской
литературы, но и посвященных ей исследований.
Итак, историческое имя героя стало явным препятствием в развитии литературы, в
ее движении к реалистическому вымыслу. Писатели XVII в. стремятся избавиться от
исторического имени действующего лица, однако преодолеть веками сложившееся
убеждение, что в литературном произведении интересно только подлинное, реально
происшедшее и исторически значительное, было не так-то легко Ьще труднее было
вступить на путь открытого вымысла. И вот начинается в литературе длинная полоса
поисков выхода из затруднительною положения, поисков, которые, в конце концов, и
привели к созданию воображаемого героя литературы новою времени, юроя с
вымышленным именем, с вымышленной биографией. Это средний, не исторический,
"бытовой" человек, о котором можно было писать все, подчиняясь лишь внутренней
логике самого образа, воссоздавая этот образ в наиболее типичных для него
положениях. О нем уже не надо было рассужда-гь со стороны, публицистически
рекомендуя его читателю отнюдь не образными характеристиками.
Одним из самых "значительных переходных явлений было появление безымннности
действующих лиц. В литературе наступает целый период, когда юроями многих
литературных произведений, по преимуществу вышедших из демокрагической среды,
оказались безымянные личности - личности, которых называют в произведениях
просто "молодец" или "бедный", "богатый", "голый и небогатый человек",
"бражник", "крестьянский сын", "девица", "купец некий", "ревнивые мужи",
"спеваки" и т. д. Безымянные герои действуют в таких произведениях, как "Шемякин
суд", "Повесть о Горе Злочастии"" "Азбука о голом и небогатом человеке",
"Повесть о бражнике", "Повесть о молодце и девице" "Повесть о купце, нашедшем
вН.А Баклан ива. К вопросу о датировке "Повести о Савве Грудцыне". Труды ОДРЛ,
т, IX. М.-Л.. 1953; С. В. Калачева. Еще раз о датировке яПииести о Савве
Грудцьин-". Там же, т XI, М.-Л- 1955,

От историческою имени литера гурпою геиоя л вымышленному 127
мертвое тело", "Стих о жизни патриарших певчих", и во многих других.
Безымянность героя уже сама по себе означала, что произошло открытие новых,
совсем иных" чем прежде, путей художественного обобщения. Вместе с тем
безымянность героя в свою очередь облегчала путь вымыслу, путь к созданию
типических, вовсе не идеализированных образов.
Другой важной переходной формой к художественному вымыслу, нередко соединявшейся
с безымянностью действующих лиц, явилась столь распространенная в XVII в.
пародия. Дело в том, что в вымысле средневекового читателя пугала ложь; вс, что
не "исторично", чего не было в действительности, - обман, а обман - от дьявола
Но открыто признанный вымысел - не ложь, тем более, если этот вымысел прикрыт
шуткой. Отсюда-то и идет возможность вымысла в пародии как одной из переходных
форм к новым принципам художественного обобщения. Вместе с тем пародия давала
выход народному недовольству - недовольству не отдельными историческими лицами,
а самим социальным укладом. Она позволяла широко обобщать жизненные явления, в
чем особенно нуждались оппозиционно настроенные представители посада и
крестьянства.
То обстоятельство, что пародия служила в XVII в. средством обобщения именно
явлений, выхваченных из самой гущи жизни, видно хотя бы из того, что объектами
пародий являлись отнюдь не литературные жанры, а деловые документы: роспись о
приданом,^ азбуки,10 челобитные," лечебники,12 судебные дела,13 дорожники,'4
церковная служба '1 и т. д. Высмеивались, следова 1 сльно, жизненные явления как
таковые, а не литературные формы
0 "Роспись о приданом жениху лукавому".
10 "Азбука о голом и небогатом человеке", "Азбука о хмелю", "Адбуковник о
прекрасной девице"-
11 "Калязинская челобитная". Челобитные пародируются в "Повести о Ерш?" и
др.
12 "Лечебник на иноземцев".
1Я Кроме "Повести о Ерше" - "Повесть о Шемякиным суде".
14 "Сказание о роскошном житии и веселии".
''' "Служба кабаку;?, "Повесть о крестьянском Сыне". Единственное возможное
исключение см.: В. П. Адрианова-Перетц. Русская демократическая сатира XVII
века. М.-Л., 1954. стр. 169, примечание' "Как литературную пародию. может быть
(разрядка моя, - Д Л.), следует рассматривать загадочную. условно названную
издателем -Сказку о молодце, коне и сабле", сохранившуюся в отрывке в рукописи
собрания Погодина, ¦ 1773. Гиперболическое описание коня и оружия -доброго
молодца", возможно, пародирует входившие в моду в XVII в, приключенческие
романы-сказки типа -Бовы королевича", -Еруслана Лазаревича"".
128 Глава 8
Срсдс1Вом типизации жизненных явлений наряду с пародией служила и другая форма
"открытой лжи"-небылица, проникавшая в литературу под влиянием народного
творчества. Небылица иэла-га \а как обычное то, что как раз было необычным в
жизни, и тем самым подчеркивала ненормальность обычного положения вещей К числу
таких небылиц в литературе относится "Сказание о роскошном житии п веселии".
Герой и здесь безымянный - некий "добры и честны дворянин", но сам он не играет
в произведении особой роли. Вернее всего, что герой сказания-сам читатель,
бедность которого выставляется напоказ адресованным ему приглашением по ехать и
насладиться в вымышленной стране "тамошним покоем и ве сельем". "И кто тволи! до
таких тамошних утех и прохладов, радостей и веселья ехать, и повез бы с собою
чдны и чанички, и с чанцы, почки и бочерочки, ковши и ковшички, братины и
братиночки, блюда и блюдпчки, торелки и торелочки, ложкк и ложечки, рюмки и
рюмочки, чашки, ножики, ножи и вилочки, ослопы и дубины, палки, Жерди и колы,
дреколие, роженье, оглобли и каменья, броски и уломки, сабли и мечи и хорзы,
луки, сайдаки и стрелы, бердыши, пищали и пистолеты, самопалы, винтовки и
метлы,-было бы чем от мух пообмахнутися".^ Затем в сказании дается шуточный
маршрут "до гою веселья" и сообщается о пошлинах, которые берут с поехавшего: "з
дуги по лошади, с шапки по человеку и со всево обозу по людям".17 Литературное
произведение здесь как бы целиком обращено к самому читателю, напоминая ему о
его бедности и выставляя в смешном виде его несбыточную мечту о счастливой и
обеспеченной жизни.
Наряду с пародией и небылицей на тех же правах в литературу XVII в. из фольклора
проникает животный эпос. Это тот же откровенно признанный вымысел, о котором
читатель как бы заранее предупреждается, то же переходное и типичное для
литературы XVII в явление
С этой точки зрения ОДНА из самых интересных попыток конца XVI-начала XVI I в,
вырваться из пределов стеснявшего средневекового "историзма" - известная
"Повесть о Ерше Ершовиче".18
Перед нами перенесение народного животного эпоса в литературу. Двгор повести,
стремясь изобразить судейские порядки и людей скромного положения, перенес
действие своего произведения в мир
"В П Адрианова-Перстц. Русская демократическая сатира XVI I века, стр 41-42
11 Там же, стр. 42.

{й Н. А. Бакланова. О датировке "Повести о Ерше Ершовиче" Труды ОДРЛ т. X.
От историческою имени литературного героя к вымышленному 129
рыб-насельников русских рек и озер. Он как бы не решается еще сделать своих
весьма обыкновенных героев людьми низкого положения, лишенными "исторических"
имен. Без имени, но зато и не человек; или имя-явно выдуманное, ^рыбьс": "Ерш
Ершович", "Белуга Ярославская", "Семга Переяславская", "боярин и воевода -Осетр
Хвальшского моря", "ГЦука-трепетуха", "Лещ с товарищи" и т- д. В этих явно
фантастических именах чувствуется явление переходное. Но уже это переходное
явление давало обобщение нового типа. Показ людей в образах животных позволял
наделить их характеристиками, обычными в животном эпосе и еще не ставшими
обычными в письменности. То же явление может быть отмечено и в друюм
произведении-в "Сказании о курс и лисице".
"Повесть о Ерше" примечательна и еще одной черсой, типичной для литературы,
перешагнувшей за ограниченность художественных обобщений средневековья. В ней
художественное обобщение достигается при помощи пародии на судебный процесс.
Пародирование судопроизводства позволило автору повести дать прямые
характеристики Ершу и другим действующим лицам, художественно оправданные самой
формой судебных челобитий, показаний и решений. Эти прямые харакюристики
давались уже не от лицд автора, как раньше, а от лица свидетелей и судейдействующих
лиц повести.
Эти характеристики оказывались притом и чисто светскими, что являлось важным
моментом в секуляризации литературы.
В "Повести о Ерше" (как и в "Повести о Шемякином суде") нельзя не заметить
важной роли суда в выработке новых представлений о человеке: явление чрезвычайно
интересное, вполне сопоставимое с ролью земских соборов начала XVII в. в
появлении новых
" " "I
представлении о характере крупных ис-юричсских деятелей.
Как бы ни было удачно решение проблемы художественного обобщения в "Повести о
Ерше Ершовиче". все же открытый здесь способ обобщения, как и способ обобщения в
пародии и небылице, не мог быть общим путем литературы. Это был частный случай.
К тому же в "Повести о Ерше" ясно ощущалась прежняя связанность "историзмом": в
повести давались удивительно "точные" сведения о Ерше-откуда он родом, о его
владениях с "точными" упоминаниями реальных географических названий, с цифрами и
выкладками-при отсутствии действительно исчорических лиц и исторических событий
в их прежнем значении для литературы.
19 См. об этом выше, в 1-й г\аве "Проблема характера и ЧСюрическнх
произведениях начала XVII в.".
9 Л. С. Лихачев
130 Г л а в а 8
Явления лшературного стиля теснейшим образом связаны между собой. С изменением
одного художественного принципа меняются и все остальные-если не в своем
существе, то в своей функции. Так и в "Повести о Ерше Ершовиче", В сущности, на
ней одной можно было бы показать большинство изменений, которые происходили в
демократической литературе на грани XVI и XVII вв. в связи с отходом литературы
от исторической темы и исторического имени литературного героя. Одно явление
будет нас сейчас интересовать особенно. Повесть рассказывала о приключениях
Ерша, о его плутнях. Ерш-это герой, похожий по своему значению в исто-риколитературном
процессе на Лазарильо с Тормеса. На его стороне сочувствие
читателя. Читателя приводили в восторг его проказы.
Что такое личные приключения героя (Ерша, Саввы Грудцына, молодца из "Повести о
Горе Злочастии", Фрола Скобеева и т. д.) с точки зрения развития способов
художественного обобщения в XVII в.? Приключения, если только они идут целой
цепью, удачной для героя, или, напротив, неудачной для него, приоткрывают перед
читателем жизненную "судьбу" героя. Представления о судьбе действующего лица
неизменно шли рядом с выработкой представлений о его характере. Почему ато было
так - трудно пока еще объяснить точно, но, по-видимому, понимание человеческого
характера в XVII в. было своеобразно и не отделилось еще от представлений о
судьбе.
По мере раскрепощения человеческой личности самые представления о судьбе
претерпевали сильные изменения.
Исследование народных представлений о "судьбе-доле" показывает, что
представления родового общест.ва об общей родовой, прирожденной судьбе,
возникшие в связи с культом предков, впоследствии сменяются идеей личной судьбы,
судьбы, индивидуально присущей тому или иному человеку, судьбы не прирожденной,
но как бы навеянной со стороны, в характере которой повинен сам ее носитель.
В русской книжности предшествующего времени (XI-XVI вв.) отразились по
преимуществу пережитки идей прирожденной судьбы, судьбы рода. Это родовое
представление о судьбе редко персонифицировалось, редко приобретало
индивидуальные контуры. Эти представления о родовой судьбе служили средством
художественного обобщения в "Слове о полку Игореве". "Слово" характеризует
внуков по деду. Образ множества внуков воплощался в одном деде. "Ольговичи"
характеризуются через Олега "Гориславича", полоцкие "Всеславичи" чер?з Всеслава
Полоцкого, Это был прием, простой и понятный для современников, но вызывавший
недоумение исследователей "Слова" XIX и XX вв., предполагавших в отрывке "Слова"

От исторического имени литературного героя к впмышлшмимц 131
и Всеславе Полоцком случайную вставку "песни о Всеславе", а в том внимании,
которое уделил автор "Слова" ОАО! у "Гориславичу",- обусловленность ее какими-то
особыми симпатиями ав 1 ора ^Слова" к черниговским "Ольговичам". На самом деле
автор '- Слова" прибег к изображению родоначальников для характеристики князей
их потомков; причем для характеристики их общей судьбы-их "неприкаянности".
В XVII в. с развитием индивидуализма судьба человека оказывается его личной
судьбой. Судьба человека воспринимается геперь как нечто навеянное со стороны,
"приставшее" к человеку, как его второе бытие и часто отделяется от самого
человека, персонифицируется. Эта персонификация происходит тогда, когда
внутренний конфликт в человеке-конфликт между страстью и разумом-достигает
наивысшей силы. Судьба отнюдь не прирождена че\овеку Вот почему в "Повести о
Савве Грудцыне" судьба Саввы предстает перед ним в образе беса, соблазняющего
его на разные 1 убительные для него поступки. Бес в "Повести о Савве Грудцыне"
возникает внезапно, как бы вырастает из-под земли гогда, когда Савва пересгает
владеть собой, когда им полностью, вопреки рассудку. овладевает страсть. Савва
носит в себе "великую скорбь", ею он "истопчи плоть свою", он не может
преодолеть влекущей его страсти. Бе^-порождение его собственного желания, он
появляется как раз в тот момент, когда Савва подумал: "... еже бы паки
совокупитися мне с женою оною, аз бы послужил диаво-ду".20
Бес берет с Саввы "рукописание", символизирующее связанность героя своей
судьбой.
В "Повести о Горе Злочастии" судьба молодца воплощается в образе Горя, неотвязно
его преследующем. Порожденное ночными кошмарами, Горе вскоре затем появляется
перед молодцем наяву, в момент, когда молодец, доведенный до отчаяния нищетой и
голодом, пытается утопиться в реке. Оно требует от молодца поклонигьсн себе до
"сырой земли" и с этой минуты неотступно следует за молодцем. Горе показано как
существо, живущее своей особой жизнью, как могучая сила, которая "перемудрила"
людей и "мудряе" и "дисужае" молодца. Молодец борется с самим собой, но не может
преодолеть. собственного безволия и собственных страстей, и вот это ощущение
ведомости чем-то посторонним, вопреки голосу разума, порождает Горе. Избыть
Горе, освободиться от беса можно только с помощью. божественного вмешательства.
Молодца избавляет от Горя монастырь, Савву Грудцына-чудо, совершившееся с нии в
церкаи.
зси
Русская повесть XVII века Гослитиздат, М.-Л., 1954. (.тр 87.
1^2 Глава 8
Стремление широко обобщить жизненные явления и притом совершенно по-новому, не
так, как раньше, делает "Повесть о Горе Злочастии" одним из самых интересных
явлений русской литературы XVII в. Открыв способ художественного обобщения
нового типа, автор стремится до конца воспользоваться своим открытием и дать
обобщение невиданного ранее размаха. Биография безымянного молодца изображается
как типичный пример безотрадной жизни всего человеческого рода, а образ Горя
становится образом человеческой судьбы вообще Именно поэтому повесть начинается
буквально от Адама - родоначальника всего человечества.21 Невзрачная жизнь
невзрачного героя осознается как жизнь человека вообще
1 акой громадной широты обобщения автор повести достигает тем, что лишает ее
всех исторических упоминаний, имен и названий. Не только герой не имеет имени в
произведении на этот раз вообще нег ни одного собственною имени, ни одного
упоминания знакомых русскому человеку городов или рек; в повести нельзя найти ни
одного, хотя бы косвенного, намека на какие-либо исторические обстоятельства,
которые позволили бы определить время ее действия. Вс здесь обобщено и
суммировано до крайних пределов, сосредоточено на одном- на судьбе молодца, его
внутренней, психологической драме, на его характере. При этом повесть не
чуждается описаний быта, по преимуществу самою низкого, кабацкого Перед нами
полная противоположность тому, чем жила сюрая литературная традиция- тамединичный
"исторический" герой, здесь-весь человеческий род, обобщенный в
безвестном молодце; там-представители самых верхов феодального общества, здесьюрой
из его низов, безымянный молодец, бредущий без цели и занятий в "гуньке
кабацкой", в уши которого "шумит рачбой"; там-игнорирование быта, чдесь-сугубо
бытовая обс1ановка, хотя и изображенная только намеками; там- абстракция, здеськонкретность,
с\ожная, внутренняя жизнь героя
"Повесть о Горе Злочастии"-не единичное явление в области такого рода обобщений
Близко к "Повести о Горе Злочастии" стоит "Азбука о голом и небогатом человеке",
где почти тот же герой, но только без преследующего его Горя.
Безымянность действующего лица открывала возможности для широчайших обобщений
Авторы пытаются делать обобщения в мировом масштабе (это ясно видно по "Повести
о Горе Злочастии"), хотя фактически ДОСТИГАЮТ обобщений только в пределах
русской действительности XVII в., изображая "наюту и босоту", "недостатки
31 В данном случае сохраняется еще отмеченный нами выше средневековый -ирг^н
'ярактгри(.тики потомков по их родоначальнику

От- исторического имени литературного героя к вымышленному 133
последние" широких народных масс в период городских и крестьянских восстаний
XVII в.
Безммянность действующих лиц находится в связи еще с одной чертой, характерной
по преимуществу для демократической литературы XVII в.,-с элементами
своеобразного автобиографизма, в той или иной мере присущего многим
произведениям этого времени. В XVII в. были созданы такие сложные автобиографии,
как Житие Аввакума и Житие Епифания, и полные автобиографизма отдельные повести
о "Смуте" (в первую очередь "Новая повесть"), записки П. Толстого, Б.
Шереметьева, многочисленные письма и послания частных лиц и т. д. Но и
произведения, написанные ч XVII в. не о себе, несут печать того же
автобиографизма, отражают страдания автора, его жалобы, недовольства. Он пишет
по большей части о своей среде и о том, что мучает и тревожит его самого. Это
отчетливо чувствуется и в "Службе кабаку", и в "Азбуке о голом и небогатом
человеке", и в "Послании дворительном недругу". Неслучайно многие из сентенций
автора "Азбуки о юлом" близки напоминают те приписки на полях, которыми
переписчики снабжали свои рукописи и которые с горьким юмором говорят о самых
непосредственных их нуждах.22
Автобиографизм многих из произведений XVII в. также позволяет избавиться от
исторического имени действующего лица, ввести в литературу простого, обычного,
"неисторического" героя. Слабость этого автобиографического метода в том, что
явления собственной биографии бывает нелегко обобщить, усмотреть в ней факты,
характерные для какой-то определенной среды. Автобиографы пытаются обобщить
явления своей жизни, описывая их в житийных трафаретах или снабжая их
собственными размышлениями и поучениями, как это делали в своих житиях протопоп
Аввакум и его "соузник" Епи-фаний.
яй В "Азбуке": "О горе мне, убогому, люди пьют и едят, а мне не дают" (В. П.
Адрианова-Перетц. Русская демократическая сатира XVII века, стр. 34); "Есть в
людех всего много, да мне ие дают" (там же); ср. в одной из приписок: "Через тын
пьют, а нас не зовут" (А. А. Покровский. Древнее псковско-нсвгородское
письменное наследие. Обозрение пергаменных рукописей Типографской и Патриаршей
библиотек в связи с вопросом о времени образования этих книгохранилищ. Труды
Пятнадцатого археологического съезда в Новгороде, 1911, т. II, М.. 1916, стр.
278); ср. н приписках также; "Что кун, ти все в ка-лите, что пърт, то все на
себе, удавися убожие, смотря на мене" ( там же, стр. 273); "Како. ми не
объетися, коли поставят кисель с молокомь", и постоянные жалобы в "Азбуке", в
"Росписи о приданом", в яСкаэапии о роскошном житии и веселии", в "Стихе о
патриарших пенчих" ка скудость в одежд", голод, холод. и насилие от богатых.
134 Глава 8
На помощь приходит и типичный для XVII в. способ составления произведений от
лица многих людей. В такого рода произведениях выступает как бы коллективный
автор, произведение составлено от лица целой группы людей, описываются
злоключения всей этой группы.
Одно и.1 таких произведений-"Стих о жизни патриарших певчих" 93 Автор по'1ти не
говорит о себе в первом лице, но самое содержание произведения ясно показывает,
что речь идет о той группе людей, к которой принадлежит и сам автор. Автор
жалуется па жизнь "патриарших спевак", которых сажают на цепь в патриаршей
хлебне:
"Монастырь бо невелик, да звон добре велик. Чернецы бы и умны, но да нравы
дурны. На чеп сажают, да долго не спущают. А се хлебня темпа и сажа добре черна.
И всех морает, а света не имеет, Поглядел бы немношко. да се одно окошко. Нужно
седети, а некуды гляд^чи И добро бы место, да марает тесто. Аще и вера не
велика, только чепь велика. Взором и не светла, но довесом тяжела^.
Далее идут жалобы на несправедливость ("кто поет на глас, тот носит атлас"), на
плохой харч ("велят им петь гладко, а поят и кормят их гадко"), на
необеспеченное будущее ("пока есть глас, то и ходят по нас. як же стал глас
нехорош, то и поди куды хош"), на плохую одежду ("в церкви что макови цвети, а
дома нечево и воз-дети"), на строгий режим ("к ночи врата запирают, а днем с
чепи не спущают"), но больше всего-на бедность, заключающиеся общими
рассуждениями о несправедливости разделения людей на бедных и богатых.
Завершается стих ироническим приглашением: "Что с убогова вэяти-прикажи его
сковати".
"Коллективный" автор выступает также в "Поэтической повести об Азове",
написанной от имени казаков, оборонявших Азов от турок, в "Калязинской
челобитной", написанной от лица монахов Ка-\язинского монастыря, в "Службе
кабаку", написанной от лица кабацких питухов-"хто без ума и без памяти пьет", в
"Лечебнике на ино-темцев", который "выдан от русских людей", и др. Появление
этого "коллективного" и "безымянного" автора-еще один важный шаг по пути
развития литературного обобщения.

В том же, XVII, веке появляется довольно много произведений, действующие \ица
которых выступают уже под открыто вымышлен2"
Государственная Пуб\ичтя библио[ека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина к Легшираде.
ОЛДП, О ССГСХС, лл. 124-126. Опубликовано в т. XIV яТру-л^ ОДРЛ" (М-Л. 1958)
Ог ш.то/шчсског" имени штератцрною г^роя к вм^ичилснночи 13^
ньши именами. "Повесть о Фоме и Ереме", "Повесть о попе Савве" и др. Однако эти
вымышленные имена несколько особого роди, и нд них следует остановиться
поподробнее. Прежде всего обратим внимание на те произведения, герои которых
выступают под именами, принятыми в пословицахРусская
демократическая сатира XVII в. заимствует некоторые вымышленные имена из
пословиц. Вот название одного ид прои-зое-дений: "Сказание о попе Саве и о
великой его славе". Здесь самая форма названия построена по пословичному типу-с
рифмой и аллитерацией Исследовательница этой повести В. П. Адрианова-Перетц
приводит несколько пословиц из старинных сборников, где Савва также рифмуется со
словом "слава": "Был Сава, была и слава", "От Савы слава", "От Савы хочешь
славы", "Зделали славу-поколотили Саву", "Доброму Саве добрая слава", "Каков
Сава, такова ему и слава".24 Савва, следовательно, входит в литературу как
пословичный персонаж. В литературном произведении он как бы приобретает плоть и
кровь, его судьба наполняется конкретными деталями, эпизодами, он получаст
вполне определенный внешний облик, становится настоящим литературным персонажем.
Сознание читателя, еще не совсем освободившееся от средневекового историзма,
мирится с этим вымышленным именем: оно, по крайней мере, чнакомо ему по
пословицам.
Собственные имена в пословицах требуют специального исследования. Отметим
только, что они вовсе не играют той ролн, которую играют вымышленные имена
действующих лиц в последующей реалистической литературе XIX и XX вв. Пословицы
подчеркивают "случайность" имени. Одно имя могло заменяться другим. Имя
выбиралось в большинстве случаев "под рифму" и лишь в незначительной степени
создавало обобщенный образ человека. Можно только очень приблизительно
догадываться, что Иван-по большей части простак, а Макар-неудачник, Тит-лентяй,
а Емеля-хитрец, но настолько эти пословичные персонажи определились уже в XVII
в.-сказать трудно. Ясно одно: большинство имен в пословицах использовано для
рифмы, а в тех случаях, когда они не рифмуются, как бы подчеркивается их
случайность, "ненарочитость", как один из способов художественного обобщения
того явления, о котором идет речь в пословице. Вместе с тем следует иметь в
виду, что пословица - это не материал для чтения, а материал для применения в
жизни к конкретной ситуации и к конкретному лицу, у которою есть свое
собственное
24 В. П. Адриаиова-Псре1ц. Русская дгм^кратическля "-т иря XVII века,
стр. 266.
13') Глава 8
имя, не совпадающее с именем пословицы Именно этим столкновением двух имен -
настояще] о и "ненастоящего", прозвища, - до-стшается обобщение- речь в
пословице, когда ее применяют в жизни, идет не о пословичном Емеле, Филе Фоме,
Ереме, Кирюхе, Ерохе и т д, л о конкретных жизненных персонажах, поступающих
так, как поступают Ьмеля, Филя, Фома, Ерема, Кирюха и т. д
Пословичные имена это прозвища Ими наделяются каждый ра^ новые, но всегда
конкретные живые лица, к которым пословица применяется В этом применении
пословицы "с именем" всегда есть элемент снисхождения - насчешки или жалости Вот
почему в пословицах под вымышленными именами не скрываются высокополо-"ительные,
"уважаемые" персонажи Отсюда ясно, что пословичные имена- это совсем не то же
самое, что вымышленные имена юроев литературных произведений XVIII и XIX вв.
В произведениях сатирической литературы XVII в имена Саввы, Фомы, Громы иду1 от
пословиц, но здесь они из материала для применения в жизни становятся материалом
для чтения и тем приближаются к вымышленным героям будущей литературы XIX-XX вв
Савва, Фома, Ерема самостоятельно действуют, имеют свою асудьбу", это живые
индивидуальности, и об их былой связи с пос\о-вицей напоминают только следы
рифмы общий насмешливый, сатирический тон проичведе-щй, в которых они
подвизаются, и, 1лавное, самый обра.3 действующих лиц
Именно с этой последней точки зрения характерна "Повесть о Фоме и Ереме" В самом
деле, в пос\овицах часто выступает неудачливый герой Эта неудачливость
пословичного героя в "Повести о Фоме и Ереме" сближается с харакгернои для
демократической литературы XVII в темой несчастной судьбы "голых и небогатых"
людей "- Обобщение дано здесь еще одним способом, также связан"
1:3 Икигда это иб^юятсльггво подчеркипае и.я в самой форме пословицы и по ]
очерки По1 опорка I онорит НР крос-ю о Дашке а о н а гп е и Дашк^ ("Нашей Дашке
на кашку" П С и м о н и Старинные сборники русских пословиц погово рок ^агад(ж и
пр XV!! XIX с'толе1ий СПб , 1699 стр 1Й8), не вооб не о Данил", а и пашем Даин\с
(^Нашею Данил? жена удавила" 1ам ж-" или "Нашеоа Данила -н-мля придацила", там
же стр 127), о нашей Татьяне ("Наша Татьяна и I. воды пьяна" там ЖР, ар. 189) о
нашем Абросиме ("Наш Обросим нп нс проси! а есть ке помянет", там же) о нашем
Гришье ("Наш Гришка не берет лишка" там же сгр 126) о и а ш е м Ульяне (йНаш
Ульян и
1 ДУХУ ПЬЯН", -1ЛМ ЖС СТр 128) И Т Д
--" В аПовестн о Фоме и Ереме" говорИк-я именно о "юлых и небогатых людях" Пос^
ощ11 мх Пнло за ними иомены, н Р з н л м о в коем " е з д "- у Еремы деревня, у
Фомы сельцо деревня пуста а в избе ник о в о" (В П Адриа нова-Перстц Р"(.С["11я
дсмокражч^сьая сатира XVII века, С1р 43) Фома и Ер4мя прдпущ! не тол ико
трудится они любым путем \отят добыть средства

От историческою имени литературного и'роя к и\'" Чыш гснни и1/ 137
ным с народным творчеством. Все, что происходит в повести с одним из действующих
лиц, в общем повторяется с другим. Подобно тому, как в приключениях героя,
неизменно кончающихся чем-либо одним - удачей или неудачей,-проявляется "судьба"
героя, так и чдесь дублирование происшествий подчеркивает сугубую
распространенность, я бы сказал "безликость", явления. За что бы ни брались
незадачливые братья-Фома и Ерема, во всем они терпят неудачу. Они пробуют
"пашеньку пахать да и хлеб засевать", "обеденки служить", "овчинки сушить да
рожь молотить", "при дороженьке стоять да обозы разбивать" и "белу рыбицу
ловить". Судьба преследует их, и всюду они оказываются неудачниками. Проявления
неудачливости у каждого несколько различны, но смысл их один и тот же Эти нс
большие различия иногда только в словах, которыми характеризуется неудача, -
придают описываемому еще более обобщенное чна-чениеЕрема
был крив, а Фома з бельмом,
Ерема был плешив а Фома шелудив
Ерему сыскали, Фому нашли, Ерему кнутом, Фому батагом
Ерему бьют по спине, а Фому по бокам. Ерема уше\, а Фома уйежа\
Как уже было сказано, вымысел, воспринимаемый еще в XVII в как греховная ложь,
"нейтрализуется" открытым признанием того, что это именно вымысел. Вымысел может
"нейтрализоваться" также балагурством (в пародии, в небылице) и подчеркнутой
"случайностью" упоминаемого "Случайность" имен в пословицах живой тому пример.
Вот почему вымышленные имена входят в литературу очень часто как бы "с заднего
крыльца"-через второстепенных, единожды упомянутых в самом окончании
произведения лиц.
В конце одного из списков "Калязинской челобитной" мы читаем перечень
вымышленных лиц, будто бы эту челобитную написавших. Вымышленность этих имен
подчеркивается тем, что они рифмуются между собой: "А подлинную челобитную
писали и складывали Лука Мозгов да Антон Дроздов, Кирила Мельник да Роман
Бердник да
ь жизни (разбоем, воровством, шутовством), -ЕВК как они "ничего IV едя1" (там
же, стр 43) и "у Еремы в мошне нусю, у Фомы ничего" (там же С1р. 44). но у них
ничего не выходит, как не выходит ничего и у "голого и небогатого человека". К
купцам, дворянам, людям чнатным автор повести относит их явно иронически.
'138 Глава 8
Фома Веретенник".27 Здесь вымышленность заведомая, демонстративная, она входит в
самый замысел этого произведения как пародии на подлинную челобитною.
Вымышленные имена вводятся и в при-бауточные концовки: "А писал сию челобитную
гяк и так Исак, пометил дьяк-морской рак, месяца осеннего, а числа последнею
нынешнего года".28 Во всех этих случаях ненастоящее имя выступает как дело
несерьезное, заведомая ложь, небылица. На игре рифм с измышленными именами
построена и концовка поздних списков "Повести о Ерше":
Шол Перша заложил вершу,
пришел Багдак да ерша бог дал;
пришел Иван, ерша поймал;
пришел Устин да ерша упустил;
пришел Спиря да на Устина стырил -я9 и т. д
Писатель как бы ищет путей примирения читателя с вымышленными именами своих
героев и, как это очень часто бывает в жизни, главным примирителем выступает
шутка
Чем больше присматриваешься к литературным явлениям XVII в., тем отчетливее
выступает эти время как время настойчивых и пытливых исканий новых средств
художественного обобщения, средств, которые позволили бы более совершенно
обнаруживать характерное в действительности. Эги поиски приводят к разнообразным
открытиям, многие из которых надолго останутся затем в арсенале литературною
мастерства
Литературные поиски XVII в настолько ясны и "прозрачны" по своей социальной
сущности, что нет смысла особенно долго останавливаться на этом.
В самом деле, оглянемся назад, хотя бы на те примеры, которыми мы иллюстрировали
наши положения. Большинство их взято из произведений так называемой
демократической литературы, и это далеко нс случайно. Новый тип литературного
обобщения понадобился тогда, когда литература вышла широко за пределы
феодального класса, когда литература не могла ограничиться "историческими" име2Т
В П Адрианова-Перетц. Русская демократическая сатира XVII века, стр 257
ак Там же, стр 2'5Н 20 Там жг, стр 18
От исторического имени литературного героя к вымышленному 139
нами из среды самых верхов феодального общества, когда понемногу, в результате
земских соборов, народных ополчений, восстаний и протестов начала осознаваться
роль всего народа, всей нарождающейся нации в историческом процессе, когда
отходила на задний план обобщающая и "санкционирующая" роль церкви и стало
властно вторгаться в литературу светское начало, до того проникавшее в
литературные произведения лишь своеобразной литературной контрабандой, хотя и
часто встречавшейся.
Новый тип литературною обобщения понадобился особенно в ту эпоху, когда в
литературе на первый план выдвинулась тема обличения существующих порядков, и
именно в той социальной среде, из которой эти обличения исходили. Эта среда была
демократической, и естественно, что именно она постоянно обращалась к народному
творчествуБезымянный
герой должен был появиться прежде всего в демократической литературе
потому еще, что ее создатели отлично знали безымянных героев народной сказки,
песни, пословицы.140 Глава 8
развития идет от абстрагирующего "историзма" к более реалистическому вымыслу.

Реально существовавшие лица XI-XVI вв. действуют в литера 1уре в абстрактном
мире, никогда же не существовавшие безымянные 1ерои или герои с измышленными
именами оказываются тесно связанными с конкретной, реальной жизнью своего
времени. К реалистическому вымыслу литература приходит пун-м долгих исканий. Эти
искания в этой главе я попытался проиллюстрировать юлько одним примером
поисками имени для нового героя из новой социальной среды. Поиски эти-сложный
процесс, связанный с изменением литературною сознания писателей и читателей. с
изменением средств художественною обобщения в целом, с изменениями^ отражающими
долгое и трудное движение литературы по пути к реализму, художественно
законченные достижения которого еще не скоро появятся на лиюратурной арене.
^^^-=======-^^

Глава 9 ЖАНРОВЫЕ РАЗЛИЧИЯ В ИЗОБРАЖЕНИИ ЛЮДЕЙ

Выше уже отмечалось, что разные стили в изображении человека с различной
степенью интенсивности сказываются в отдельных жанрах Монументальный стиль XIXIII
вв отчетливее всего представлен в летописи, экспрессивно-эмоциональный-в
житиях, и т д
Сейчас необходимо остановиться на другом- на различиях в изо Сражении человека в
связи с различными литературными задачами, стоящими в отдельных жанрах Для этого
прежде всего сделаем некоторые замечания о самом характере литературных жанров в
древней Руси
/Канровьге различия в древней русской литературе гораздо ана чительнее и гораздо
устойчивее, чем в литературе новой Жанр в древней русской литературе - это не
только литературное явление, но явление и внелитературное Вопрос о жанре
усложняется фактом определенного употребления литературных произведений в
церковной, политической жизни и в быту
Житие святого имеет не только литературное значение,-оно вхо дит в церковные
службы, в монастырский обиход и поэтому не может меняться Внутри житийного жанра
существуют жанровые разновидности - минейные жития, проложные, пятеричные и др.
Все они также вполне определенны и, связанные церковным обихо дом, неизменны.
Летопись-также явление не только литературное, художественное Летопись это
документ исторический и юридический Она также имеет определенное общественное и
политическое внелитературное употребление То же можно сказать и о таких жанрах,
как послания, поучения, беседы "хождения" и т д Отсюда ясно, что литература
своими жанровыми разветвлениями входит в самую толщу общественной, де'^овои
церковной жизни Каждый жанр имеег
142 Г 1 а в а 9
свою специфическую сферу распространения и иногда мало связан с другими жанрами.
Новые явления в области стиля охватывают поэтому не всю литературу сразу, А
первоначально лишь отдельные жанры. Если общественные идеи сказываются во всей
литературе одновременно, то изменение стиля проявляется главным образом внутри
отдельных жанров- Так, например, второе югославянское влияние в стилистическом
строе литературных произведений XIV-XV вв. сказалось по преимуществу в житийной
литературе и в гораздо меньшей степени в летописи.
Вот почему в литературе древней Руси мы можем говорите" о житийном стиле,
хронографическом стиле, летописном стиле и т. д., тогда как применительно к
литературе XIX в. сказать "драматургический стиль", "стиль романа", "стиль
повести"-нелепость.
Движение литературы вперед постоянно перекрещивается внутри-жанровыми различиями
и изменением текста памятника внутри жанра.
Текст каждого отдельного древнерусского памятника крайне неустойчив и постоянно
меняется в процессе переписки. В этих изменениях текста памятника, помимо его
изменения в связи с общей эволюцией литературных вкусов и взглядов, можно
наблюдать один и тот же процесс смены нелитературных явлений литературными,
"некнижных"-книжными, нарастания устойчивых жанровых признаков, и этот процесс
постепенного развития "литературности" в какой-то мере стирает различия эпох,
вносит в судьбу текста каждого отдельного произведения однонаправленные
изменения, сбивавшие перспективу общего развития литературы в целом. Явление дто
сложное и чрезвычайно характерное для древнерусской литературы. Остановлюсь
па нем подробнее.
Художественная литература древней Руси развивается на фоне нелитературных
явлений, на фоне деловой письменности, причем. литература то сближается с эгой
деловой и просто бытовой письменностью, то отталкивается от нее.
В ряде работ последних лет подчеркивалось обогащение литературы, идущее от
деловой письменности, появление новых жанров в литературе под влиянием форм
деловых документов, нелитературных произведений (духовных, челобитных, статейных
списков, различного рода посланий, даже азбук, лечебников, росписей о приданом и
т. д.).1 Но замечалось и другое: наряду с процессом интегра1Д
С Лихачев Возникновение русской литературы. М.-Л., 1952, глава ^Деловая
письменность и е"3 роль в ра-двятик мп-ературы древней Руси";

Жанровые различия в приближении людей 14?
ции ли гературы и деловой письменности шел процесс посгояпнои дифференциациипроцесс,
не в меньшей мере обращавший литературу -Литература не только
сближалась с деловыми и бытовыми формами письменности, но и отталкивалась от
них, стремилась возвыситься над всякой обыденщиной, стремилась к литературной
выспренности, и что также увеличивало богатство форм, богатство языка, богатство
образов. Сближение и расхождение противостояли друг другу, но оба были полезны
для литературы Постоянная соотнесенность литературных и нелитературных явлений
увеличивала на пряженность литературного творчества, ускоряла развитие,
облегчала создание новых литературных форм, то отталкивавшихся от нелитературных
явлений, то обращавшихся к ним
Особенно интересно проследить борьбу обеих тенденций (к дифференциации и
интеграции с деловой письменностью) в пределах истории текста одного
произведения.
Характерные явления могут быть отмечены в житийной литературе Жанр житий, как
уже только что отмечалось, далеко не одно роден. Особый род житийной литературы
представляют документальные записки, составлявшиеся как память о святом,-
"материалы" для его био1 рафии Эти записки не претендовали на литературность Их
основная функция-сохранить свидетельства о святом, факты его жизни, его
посмертные чудеса и т д Впоследствии эти записки перерабатывались, становились
вс более и более литературными- ^удобренными" и риторичными
Такова, например, записка Иннокентия о последних восьми днях жизни Пафнутия
Боровского,2 или житие Кассиана Босого,3 или первоначальная редакция жития
Зосимы Соловецкого 4
Записка Иннокентия о смерти Пафнутия Боровского-это своеобразное литературное
"чудо" XV в. Иннокентий писал се в 1477 или 1478 1 Он стремился к полной
правдивости, записывал по воз можности все, что знал о Пафнутии, с буквальной
точностью пере давая иные из его слов В результате в ней не только тщательно
переданы все отношения Пафнутия внутри монастыря, а отчасти и
Д С Л и \ а ч ь в Повести русские послов как памятники литературы В к"
Путешествия р^сски^ пос\он XVI-XVII вв М -Л , 1954, В В Д а 11 и \ о в Некоторые
приемы художественной речи в грамотж и другие документах Русского государства
XVI I в Труды Отдела древнерусской \ит1.рат\ ры (ОДРЛ) Инс I .I тута русской
литературы Академии наук СССР, т XI, М-Л, 1955
3 Издана в кн В О Ключевский Древнерусские жития святых Как исторический
источник М, 1871, стр 439-453
3 См Д Кадлубовским Очерки по истории древнерусской лн'и-рат\ры житии святых
Варшава 1902, стр 258 и ел
4 В О К л ю ч с в с к и и, ук соч , стр 198 и ел
144 Глава 9
ею отношения с немонастырскими лицами, но очень точно обрисован и самый характер
Пафнутия. Следовательно, в этой записке налицо такие явления литературного ряда,
которые осознанно вступают в литературу значительно позднее. Перед нами как бы
бессознательный, стихийный средневековый натурализм. Раньше, чем характер
человека был открыт в литературе, здесь перед нами выступает вполне четко
обрисованная индивидуальность: волевой, очень решительный человек, необыкновенно
сильный и властный, старчески раздражительный и упрямый.
Записка Иннокентия написана с потрясающей для своего времени правдивостью.
Иннокентий сам пишет. ".. не буди мне лгати на преподобного, понеже и сведетелие
суть неложнии". По-видимому непосредсгвенные и непретенциоэные рассказы послухов
и свидетелей во все времена отличались чертами правдивости, в которых не следуе1
усматривать особой литературной позиции этих свидетелей и послухов, особою
стиля или литературного направления. Это не реалистичность литера гуры, а
реальность самой жизни, как бы перенесен ная в литературу, это стихийный
натурализм документа, точной -записи происходящею.
В пределах XV в, эти записки, как и самые события, перераба-тываюг^я в схемы,
далекие от реализма Записка Иннокентия была переработана Вассианом в житие
Пафнутия.
То же самое можно проследить и на судьбе жития Зосимы. Первоначальная редакция
жития Зосимы представляла собой именно такого рода записку - памятные записи,
воспоминания, продиктованные неграмотным старцем Германом клирикам Соловецкого
монастыря. Эту первоначальную редакцию жития Герман "простою речиго ска^юваше
клирикам, а они клирицы тако писаша, не украшая писания словесы" Об этом говорит
Досифей в послесловии к житию Зосимы (^0 согворении жития"), сам записывавший от
Германа сведения о Зосиме, а потом составивший по поручению новгородского
архиепископа Геннадия его второе житие. Это второе житие, написанное также еще
не украшенными "словесами", Досифей передал в Ферапонтов монастырь бывшему
митрополиту Спиридону, который и "удобрил" его Характерно, что впоследствии
Максим Грек счел и эту переделку жития Зосимы недостаточно литературной
Итак, "некнижные" редакции житий, записки о них свидетелей, сменяются книжными
редакциями житий. Достоверных случаев обратного процесса мне нс известно.

1^ О Ключевский предупреждал от слишком прямолинейного понимания атого
постепенною движения житийного произведения к литературности Он укачьгвал,
например, что биограф Варлаама
Жанровые различия в изображении людей 145
Важского предпринял написание его жития, когда в монастыре и в окрестном
населении его считали "аки проста лкздина, а не единаго от святых". Указывает В.
О. Ключевский и другие случаи, когда первоначальные редакции жития уже
отличались высокой книжностью, но убедительных примеров сознательных переделок
"украшенных" житий в "неукрашенные" привести ему не удалось.6
В истории текста очень многих литературных произведений в пределах XI-XVI вв. мы
можем заметить то же движение от первоначальных нелитературных форм к
литературным, от "просторечия" и непосредственной фольклорности к
"удобренности", к усилению признаков жанра, развитию "литературности" изложения.
Это происходит, в частности, и с бытовой повестью. Первоначальные, древнейшие
тексты повестей гораздо "фольклорное", проще, ближе к жизни, чем последующие.
Эти изменения в истории текста произведений нередко принимали за борьбу
различных стилей, хотя серьезных оснований к этому и не было.
Первоначальные редакции произведений, как правило, менее ли-тературны, менее
"книжны", чем последующие. История текста отдельных произведений показывает, что
произведение в движении своего текста усиливает свою литературность. И в этом
нарастании литературности отнюдь не следует видеть смены вкусов, борьбы
направлений в литературе и т. д.
Не следует видеть эту борьбу и в известных полемических замечаниях Курбского по
поводу грубости стиля Грозною ("...туто же о постелях и телогреях и иные
безчисленные яко неистовых баб басни...",7-пишет Курбский о первом послании
Грозного). Курбский, в своем желании укорить Грозного, уличает его в неумении
писать литературно, а не полемизирует с ним из-за литературных взглядов. И
замечательно, что Грозный не защищает своих литературных позиций, как защищал
свое "просторечие" впоследствии Аввакум. Сознательных литературных позиций у
Грозного попросту нет. Грозный принимает упрек Курбского и, перенося материал
своего первого послания Курбскому в приписки к Лицевому своду, по наблюдению Д.
Н. Альшица, пропускает как раз те два рассказа,
я Там же, стр 385.
6 Так, например, предположения В. О. Ключевского о том, что книжная редакция
жития Ми аила Клопского предшес-шовала белыскусствгннои (там же, С1р. 378 и 209
и ел.) опровергаются исследованием Л. А. Дмитриева (Повести о Михаиле Клопском.
М.-Л, 1958).
э Русская историческая библиотека, т. XXXI, Сочинения князя Курбского. т. I.
СПб. 1914. стб. 117. ]О Д. С- Лихачев
146 Глава 9
которые подверглись осмеянию Курбского8 и в которых речь шла о том, как Иван
Шуйский "сидит на лавке, локтем опершись, о отца нашего о постелю, ногу положив
на стул", и о шубе Ивана Шуйского ("мухояр зелен на куницах, да и те ветхи").9
Замечательно, что в процессе развития литературы, особенно к. XVI и XVII вв., не
только отдельные "некнижные" произведения, как уже отмечалось выше, приобретают
"книжный" (т. е. литературный) характер, но все увеличивается и самое количество
"книж них" жанров Появляются степенные книги, "истории" Исторические повести,
которые до XVII в носили "нерегулярный" характер, приобретают все признаки
определенного жанра Историко-бытовая повесть, которая до XVII в. также не имела
еще четких жанровых признаков и обычно в своих поздних редакциях перерастала в
житие, в XVII в. приобретает признаки особого, устойчивого жанра.
"Литературность" все сильнее проникает в летописание (особенно начиная с
середины XVI в., когда особенно чувствительным становится влияние хронографа). В
XVII в появляются целые новые области лите ратуры. виршевая поэзия и
драматургия.
В этой обстановке меняется даже самое взаимоотношение литературных и
нелитературных явлений Если раньше нелитературные, "некнижные" произведения
письменности служили только основой, "отправным пунктом" для многих литературных
произведений, не пытаясь заменить собой литературу, то теперь, в XVII в , ряд
нелитературных явлений сам претендует на то, чтобы быть литературой.
"Просторечие", различные "деловые" формы письменности начинают восприниматься
как особые литературные стили.
Так, например, "некнижные" жития - предварительные записки о святом, не
претендовавшие на то, чтобы представлять окончательную форму жития, теперь в
XVII в. заявляют право быть "большой литературой" "Житие" Аввакума, так же как и
другие его произведения,-это литература, в которой "некнижный" характер
произведения осознается как своеобразный литературный стиль. В самом деле,
Аввакум считал себя защитником национальной самобытности, и эту национальную
самобытность в литературе он видел не в "книжности" стиля, а в "просторечии".

"Не ищите,-говорит он,-риторики и философии, ни красноречия, но здравым истинным
1Лаголом последующе, поживите. Понеже ритор и философ не может быть христианин"
Это беспримерное по смелости высказывание
к Д Н А л ь ш и ц Иван Грозный и приписки к лицевым сводам его времени
Исторические чаписки, ¦ 23, М . 1947. стр 274-275
а Послания Ивана Грозного Под ред. В П. Адрнановой-Перетц, М-Л, 1951, ар 33-34
Жанровые различия в и-зображении людец 147
Аввакума противоречило всей литературной практике, существовавшей до него. I ам
"риторика", "красноречие", "красноглаголание" были неизменным идеалом всякого
писателя. Все литературные произведения, переделываясь, приближались только к
этому идеалу литературности, и именно это "красноглаголание" и "плетение ело
вес" считается достойным выражением святости (у Епифания Премудрого, Пахомия
Серба, Василия Тучкова и многих других).
Житие Аввакума хотя и похоже на "записки", не претендует на то, чтобы быть
материалом для более книжного "жития" Это уже литература, уже вполне законченное
произведение.
В творчестве Аввакума мы впервые видим сознательное обращение к бытовой речи как
к определенному литературному стилю В этом принципиальное отличие Жития Аввакума
от некнижных житийных записок предшествующего времени, и в частности от
"записки" Иннокентия о последних днях Пафнутия Боровского, некнижного жития
Зосимы, некнижного жития Михаила Клопскою, некнижных элементов в посланиях
Грозного, Иосифа Волоцкого и т. д Это явление чрезвычайно важно. Оно доказывает
зрелость литературного развития, способность литературы время от времени не
стихийно, а сознательно обращаться к бытовой и деловой речи, обогащаться ею.
Итак, в XVI I в мно1 ие из форм деловой письменности включаются в литературу как
уже литературные явления В XVII в, а отчасти уже в XVI в, вступает в си\у
сознательное обращение к жанру и стилю деловых документов (статейных списков,
дипломатической переписки, челобитных и пр )
Так же точно в XVII в мы видим не стихийное, а вполне сознательное обращение к
фольклору, к фольклорным произведениям, как к определенному стилю.
Между фольклорностью отдельных пассажей в сгаршей летописи. отдельных пассажей в
"Повести о разорении Рязани", фольклор ностью основы "Повести о Петре и
Февронии", с одной стороны, и фольклорностью "Повести о Горе Злочастии",
отдельных произведений демократической сатиры XVII в. или песен Квашнина-Самарина-с
другой, есть принципиальное различие Последние произведения стремятся
последовательно (в меру своих возможностей) выдержать фольклорный стиль,
отчетливо ощущают жанр фольклорных произведений Летопись, "Повесть о разорении
Рязани" и дру гие произведения старшей поры сознательно используют лишь факты из
фольклорных произведений, стиль же фольклорных произведений проникает в
книжность вместе с фактами-либо стихийно, либо по стольку, поскольку он не
вступал в резкое противоречие с жанрами книжности.
10*
148 Глава 9
В развитии художественных методов изображения человека воздействие деловой
письменности в XVII в. имело очень большое значение. Оно не только сближало это
изображение с фактами действительности, опрощало его, лишало литературной
приподнятости, сближало его с окружающим бытом, но и вносило особую
отстраненность изображения, умеряло авторский субъективизм, столь типичный для
средних веков.
В древнерусских литературных произведениях предшествующего времени всегда и во
всем проявлялась авторская точка зрения, всегда был слышен юлос автора,
интерпретировавшего события и явления. Мнение автора всегда было на виду, его
отношение к изображаемому было всегда отчетливым. Действующие лица произведений
были подчинены идеологической схеме автора; они являлись иллюстрацией к его
общей мысли. В той или иной степени автор XI- XVI вв, был всегда проповедником,
и проповедь, с этой точки зрения, была ведущим жанром на протяжении нескольких
веков. Проповедник чувствуется во всех разновидностях житийного жанра, в
исторических произведениях (в том числе и в летописи), в произведениях
паломников и т, д. Отсюда ораторские приемы изложения, которые пронизывают собой
всю литературу средних веков XI-XVI вв. - от "Слова о полку Игореве" и до
описания путешествий.
Было бы, однако, ошибочно видеть в этом явлении признак особого развития в XIXVI
вв. авторского начала. Ведь автор проповедовал не свою точку зрения, не свое
личное отношение к изображаемому. а единую, общую, как ему казалось, точку
зрения.
Авторы русских произведений XI-XVI вв. не искали выражения своего авторскою,
индивидуальною начала, они не стремились отличаться друг от друга. В большинстве
случаев они подчиняли свое изложение трафарету, пользовались традиционными
формулами. Их точка зрения в основном была подчинена господствующему богословию.
В богословии же все считалось уже познанным Вот почему и автор не стремился
познать мир,-он точно объяснял отдельные явления с раз и навсегда установленной
точки зрения. Не познавать, а объяснять явления и выводить отсюда моральное
поучение - такова основная литературная установка древней Руси.

Отсюда средневековье не знает чужой мысли, чужой идеи как предмета объективного
изложения. Чужие идеи опровер1аются, но объективно они не могут быть переданы Не
изла1аются и те идеи, которые кажутся их носителям истинными. - они лишь
проповедуются. Вес уже познано в богословии, все открыто, истина найдена. Задача
автора-лишь применить згу истину к раз-личным случаям
Жанровые различия и изображении людей 149
Раз истина одна и познана, следовательно споры не нужны. Полемика, в нашем
смысле этого слова, не нужна, - возможно только "разоблачение" противника, как
носителя злой воли. То, что мы называем полемикой, в древнерусской литературе и
публицистике XI-XVI вв., а отчасти и позднее в большой мере носит именно этот
характер. По существу, с точки зрения авторов XI-XVI вв., ошибочных,
неправильных мыслей нет-есть только злая воля, которая и должна быть обнажена
перед читателем в своей сущности
Чужое сознание, чужое убеждение, по существу, отрицалось, н к нему не было
чувства уважения,
То обстоятельство, что автор подчинял мир своей идеологии, своей схеме, своему
нормативному идеалу, вело к утрате героем литературного произведения своей
самостоятельности, той самостоятельности, которая удивляла иногда самих
писателей реалистов XIX в.. не знавших иногда в процессе создания своего
произведения, как поведут себя в дальнейшем их герои.10 Но это не означало еще,
что в литературе и в самом деле господствовала единая точка зрения, что в ней не
было споров. Суть дела только в том, что каждая точка зрения объявляла себя
единственно ортодоксальной и не признавала права на существование за другой. И
это сознание отсутствия права на существование другой точки зрения опиралось не
на доводы логики или на практический опыт, а исключительно на убежденность в
собственной ортодоксальности.
Вот почему голос автора в произведениях XI-XVI вв. не умолкает даже тогда, когда
говорят его действующие лица. По существу, прямая речь действующих лиц в
произведениях древнерусской литературы до XVI в. очень часто является
разновидностью косвенной речи. Речи действующих лиц не передаются автором, а
пересказываются им. Они вводятся с помощью предлога "яко", служат придаточными
предложениями."
1П И-эвестно, что Пушкин, приступая к "Евгению Онегину", не л".но различал его
окэнчани'?; так же точно Л Толстой, начиная "Войну и мир", Дос-юевскии"Идиота",
не знали, чем они кончат свои романы
11 Ср. в Повести временных лет. "СВ-ТСГТОАК же, прогнав Давида, начд думати на
Володаря и на Василка, глаголя, яко -ее есть волость отца моего н брата" и поиде
ка ня. Се слышав Володарь и Василко. поидоста протнву, вземша крест, его же бе
целовал к кима на сем, яко -на Даиыда иргшед еси, а с памя хочю имети мир и
любовь". И приступи Святополк крест, надеяся на множество вой. Н сретсшася на
поли на Рсжни, исполчившимся обоим, и Ввсилко в-ьзвиси крест, глаголя, яко -сего
еси целовал, се перьвее взял еси эрак 041110 МОРЮ, а се ныне хощешя вчяти душою
мою. Да буди межи нами крест сь" И поидоша к собе к боеви, и сступишася иолци и
мнози человеци благовернин видсша крест над Василковы вой вгивышься велми. Брани
же велнцс бывши н мноасм пвдаюшны
150 Глава 9
Выше мы говорили лишь об основной, направляющей линии проповеднического пафоса
средневековой литературы XI-XVI вв. На самом деле, конечно, она зяает много
исключений. Эти исключения в древнерусской литературе определялись главным
образом вторжением документа. Документальные данные, вносимые в летопись, в
исторические произведения, отчасти в жития, усложняли изображение человека (хотя
бы в первоначальных редакциях жития, в летописи), делали это изображение
жизненно противоречивым, придавали индивидуальные черты речам действующих лиц.
Так, например, древнейшие новгородские летописи, отличающиеся особо
документальным характером, дают и самые яркие образцы жизненно-реальной и
индивидуализированной речи.12 Но индивидуа-лизированность речи есть следствие
уважения к чужой речи, как к документу, а не сознательный литературный прием.
С развитием чисто литературных жанров в XVII в. и с признанием в литературе за
деловыми жанрами и деловыми стилями законного права на существование унисон
авторских голосов пропадает. Литературное произведение перестает быть монологом
автора. Появляются драматические произведения, типичной особенностью которых
является полная отделенность изображения от изображающего.
Отделенность изображения от писателя, "объективность" этого изображения была
подготовлена всем ходом развития литературы. В литературных произведениях
появляются симпатичные читателю авантюристы, ловкие люди (например, Фрол
Скобеев, купеческий сын в "Повести о купце, купившем мертвое тело"), люди
"пропащие" (вроде безвестного молодца-героя "Повести о Горе Злочастии"),
продавшие душу дьяволу (Савва Грудцын-в повести, ему посвященной), обиженные
судьбой, непризнанные, предавшиеся какой-либо страсти, и т. д.

Появление всех этих героев потому и стало возможным, что авторская точка зре11ия
11а них перестала проявляться открыто. Это была эмансипация литературного
произведения - не столько даже от автора, сколько от его морализирующей,
проповеднической точки зрения. Это была секуляризация литературы, в процессе
которой сближение с деловой письменностью было чрезвычайно существенным
моментом, дававшим ей необходимую объективность.
от обою полку, и видео СВ-ТОПОАК, яко лЮ1й брань, и побеже, и прибеже Володлмсрю.
Во^одарь же и Василко, победивши, стаста ту, рекуща: -Довлеет нама ни
межи сниси стати", и не идоста ьикямо же" (Повесть временных лет, т. I.
М.-Л- 1950, стр 178-179).
1Е См. подробнее: Д. С. Лихачев Русские летописи. М--Л., 1947, СТр. 114-131
(глава "Прямая речь в летописнв).
""^^-уО----"""----"е)^-*^^
Глав а Ю
ОТКРЫТИЕ ЦЕННОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЛИЧНОСТИ В ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XVII в.
Выше, в главе, посвященной вымышленному имени литературного героя, я уже касался
демократической литературы XVII в. Долгое время в своей основной части не
привлекавшая к себе особого внимания, она была затем открыта внимательными
исследованиями и публикациями В. П. Адриановой-Перетц1 и сразу заняла подобающее
ей место в историко-литературных изучениях советских литературоведов.
К этой демократической литературе принадлежит "Повесть о Ерше Ершовиче",
"Повесть о Шемякином суде", "Азбука о голом и небогатом человеке", "Послание
дворительное недругу", "Сказание о роскошном житии и веселии", "Повесть о Фоме и
Ереме", "Служба кабаку", "Калязинская челобитная", "Повесть о попе Савве",
"Сказание о куре и лисице", "Повесть о бражнике", "Сказание о крестьянском
сыне", "Повесть о Карпе Сутулове", "Лечебник на иноземцев", "Роспись о
приданом", "Слово о мужах ревнивых", "Стих о житии патриарших певчих" и,
наконец, такое значительное произведение, как "Повесть о Горе Злочастии".
Отчасти к тому же кругу примыкает автобиография протопопа Аввакума и
автобиография Епифания.2
1 Упомяну лишь основные работы В П Адриановой-Перетц; Очерки по истории русской
сатирической литературы XVII века М -Л- 1937; Русская демократическая сатира
XVII века. М.-Л., 1954
2 Не только по своей форме, но и по свэему содержанию Литература раннего
старообрядчества отражала демократические ус1ремления, см.. Л. Е. А н к у д и-н
о в а. Социально-политическая сущность религиозно-общественного движения в
Русском государстве третьей четверти XVII в. Автореферат диссертации на
соискание ученой степени кандидата исторических наук. Ленинградский
государственный университет. Л., 1951; Л Е.Анкудинова Социальный состав пер152

Глава 10

Литература эта распространяется а простом народе: среди ремесленников, мелких
торговцев, низшего духовенства, проникает в крестьянскую среду и т. д. Она
противостоит литературе официальной, литературе господствующего класса, отчасти
продолжающей старые традиции.
Литература демократическая оппозиционна феодальному классу;
^то литература, подчеркивающая несправедливость, господствующую в мире.
отражающая недовольство действительностью, социальными порядками. Союз со
средой, столь характерный для личности предшествующею времени, разрушен в ней.
Недовольство своей судьбой, своим положением, окружающим - это черта нового, не
известная предшествующим периодам. С этим связано I осподствующее в
демократической литературе стремление к сатире, к пародии. Именно эти,
сатирические и пародийные, жанры становятся основными в демократической
литературе XVII в.
Для демократической литературы XVII в. характерен конфликт личности со средой,
жалобы этой личности на свою долю, вызов общественным порядкам, иногда женеуверенность
в себе, мольба, испуг, страх перед миром, ощущение собственной
беззащитности, вера в судьбу, в рок, тема смерти, самоубийства и первые попытки
противостоять своей судьбе, исправить несправедливость.
В демократической литературе XVII в. развивается особый стиль изображения
человека: стиль резко сниженный, нарочито будничный, утверждавший право всякого
человека на общественное сочувствие.
Конфликт со средой, с богатыми и знатными, с их "чистой" литературой потребовал
подчеркнутой простоты, отсутствия литературности, нарочитой вульгарности.
Стилистическая "обстройка" изображения действительности разрушается
многочисленными пародиями. Пародируется вс - вплоть до церковных служб.
Демократическая литература стремится к полному разоблачению и обнажению всех язв
действительности. В этом ей помогает грубость-грубость во пссм: грубость нового
литературного языка, наполовину разговорного, наполовину взятого из деловой
письменности, грубость изображаемого быта, 1 рубость эротики, разъедающая ирония
по отношению ко всему на свете, в том числе и к самому себе. На этой почве
создается новое стилисшческое единство, единство, которое на первый взгляд
кажется отсутствием единства.

Человек, изображенный в произведениях демократической литературы, не занимает
никакого официального положения, либо его
вы\ раскольников Вестник Ленинградского университета, 1956, .¦ 14, Серия
истории, языка и литературы, вып. 3, стр. 54-68,
Открытие ценности человеческой личности о штсратцр^ \УИ а 1^3
положение очень низко и "тривиально". Это-просто страдающий человек, страдающий
от голода, холода, от общественной несправедливости, оттого, что ему некуда
приклонить голову. При этом новый герой окружен горячим сочувствием автора и
читателей. Его положение такое же, какое может иметь и любой из его читателей.
Он не поднимается над читателями ни своим официальным положением, ни какой бы то
ни было ролью в исторических событиях, ни своей моральной высотой. Он лишен
всего того, что отличало и возвышало действующих лиц в предшествующем
литературном развитии. Человек этот отнюдь не идеализирован. Напротив!
Если во всех предшествующих средневековых стилях изображения человека этот
последний чем-то непременно был выше своих читателей, представлял собой в
известной мере отвлеченный персонаж, витавший в каком-то своем, особом
пространстве, куда читатель, в сущности, не проникал, то теперь действующее лицо
выступает вполне ему равновеликим, а иногда даже униженным, требующим не
восхищения, а жалости и снисхождения.
Этот новый персонаж лишен какой бы то ни было позы, какого бы то ни было ореола.
Это опрощение героя, доведенное до пределов возможного: он наг, если же и одет,
то в "Еуньку кабацкую",3 в "феризы рагоженные" с мочальными завязками,4
Он голоден, есть ему нечего, и "никто не дает", никто его не приглашает к себе.
Он не признан родными и изгнан от Друзей. Он изображен в самых непривлекательных
положениях. Даже жа-лобы. на отвратительные болезни., на грязный нужник,5
сообщенные при этом от первого лица, не смущают автора. Это опрощение героя,
доведенное до пределов возможного. Натуралистические подробности делают эту
личность совершенно падшей, "низкой", почти уродливой. Человек бредет неизвестно
куда по земле-такой, какая она есть, без каких бы то ни было прикрас. Но
замечательно, что именно в этом способе изображения человека больше всего
выступает сознание ценности человеческой личности самой по себе: нагой,
голодной, босой, грешной, без всяких надежд на будущее, без всяких признаков
какого бы то ни было положения в обществе.
Взгляните на человека,-как бы приглашают авторы этих произведений. Посмотрите,
как ему тяжело на этой земле! Он затерян
"11 Симон и. Повесть о Горе и Злочастии. Памятники старинного русского языка, и
словесности XV-XVIII столетий, вып. VII, 1, СПб., 1907. сгр. 78
4 "Азбука о голом и небогатом человеке". В. П. Адриаиова-Перетц Русская
демократическая сатира XVII века, стр. 31.
в Д. С. Лихачев, "Стих о жизни патриарших певчих". Труды Отдела древнерусской
литературы (ОДРЛ) Института русской литературы Академии наук СССР. т. XIV, М.-
Л., 1958, стр. 425.
1^4 Глава 10
среди нищеты одних и богатства других. Сегодня он богат, завтра беден; сегодня
он нажил себе, завтра прожил. Он скитается "меж двор", питается подаянием от
случая к случаю, погряз в пьянстве, играет в кости. Он бессилен побороть себя,
выйти на "спасенный путь". И тем не менее он достоин сочувствия.
Особенно поразителен образ безвестного молодца в "Повести о Горе Злочастии".
Здесь сочувствием читателей пользуется человек, нарушивший житейскую мораль
общества, лишенный родительского благословения, слабохарактерный, остро
сознающий свое падение. погрязший в пьянстве и в азартной игре, сведший дружбу с
кабацкими питухами и костардми, бредущий неведомо куда, помышляющий о
самоубийстве.
Человеческая личность эмансипировалась в России не в одеждах конквистадоров и
богатых авантюристов, не в пышных признаниях артистического дара художников
эпохи Возрождения, а в '"гуньке кабацкой", на последней ступени падения, в
поисках смерти как освобождения от всех страданий. И это было великим
предвозвестием гуманистического характера русской литературы XIX в. с ее темой
ценности маленького человека, с ее сочувствием каждому, кто страдает и кто не
нашел своего настоящего места в жизни.
Новый герой часто выступает в литературе от своего лица. Многие из произведений
этого времени носят характер "внутреннего монолога". И в ^тих своих выступлениях
перед читателями новый герой часто ироничен,-он как бы выше своих страданий,
смотрит на них со стороны и с усмешкой. На самой низкой ступени своего падения
он сохраняет чувство своего права на лучшее положение:
"И хочетца мне жить, как и добрыя люди живут"; 6 "Тверд был ум мой, да лих на
сердце у меня много всякой мысли"; 7 "Живу я, челог-
" "

8

век доброй и славной, а покушать мне нечево и никто не дает";
"Обмылся бы я беленко, нарядился хорошенко, да не во что".9
Жалуясь на свою судьбу, авторы демократических произведений XVII в. поднимаются
до очень решительных обобщений:
И некие в настоящее время гонят носящих бремя. Овому честь бог дарует, овии
искупают, овии трудишася, овии в труд их внидоша. Опии скачют, овии же плачют.

" "Ддбука о голим и небогатом человеке"' В. П. Адрианова-Перетц-Русская
демокрашческая сатира XVII века, стр. 30. 7 Там же, стр. 31. * Там Же, СТр. 34.
9 Там же, стр. 35
Открытие ценности человеческой личности в литераторе XVII в. 155
Инин веселяшсся, инии ж всегда слезящеся.
Почто писать много, что от бедных не любят никого.
Лучше того любять, кого деньги лупят
Что с убогова взяти - прикажи его сковати 111
Замечательно, что в произведениях демократической литературы XVII в. есть
учительный голос, но это не голос уверенного в себе проповедника, как в
произведениях предшествующего времени. Это голос обиженного жизнью автора или
голос самой жизни. Действующие лица воспринимают уроки действительности, под их
влиянием они меняются и принимают решения. Это явилось не только чрезвычайно
важным психологическим открытием, но и открытием литературно-сюжетным. Конфликт
с действительностью, воздействие действительности на героя позволяли иначе
строить повествование, чем оно строилось раньше. Герой принимал решения не под
влиянием наития христианских чувств или предписаний и норм феодального
поведения, а вследствие ударов жизни, ударов судьбы.
В "Повести о Горе Злочастии" это воздействие окружающего мира
персонифицировалось в виде друзей-советчиков и в виде необыкновенно яркого
образа "Горя",
Вначале молодец в "Повести о Горе Злочастии" и "мал и глуп, не в полном разуме и
несовершен разумом".11 Он не слушает своих родителей. Но потом он слушается,
хотя и не до конца, своих случайных друзей, спрашивает у них сам совета.
Наконец, появляется и само Горе. Советы Горя недобрые: это воплощение
порожденного дурною действительностью пессимизма.
Первоначально Горе "привиделось" молодцу во сне, чтобы тревожить его страшными
подозрениями:
Откажи ты, молодец, невесте своей любимой;
быть тебе от невесты истравлену, еще быть тебе от тое жены удавлсну, из злата и
серебра быть убитому!1а
Горе советует молодцу пойти "на царев кабак", пропить свое богатство, надеть на
себя "гуньку кабацкую".
За нагим-то Горе не погонтца, да никто к нагому НР привяжетцй 1Э
1и Стих о жизпи патриарших певчих. Рукопись Государственной Публичной
библиотеки им, М, Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, ОЛДП, О, ССССХУ, л. 126.
11 П. С им он и. Повесть о Горе и Злочастии, стр. 77.
1& Там же, стр. 831Э
Там же.
156 Глава 10
Молодец не поверил своему сну, и Горе вторично является ему во сне:
Али тебе, молодец, не ведома нагота и б^сота безмерная, легота,
беэпроторица великая3 На себя что купить, то проторится, а -1ы, удал молодец,
и так живешь! Да не бьют, не мучат нагих-босых, и из раю чагих-босых не
выгонят, а с тово свету сюды не вытспут;
да никто к нему не привяжется;
а нагому-босому шумить розбо"! "
С поразительной силой развертывает повесть картину душевной
драмы молодца, постепенно нарастающую, убыстряющуюся в темпе,
приобретающую фантастические формы.
Порожденное ночными кошмарами, Горе вскоре являегся молодцу и наяву, в момент,
когда молодец, доведенный до отчаяния нищетой и голодом, пытается утопиться в
реке. Оно требует от молодца поклониться себе до "сырой земли" и с этой минуты
неотступно следует за молодцом. Молодец хочет вернуться к родителям, но Горе
"наперед зашло, на чистом поле молодца встретило", кар кает над ним, "что злая
ворона над соколом":
Ты стой, не ушел, доброй молодец! Не на час я к тебе. Горе злочастное,
привязалося Хошь до смерти с тобою помучуся! Не одно я, Горе,-еще сродники, а
вся родня наша добрая;
все мы гладкие, умилньге,
а кто в семью к нам примешается, -
ино тот между нами замучится!
Такова у нас участь и лутчая.
Хотя кинься во птицы воздушныя,
хотя в синее море ты пойдешь рыбою, -
а я с тобою пойду под руку под правую.16
Ясно, что автор "Повести о Горе Злочастии" не на стороне этих "уроков жизни", не
на стороне Горя с его недоверием к людям и глубоким пессимизмом. В драматическом
конфликте молодца и Горя,
14 'Гам же, стр 83-84
15 Там же, стр. 87.
Открытые ценности человеческой личности в литературе XVII в. 157
воплощающего злую действительность, автор "Повести" на стороне молодца. Он
глубоко ему сочувствует.

Такое отделение авторской точки зрения от преподносимых в произведении
нравоучений, оправдание человека, который с церковной точки зрения не мог не
считаться "грешником", было замечательным явлением в литературе XVII в. Оно
означало гибель средневекового нормативного идеала и постепенный выход
литературы на новый путь индуктивного художественного обобщения- обобщения,
опирающегося на действительность, а не на норма гивный идеал.
В тесной связи с общими тенденциями оправдания человеческой личности, столь
свойственными демократической литературе, находится и вс творчество Аввакума.
Различие только в том, что в творчестве Аввакума это оправдание личности
ощущается с большей силой и проведено с несравненной тонкостью.
Оправдание человека сочетается в творчестве Аввакума, как и во всей
демократической литературе, с опрощением художественной формы, стремлением к
просторечию, отказом от традиционных способов идеализации человека.
Ценность чувства, непосредственности, внутренней, душевной жизни человека была
провозглашена Аввакумом с исключительной страстностью. Сочувствие или гнев,
брань или ласка-вс спешит излиться из-под его пера. "Ударить душу перед богом"
16-вот единственное, к чему он стремится. Ни композиционной стройности, ни тени
"извития словес" в изображении человека, ни привычного в древнерусской
учительной литературе "красноглаголания"-ничего, что стесняло бы его непомерно
горячее чувство во всм, что касается человека и его внутренней жизни. Нередкая
в творчестве Аввакума церковная риторика не коснулась изображения человека. Ни
один из писателей русского средневековья не писал столько о своих чувствах, как
Аввакум. Он тужит, печалится, плачет, боится, жалеет, дивится и т. д. В его речи
постоянны замечания о переживаемых им настрое1
17 1 Ч
1 '1 т л
ниях: "ох, горе мне!"/ "грустко гораздо", "мне жаль..."' И сам он, и те, о ком
он пишет, то и дело вздыхают и плачут: " -плачють
18 Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. Издание Археографической
комиссии (оттиск из кн 1 "Памятников истории старообрядчества XVII в."), Пгр1916,
стр. 15.
17 Там же, стр. 69.
18 Таи же. стр 24.
1а Там же, стр. 45, 61, 77
158 Главе 10
миленькие, глядя на нас, а мы на них"; 20 "умному человеку поглядеть, да лише
заплакать, на них глядя";21 "плачючи кинулся мне в карбас";22 "и все плачют и
кланяются". ^ Подробно отмечает Аввакум все внешние проявления чувств: "сердце
озябло и ноги задрожали".24 Так же подробно описывает он поклоны, жесты, молитвословия'
"бьет себя и охает, а сам говорит"; 2Й "и он, поклоняся ниэенко
мне, а сам говорит: -спаси бог"".211
Он стремится вызвать к себе сочувствие читателей, жалуется на свои страдания и
юрести, просит прощения да свои 1 рехи, описывает все свои слабости, в том числе
и самые будничные
Нельзя думать, что ато оправдание человека касается только самого Аввакума Даже
враги, даже е1 о личные мучители изображаются им с симпатией к их человеческим
страданиям. Вчитайтесь только в замечательную картину страданий Аввакума на
Воробьевых горах: "Потом полуголову царь прислал со стрелцами, и повезли меня на
Воробьевы горы; тут же-священника Лазаря и старца Епи-фания, обруганы и
острижены, как и я был прежде. Поставили нас по разным дворам; неотступно 20
человек стрельцов, да полуголова, да сотник над нами стояли-берегли, жаловали, и
по ночам с огнем сидели, и на двор с.. ,ть провожали. Помилуй их Христос! прямые
добрые ". т р е л ц ы те люд и, и дети таковы не будут, мучатся т уды же, с нами
возяся; пужица-та какова прилучится, и оне всяко, миленькие, радеют... Оне
горюны испивают до пьяна, да матерны бранятся, а то бы оне и с мучениками равны
были".27 "Дьявол лих до меня, а человеки все до меня добры",28-юворит Аввакум в
друюм месте.
Сочувствие к своим мучителям было совершенно несовместимо со средневековыми
приемами изображения человека в XI-XVI вв. Это сочувствие стало возможно
благодаря проникновению писателя в психологию изображаемых лиц. Каждый человек
для Аввакума - не абстрактный персонаж, а живой, близко ему знакомый. Аввакум
хорошо знает тех, о ком он пишет. Они окружены вполне конкретным бытом. Он
знает, что его мучители только выполняют свою стрелец" кую службу, и поэтому не
сердится на них,
'" Там же, стр. 41. " Там же, стр. 60. '"-' Там же, стр. 30.
23 Там же. Стр. 33.
24 Там же, стр. 15. ап Там же, стр. 12. 2в Там же, стр. 34. 23 Там же, стр 207208.
н Там экс, стр. 45.
Открытие ценности человеческой личности д литературе XVII в. 159
Мы видели уже" что изображение личности вставлено в бытовую рамку и в других
произведениях русской литературы XVII в. - в "Житии Ульянии Осорьиной", в
"Повести о Марфе и Марии", В демократической литературе бытовое окружение
отчетливо ощущается в "Повести о Ерше Ершовиче", в "Повести о Шемякином суде", в
"Службе кабаку", в "Повести о попе Савве", в "Сказании о крестьянском сыне", в
"Стихе о жизни патриарших певчих" и мн. др. Во всех этих произведениях быт
служит средством опрощения человека, разрушения его средневековой идеализации.

В отличие от всех этих произведений, приверженность к быту достигает у Аввакума
совершенно исключительной силы. Вне бытд он вовсе не представляет себе своих
персонажей. Он облекает в бытовые формы вполне общие и отвлеченные
представления.
Художественное мышление Аввакума все пронизано бытом. Подобно фламандским
художникам, переносившим библейские события в родную им обстановку, Аввакум даже
отношения между персонажами церковной истории изображает в социальных категориях
своего времени: "Подобен я нищему человеку, ходящу по улицам града и по окошкам
милостыню просящу. День той ".кончав н пре-питав домашних своих, на утро паки
поволокся. Тако и аз, по вся дни волочась, збираю и вам, питомникам церковным,
предлагаю:
пускай ядше веселимся и живи будем. У богатова человека Христа из евангелия
ломоть хлеба выпрошу, у Павла апостола, у богатова гостя, и с посланей его хлеба
крому выпрошу, у Златоуста, у торговаго человека, кусок словес его получю, у
Давида царя и у Исаи пророков, у посадцких людей, по четвертине хлеба выпросил:
набрав кошель, да и вам даю жителям в дому бога моего".24
Ясно, что здесь быт героизирован. И замечательно, что в произведениях Аввакума
личность снова приподнята, полна особого пафоса. Она по-новому героична, и на
этот раз быт служит ее героизации. Средневековая идеализация возносила личность
над бытом, над действительностью,-Аввакум же заставляет себя бороться с этой
действительностью и героизирует себя как борца с нею во всех мелочах житейского
обихода, даже тогда, когда он "как собачка в соломке" лежал,30 когда спина его
"гнила" и "блох да вшей было много",31 когда он ел "всякую скверну".
3" А. К. Бороздин Протопоп Аввакум Очерк из истории умственной жизни русского
общества в XVII в. СПб , 1900, сгр. 133.
аи Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, стр 24 э1 Там же, стр. 25. "
Там же, стр. 27
160 Глава 10
"Не по што нам ходить в Перейду мучитца,-говорит Аввакум,-а то дома Вавилон
нажили".33 Иными словами: можно стать мучеником, героем в самой будничной,
домашней обстановке.
Конфликт личности с окружающей действительностью, столь характерный для
демократической литературы, достигает страшно" силы в его Житии. Аввакум
стремится подчинить себе действительность, овладеть ею, населить ее своими
идеями. Вот почему Аввакуму кажется во сне, что тело его растет и наполняет
собой всю вселенную/4
Это ему снится во сне, а наяву он продолжает бороться. Он не согласен замкнуться
в себе, в своих личных горестях. Он считает все вопросы мироустройства своими,
ни от одних он не устраняется. Его болезненно ранит безобразие жизни, ее
греховность. Отсюда страстная потребность проповедничества. Его Житие, как и все
другие его произведения,-непрерывная проповедь, проповедь, доходящая порой до
исступленного крика. Проповеднический пафос по-новому, в новых формах
возрождается в произведениях Аввакума, с ним вместе возрождается
монументальность в изображении человека, но монументальность совершенно другая,
лишенная прежней импозантности и прежнего абстрагирования. Это монументальность
борьбы, борьбы титанической, до самой смерти, мученической, но вполне конкретяой
и "бытовой". Вот почему и самый быт приобретает в произведениях Аввакума какойто
особый оттенок пафосности. Цепи, земляная тюрьма, тяготы бедности те же, что
и в других демократических произведениях, но они освящены его борьбой, его муче
ничеством. Щи, которые Аввакум ест в подвале Андроникова монастыря, те же, что и
в любой крестьянской семье того времени, но их подает ему ангел. ^ Та же и
черная курочка, которую он завел себе в Сибири, но несет она Аввакуму по два
яйца на день,36 И это толкуется Аввакумом как чудо. Все освящено ореолом
мученичества за веру. Освящена им и вся его литературная позиция.
Перед лицом мученичества и смерти он чужд лжи, притворства. лукавства. "Ей,
добро так1",37 "Не лгу я!"38-такими страстными заверениями в правдивости своих
слов полны его писания. Он "живой мертвец", "земляной юзник",313 - ему не
пристало дорожить
аа Житие прок-гшпа Лввакума, им самим написанное, стр. 240
и Памятники истории старообрядчества XVII в., к". 1, Л., 1927,стр 763-764
зг" Там же, с-ьр. 16-17
¦ Там же, стр. 32.
11 Там же, стр, 71.
зв Там же, стр 337.
-'" Там же стр 419
Открытие ценности человеческой личности в лш^ратур^ }СУП я 161
внешнею формою своих произведении' ".. понеже не словес красных бог слушает, но
дел наших хощет" л0 Вот почему писать надо без мудровании и украс. " сказывай,
небось, лише совесть крепку держи".41
Аввакум писал свои сочинения тогда, когда над ним и в его собственных гладах, и
в гладах его приверженцев уже мерцал ореол мученичества. Вот почему и его
просторечие, и его "бытовизм" в описании собственной жизни носили особый,
героический характер Тот же героизм чувствуется и в созданном им образе мученика
за веру.

Пафосом борьбы пронизаны все его сочинения, все литературные детали: от земляной
ямы и виселицы до титанического пейзажа Даурии с ее горами высокими и утесами
каменными.42 Он вступает в спор с самим Христом "... за что Ты, Сыне божий,
попустил меня ему таково болно убить тому? Я веть за вдовы Твои стал^ Кто даст
судию между мною и Тобою ^ Когда воровал, и Ты меня так не оскорблял; а ныне не
вем, что согрешил!"43
В произведениях Аввакума, в выработанном им особом стиле. который можно было бы
назвать стилем патетического опрощения человека, литература древней Руси снова
поднялась до монумента-\изма прежнего искусства, до общечеловеческих и "мировых"
тем, но на совершенно иной основе Мо1ущество личности самой по себе. вне всякого
свое1 о официального положения, могущество человека хишенного всего, ввергнутого
в земляную яму, человека, у которого вырезали язык, отнимают возможность писать
и сноситься с внешним миром, у которого 1ниет тело, которого заедают вши,
которому грозят самые страшные пытки и смерть на костре,-^то могуще ство
выступило в произведениях Аввакума с потрясающей силой и совершенно затмило
собой внешнее могущество официального поло жения феодала, за которым с такою
верностью следили во многих случаях русские исторические произведения XI-XVI вв
40 Там же, стр. 151
41 Там же, стр 82 " Там же, стр. 42 43 Там же, стр 23.
[1 Д С Лихачев

Глава 11 "СТИЛЬ БАРОККО" ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVII в.

"Высокая" литература продолжала развиваться во второй половине XVII в. рядом с
литературой демократической. Она шла своими, обособленными от нее путями,
гораздо больше была связана традициями и отнюдь не отличалась антифеодальными
тенденциями, которые были в литературе демократической.
Постепенно в этой "высокой" литературе определяется свой стиль изображения
человека-стиль, который не совсем точно принято называть "стилем барокко".
Неточность этого определения объясняется тем, что барокко в России не имело тех
социальных корней, которые оно имело на Западе. Речь может идти только о
некотором сходстве форм, отчасти заимствованных, при решительном различий в
содержании. То, что принято называть барокко" в России в известной мере
продолжало "высокие" стили предшествующей литературы, развивало их формы,
вносило в них отдельные новые элементы, отчасти привнесенные с Запада
непосредственно, а также через Украину и Белоруссию.
Ярче всего "стиль барокко" представлен в произведениях Симеона Полоцкого,
Кариона Истомина, Сильвестра Медведева, в драматургии конца XVII в,, в
официальных историях-вроде "Истории" дьяка Ф, Грибоедова или титулярников.
Это стиль помпезный и в известной мере официальный. Изображение человека
подчиняется в нем общим орнаментальным линиям сюжета. Он введен в строгие формы
общего идейного и художественного замысла, нравоучения.' Стиль этот лишен
внутренней свободы и подчинен логике развития литературного сюжета. От этого
образ
4 В "Предисловии ко благочестивому читателю" в "Вертограде многоцветном" Симеон
Полоцкий так говорит о назидательном характере своей книги: "Обрящет
"Стиль барокко" второй половины ХУН в- 163
человека не имеет той характерности, которая присуща ему в демократической
литературе XVII в., или той четкости, которой он обладал в предшествующих
законченных стилях русского средневековья.
Симеон Полоцкий стремится воспроизвести в своих стихах различные понятия и
представления, он логизирует поэзию, сближает ее с наукой и облекает
морализированием. Сборники его стихов, особенно такие, как "Рифмологион" и
"Вертоград многоцветный", напоминают обширные энциклопедические словари.2 Он
сообщает читателю "сведения" по своей теме. От этого темы его стихов самые
общие: "купечество", "неблагодарствие", любовь к подданным, славолюбие, закон,
труд, воздержание, согласие, достоинство, чародейство, или-монах, дева, невежда,
клеветник. Перед нами своеобразные толковые словари, И поэтическое обобщение в
этих толковых словарях ушло не далеко от обобщений, принятых в энциклопедической
статье.
Характерно, что Симеон Полоцкий не делает глубоких различий между человеком и
каким-либо редким предметом в средствах художественной выразительности. "Альфонс
краль орагонский", "Камви-эес царь персидский", "любомудрец Фалес Милеский",
"историограф Страбо", Семирамида, "морской разбойник Дионид реченный" и "человек
некий винопийца" описываются теми же приемами, что и различные звери, птицы,
гады, рыбы, деревья, травы, драгоценные и
зде юный укротителная стремлении страстей си и угасителпая пламеней ярости н
похоти, отемлющая непщевание о многолетствии, показующая прелести сего мира и от
бога удаляющая. Обрящет старый утверждающая немощь его ко подвигом духовным и
наставляющая ко памяти краткости века и поминанию близ сущмя смерти и прочих
последних. Обрящет зде благородный и богатый врачевства недугом своим: гордости
смирение, сребролюбию бла]о расточение. скупости подаяние, ыелехвалству
смиренномудрие. Обрящет худородный и кнвднй своим недугом целебная: роптанию
терпение, татбе трудолюбие, зависти тленных презрение. Обрящет неправду творящий
врачебное недугу си былие: правды творение; гневлнвец - кротость и прощение
удобное; ленивец'-бодрость; глупец--мудрость; невежда- разум; усумляшщийся в
вере-утвержение; отчаяшшк- надежду; ненавистник- любовь; продерзивый - страх;
сквернословец - языка обуздание; блудиик - чистоту и плоти умерщвление; пияницавоздержание.

И всякими инеми недуги одержимии обрящут по своей нужде полезная
былия н цветы" (И. П. Еремин. Поэтический стиль Симеона Полоцкого. Труды Отдела
древнерусской литературы (ОДРЛ) Института русской литературы Академии наук СССР,
т. VI, М.-Л- 1948, стр. 148-149).
2 Эта аналогия с энциклопедическими словарями поддерживается самым расположением
стихов. В "Вертограде многоцветном", например, стихи в последит его редакциях
(ГИМ, Синод. ¦ 288, и ВАН, 31.7.3) расположены по тематическим рубрикам И в
алфавитном порядке их названий. Оба сборника ("Рифноло" гнон" и "Вертоград
многоцветный") целиком не изданы.
II*
164 Глава 11
недрагоценные камни-"слон нелеполичный", "велблуд горбатый", лев, крокодил,
хамелеон, феникс, аспид, василиск, дигкас-змий, ка-мень-сапфирь, аллотроп,
асбест, аметист, престол Соломона, жезл Ааронов и т. д., и т. д.
Эти изображения орнаментальны. Стремление к замечательному развитию сюжета, к
повествованию, рассказу, описанию доминирует надо всем. В стихи включаются
сюжеты исторические и псевдоисторические, библейские, житийные, патеричные,
апокрифические, мифологические, сказочные, басенные, взятые из мифологической
саги и т, д.3
В качестве примера того, как образ человека подчиняется сюжету повествования,
приведу стихотворение Симеона Полоцкого "Пиян-ство":
Человек некий винопинца бяше
меры в питии хранити не знаше, Тем же многажды повпегда уписн.
в очию его всяка вещ!) двоигя В едино время прииде до дому
и вся сугуба зрешася оном\ Име два сына, иже предстоясга
ему четыри во очию стаста, Он нача жену аби? мучитИ,
да бы ей правду хотела явити, Когда два сына новая родила
и с коим мужем она приблудила Жена всячески его увещаше,
вино виновно быти ска-юндшс Но он никако хоте веры яти,
муку жестоку нача умышляти;
Взял есть железо, огнем распаляше,
ко жене бедней жестоко вещаше "Аще ты инем мужем не блужденна,
сим не будеши огнем опаленна;
Аще же с инем блуд еси творила,
имать ожещи тя огненна сила". Бедная жена в люте беде бяше,
обаче умно к нему глаголаше:
"Рада железо огненное взяти,
невинность мою тебе показати.
"А, И, Белецкий. Повествовательный элемент в "Вертограде Симеона Полоцкого"
Сборник С! л-1 ей к сорокалетию ученой деятельности академика Д С Орлова, Л.,
1934.
"Стиль бйрокко" второй половин"! XVII в 1^
Токмо штцися своею рукою
подати оно ты на руку мою" А вес железо распаленно бяше,
чесо пияный во ^м не прияше Яте я железа, люте опалися,
болезни ради в мале отреза ися И се два сына точию видяше,
невинность жены, св"ю вину знаше, Срамом исполнен, во печали был есть
и прощения у жены просил есть, Тако пиянство ум наш помрачает; - всяк убо того
верный да гонзас1 4
В этом стихотворении главное - не люди, главное - сюжет, занимательный и
нравоучительный в одно и то же время Попутно изображаются психологические
состояния, требуемые сюжетом, и некоторые черты характера. Точно так же
изображаются не только случайный "винопийца", у которого двоилось в глазах, и
его находчивая жена, но и люди исторические - будь то Софокл или Навуходоносор
Вс это "приклады" - исторические и пеисторические анекдоты, необходимые для
просветительных целей.
Создается впечатление, что литература, которая и течение многих столетий всегда
заботилась о самом историческом факте и о его наставительной интерпретации
больше, чем о форме и о развитии ею жета, теперь устремлена к тому, чтобы взять
реванш, построение замысловатого сюжета, собрание разных тем занимают писателя в
первую очередь Орнаментальность достигает пределов возможного, изображение
мельчится, дробится в узорчатых извивах сюжета
Хотя изображение и замкнуто в пределах сюжета, но сам сюжет может присоединять
вс новые и новые изображения Перед нам" действительно орнамент. Он может быть и
короток и очень длинен. Может быть изображен один человек, или двое, или трое,
или целаа толпа, представитель какой-нибудь профессии, сословие, народ
Произведение может включить подчиненную тому же орнаментальному узору природу,
город, дворцы, церкви, со всеми бытовыми аксессуарами. Все объекты изображения
объединены единым орнаментальным сюжетом. Перед нами ансамбли, в которых нет
резких конфликтов, хотя и может быть некое закругленное движение - движение
сюжета
* Симеон Полоцкий Избранные сочинения, подготовка тексга статья и комментарии И
П. Еремина, М-Л. 1953, стр 54-55

16й Глава 11
"Литература барокко" изображает людей разных сословий и профессий, изображает их
группами и в одиночку, вводит в литературу быт и современную ей
действительность. Автор не разрушает окружающий человека мир, чтобы воспеть
этого человека. Он, напротив, вводит его в замысловато построенный сюжет, иногда
заставляет его переживать разнообразные приключения, переезжать из страны в
страну, действовать. Изображается не только сам человек, но и принадлежащие ему
дворцы, его власть, его деяние, его жизнь.
Вот почему этот стиль имел очень большое значение для развития пейзажа в
литературе, для изображения быта, для роста занимательности, сюжетной
законченности.
Форма барокко-открытая форма. Она разрешает присоединение бесчисленного
множества деталей, способствует развитию "мелко-писи", столь типичной для
одновременной "литературе барокко" живописи.
Это была великолепная школа для дальнейшего движения литературы вперед по пути
усложнения изображения действительности, но в изображение внутренней жизни
человека этот стиль внес немного нового.
Стиль этот как бы собирал и "коллекционировал" 5 людей, заинтересовывал в их
внешнем и внутреннем разнообразии, но не углублял изображения. Внутренняя жизнь
человека интересовала писателя только в ее внешних проявлениях. Им описываются
разные типы людей: купец, невежда, клеветник, библейские и исторические
персонажи, а с другой стороны - отдельные психологические свойства, черты
характера, поступки: месть, клевета, любовь к подданным, мысль, разум,
воздержание и т. д. Динамизм выражен иногда очень бурно, но всегда стремится
замкнуться в определенных сюжетных линиях. Стиль "курчавится" в этих сюжетных
разворотах. В нем нет ни крупных конфликтов, ни трагедийности большого масштаба.
Быт присутствует, но чистый и прибранный, по преимуществу богатый и узорчатый, "
лногопредметный", подчиненный единому стилю, как бы лишенный признаков времени и
национальности.
Подзия Симеона Полоцкого, как и живопись его времени, блистает ювелирной
отделкой, "драгоценностью", любовью к различного рода кунсштюкам, к демонстрации
мастерства художника. В стихи вплетается акростих. Стихи отделываются в форме то
орла, то креста, то звезды и т. д.6 Они соединяются с орнаментом живописным,
учи'-
См о и коллекционировании" Симеона Полоцкого в Превосходной статье
И П. Еремина "Поэтический стиль Симеона Полоцкою" (Труды ОДРЛ, т VI). 11 Там
же, стр. 126-130
-хСтиль барокко" второй половины Х.У11 в. 167
тывают размеры страницы, надписываются на предметах прикладного искусства. На
помощь писателю сплошь да рядом приходит иллюстрация, замышленная одновременно с
самим литера1урным произведением, дополняющая произведение портретами,
облегчающая его восприятие (ср. титулярники).
Однако человеку тесно в этих жестких, "металлических рамках", хотя металл этот
порою сам по себе и бывает драгоценен, а размеры произведений огромны,
изобразительных средств множество.
"Литература барокко" в России была в значительной мере официальной. "Стиль
барокко" распространился главным образом в придворной поэзии, в придворном
театре. Вот почему в нем есть то же тяготение к помпезности, к славословию
государственных личностей, которое мы видели в официальной литературе и
предшествующего времени. Отличие состоит, однако, в том, что стиль изображения
человека в поэзии и в драматургии барокко не имеет той четкости, которая была в
официальной литературе XI-XVI вв. Может быть, это объясняется тем, что стиль
этот был в отдельных своих элементах наносным, привнесенным в Россию извне и
здесь он угратил свою определенность, а может быть, это происходит и потому, что
для второй половины XVII в. этот стиль был переходным и, в известной мере,
эклектичным: он стоял как бы между средневековьем и новым временем.
Действительность изображается в произведениях барокко более разносторонне, чем в
предшествующих средневековых торжественных стилях, человек живописуется в своих
связях со средой и с бытом, с другими людьми, вступает с ними в "ансамблевые
группы". В отличие от человека в других официальных стилях, "человек барокко"
соизмерим читателю, но некоторые достижения, уже накопленные в русской
литературе, в этом стиле утрачены. С такого рода явлением надо считаться
постоянно: литература в сменах своих стилей отнюдь не движется вперед
прямолинейно. Движение вперед всегда почти связано и с некоторыми
невознаградимыми утратами. И эти утраты делают изучение предшествующих стилей в
литературе особенно необходимым.
ў^""- __------------^Г^г-^
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Мы все хорошо знаем, что русская литература возникла не в XVIII в. Знаем и то,
что в древней русской литературе есть памятники непреходящей ценности:
"Поучение" Владимира Мономаха, "Слово о полку Игореве", "Моление" Даниила
Заточника, "Хожение за три моря" Афанасия Никитина, Житие протопопа Аввакума,
"Повесть о Горе Злочастии" Но разве этими памятниками в какой бы то ни было
степени исчерпывается все то ценное, что дала нам древняя русская литература?

В далеко не полной и незавершенной картотеке академика Н. К. Никольского,
посвященной древнерусскому рукописному наследит, собрано 9220 карточек на
русских авторов XI-XVII вв. Список русских анонимных названий книг и сочинений
включает 2360 карточек. Алфавитный список русских произведений житийной
литературы имеет 8025 карточек, русских сказаний об иконах - 1158 карточек,
русских сказаний о церквах и монастырях-655 карточек, паломников и посольств -
750 карточек, хроник и хронографов-425 карточек, летописей общерусских и
областных- 1211 карточек, летописных исторических сказаний - 935 карточек,
воинских повестей - 557 карточек, повестей переводных и русских, преимущественно
светского характера -4056 карточек, полемических произведений по религиозным
вопросам - 738 карточек, азбуковников, грамматик и словарей-до 547 карточек и т.
д.3
Но дело не только в том, что древняя русская литература охватывает целых семь
веков, что произведений в древнерусской литературе
' Пользуюсь данными, собранными в неопубликованной статье покойного Н. Н.
Зарубина "К вопросу об изучении русской средневековой литературы" Под карточками
имеются в виду и собственно карточки на отдельных авторов и отдельные сочинения
и конверты, включающие несколько карточек на однородные сведения.
Заключительные замечания I¦
было много, что работа над их перепиской и переделкой шла постоянно и очень
интенсивно, - самое существенное в том, что древняя русская литература отнюдь не
стояла на одном месте, что она развивалась, что в ней были представлены разные
литературные стили в изображении человека-стили искусные, сложные, своеобразные,
а главное, разнообразные.
Было время, когда историки литературы изучали в древней литературе по
преимуществу ее богатые традиции, повторяемость мотивов и стилистических формул:
житийных, воинских, летописных и т. д. Древняя русская литература представлялась
поэтому чем-то неподвижным, неизменяемым, косным и поэтому малоинтересным. До
сих пор в некоторых обобщающих историко-литературных работах о древней русской
литературе пишут как о чем-то едином, она берется в ее целом и характеризуется
(весьма приблизительно) суммарно, как некое неизменяемое явление.
Иногда представляется, что древняя русская литература почти ничем не связана с
литературой новой и что изучение ее не может иметь особого интереса для
установления закономерностей историко-литературного развития, для определения
национального характера русской литературы и т. д.
Между тем великая новая русская литература родилась не в XVIII в. и не в
Петербурге' онд явилась вершиной многовекового развития всей русской литературы
на псей русской территории. Русской литературе тысяча лет: первые памятники
переводной и оригинальной русской литературы появились еще в Х в. Уже в Х в.
делались, по-видимому. отдельные исторические записи2 и была создана на основе
переводных образцов замечательная по мастерству обзора всемирной истории "Речь
философа".3 Уже здесь сказался определенный художественный метод авторов. С тех
пор художественный метод литературы неизменно развивался и изменялся.
Многочисленность литературных форм была показана выше только на одном примере:
на примере смены стилей изображения человека. Однако так же росло многообразие
жанров, углублялись и разнообразились стили литературного языка, усложнялась
система изобразительных средств литературы, развивались идейные противоречия,
углублялась классовая дифференциация литературы, появлялись первые литературные
направления и т. д.
2 М. Н. Тихомиров. Происхождение названий "Русь" и "Русская земля". "Советская
этнография", сборник статей, VI-VII, М.-Л.. 1947, стр. 63-66.
3 История русской литературы в трех томах, т. I (Литература Х-XVIII веков) М.-
Л., 1948, стр. 41,
170 Заключительные замечания
Основные литературные категории обычно рассматриваются в различного рода трудах
по теории литературы в "готовом виде" - как будто бы все они существовали
извечно Между тем они имеют историческое происхождение, а часть из них
постепенно развилась в литературе Х-XVII вв Не сразу появились в русской
литературе типизация, литературный вымысел, литературный пейзаж и т. д. Особенно
сложен был путь совершенствования изображения человека, Этот путь ни в коем
случае нельзя представлять себе в виде ровного и неуклонного подъема. Литература
развивается не по прямой. Ее развитие нельзя представлять себе и так, как мы
представ-. ляем себе совершенствование научного познания мира: в виде
постепенного накопления знаний.
Художественное познание мира совершается в недрах стилистических систем.
Стилистические же системы сменяют друг друга скачкообразно Здесь пе может быть
постепенности в развитии, ибо изменение одного какого-либо элемента системы
нарушает ее внутреннее единство и влечет за собой переустройство всей
стилистической системы - создание новой системы. Действительность, воздействуя
на стилистическую систему, заставляет ее перестраиваться не механически, не
только в отдельных элементах, а творчески, в ее целом, создает новую систему.4
Вместе с тем в каждой из систем в силу ее внутренней стройности имеются свои
непреходящие ценности. Каждая новая стилистическая система вырастает на основе
предшествующих, но некоторые из их существенных достоинств мо1ут в этой новой
стилистической системе оказаться утраченными. Всякая стилистическая система,
внутренняя законченность которой возникла на основе полного воздействия
действительности своего времени, сама по себе обладает непреходящей эстетической
ценностью. Эстетическую ценность имеют для нас и стилистическая система
монументального историзма XI-XIII вв- и система экспрессивно-эмоциональная XIVXV
вв , и все последующие.

Не следует думать, что древнерусский автор XI-XIII вв. потому только не
изображал в летописи психологию людей, их внутреннюю жизнь, что он не знал этой
психологии, не видел этой внутренней жизни или "не умел" их изобразить.
Литературное развитие в этом случае могло бы быть представлено в виде
своеобразного "овладения мастерством", нарастания техники литературного дела или
в виде
* Сн "Вступительные -замечания" ПрИМ 1
Заключительные замечания 171
одного только однообразного накопления познавательных открытий. Предполагать так
ЗНАчИЛО бы до чрезвычайности упрощать проблему литературного развития, да и
самого литературного творчества в целом,
В самом деле, психологические наблюдения в XI-XIII вв. были гораздо
значительнее, чем они представлены в летописании того же времени. Политические
деятели явно считались с психологией своих противников, союзников и людских
масс. Это особенно отчетливо видно по летописным описаниям переговоров между
князьями; это видно и из ораторской прозы, в которой искусство убеждения
достигало высокою развития. Психологию людей в известной мере знали и
теоретически: некоторые из церковно-проповеднических произведений XI-XIII вв.
это блестяще доказывают.'' Мы не касаемся сейчас вопроса о том, насколько ати
представления о внутренней жизни людей были глубоки: это дело историков науки,6
Для нас важно в данном случае лишь то, что они были и что их было, во всяком
случае, больше, чем они отразились в летописном монументальном стиле XI-XIII вв.
А не применялись они потому, что этого не требовалось теми задачами, которые
ставил перед собой летописец. Именно поэтому он не углублялся и в изображение
быта" хотя он его знал, жил окруженный этим бытом; пе углублялся он и в
изображение празднично торжественных архитектурных сооружелий XI- XIII вв., хотя
некоторые из этих сооружений воздвигались близкими ему людьми; не давал он и
изображения пейзажа, хотя чувство природы было широко развито в древней Руси.7
в См. работу В. П. Адриаиовой-Перетц; К вопросу об изображении "внутреннего
человека" в русской литературе XI-XIV вв Вопросы изучения русской литературы XIXX
вв, М-Л, 1958
в См.: М. В Соколов. Психоло!ические воззрения в древней Руси. Сб "Очерки по
истории русской психологии", Изд. Московского государственного университета, М.,
1957.
7 Чувство природы сказывалось, между прочим, в выборе места для посгроения
городов, монастырей или загородных дворцов князек. Ср. некоторые древнейшие
известия летописей: "Даниилу же королеви идущу ему по езеру, и виде при брезе
гору крас и у и град бывши на ней преже, именемь Рай" (Ипатьевская летопись. Изд
1871 г.. под 1255 г.); "Яздящу же ему (Даниилу Галицкому, - Д. Д ) по полю и
ловы деющу, и виде место красно и лесно на горе, обьходящу округ его полю, и
вопроша тоземець: "Како именуется место ее?" Они же рекоша. -Холм ему имя есть"
И возлюби место -ю и помысли, да сожижетт! на немь гра-дець мал" (Ипатьевская
летопись, под 1259 г.). О развитии чувства природы в древнемгсковском обществе
см.. И. Забелин Кунцово и древний Сетунский стан М. 1873. глава I; И. Я.
Яхонтов. Жития святых севере-русс К Их подвижников Поморского края как
исторический источник. Казань, 18Й1, стр. 234, и др. Однако литературный пейчаж
в его типичной Для последующей литерагуры функ172
Заключительные замечания
Так же точно и в древнерусской живописи. Древнерусский художник, например,
изображал здания в относительно уменьшенных размерах. Иногда эти здания
оказывались меньше соседних с ними человеческих фигур, иногда вровень с ними,
иногда же несколько выше. НО незначительно. И это происходило не потому, что
древнерусский художник "не видел" реальной высоты зданий или "не умел" эти
здания изобразить в их реальных пропорциях, а потому, что изображение
действительных размеров зданий не входило в его задачи. Он писал людей большими
и на переднем плане, а здания в уменьшенных размерах и на втором плане, ибо
человек был для него важнее зданий. Он соотносил размеры изображаемого с тем
значением, которое он ему придавал. Он не стремился в своих произведениях
создать иллюзию действительности. Он изображал ее сущность. ее "смысл ", иногда
сокровенный, и при этом так, как он их понимал. И это обстоятельство следует
учитывать не только при изучении древнерусской живописи, но и при изучении
древнерусской литературы. Писатель в первую очередь изображал то, что он хотел
иэобразть, и только плохой писатель не справлялся со своей задачей. В тех же
случаях, когда перед писателем возникали особые, иные задачи, он мог переступать
за пределы привычного ему художественного метода.
Так, например, когда перед древнерусским автором вставала задача наглядно
описать то или иное событие, поступок, некоторые обстоятельства происшедшею,
наружность действующего лица и т. п.. он М01 это делать с отдельными элементами
наглядности и конкретности. Так, например, тяготением к на(лядности отмечены
повести о междукняжеских преступлениях, а именно-описания самих преступлений. И
это происходило потому" что авторы этих повестей хотели убедить читателя в
полной правдивости ими описанного, ужаснуть, возмутить читателя, создать рассказ
документальный, точный, вселяющий убеждение в действительности всего
происшедшего, обладающий элементами реалистичности а
ции отсутствую в древнерусской литературе до XVII в. Природа изображаеп-я в
древнерусгкпи литературе главным образом в ее символическом или назидательном
.значении (согласно словам псалма 18: "Небеса проповедуют славу божию и о делах
рук Его вещает твердью); такова природа в "Слове на антипасху" Кирилла
Туровского или в "Пзучении" Владимира Мономаха. В иных случаях явления природы
упоминаются только тогда, когда они участвуют в событиях человеческой жизни (ср.

в аСлоас о полку Игорсве" или описание в Повести временных лет под 1024 г.
грозы, разразившейся во время Лнсгвенской битвы).
я См. подробнее раздел "Повести о княжеских преступлениях" в моей книге "Русские
летописи" (М-Л. 1947, стр 211*-247).
Заключительные замечания ^73
Здесь уместно обратить внимание на употребление слов "реалистичность", "элементы
реалистичности" или "средневековый реализм" в работах по древней русской
литературе. Конечно, никто из историков древнерусской литературы не предполагает
и не может предполагать, что в древней русской литературе было уже в элементах
или целиком то литературное направление, которое, как известно, возникло в
русской литературе только в XIX в-9
С реальной многозначностью слов "реализм" и "реалистичность^ необходимо
считаться каждому реалистически мыслящему теоретику-литературоведу. По отношению
к древней русской литературе эти слова означают лишь более или менее "реальное",
близкое реаль ности, натуре, "похожее" изображение действительности. Этн
отдельные элементы реалистичности в изображении действительности не были в
древней русской литературе подчинены определенному, сложившемуся художественному
методу или литературному направлению. Они могли возникать там, хде нарушалась
одна из нереалистических стилистических систем средневековья под влиянием
требований действительности (как в повестях о княжеских преступлениях) и при
содействии другой, ломающей господствующую, но тоже не реалистической системы
изображения (например, систем фольклора XI-XVII вв.).
Этими нарушениями литература двигается вперед ко все новым и новым системам. Но
самые нарушения этих систем не составляли ещг того кардинально нового начала,
которое могло приближать древнерусскую литературу к новой литературе путем якобы
простого. механического накопления элементов реалистичности. Эти элементы
реалистичности появлялись в литературе и вновь исчезали, не составляя своей
стилистической системы, не формируясь в какой-нибудь особый художественный
метод.
Литература двигалась вперед под влиянием действительности Эта действительность
нарушала системы и кристаллизовала новые. Каждая новая система, утрачивая что-то
своеобразное и неповторимое, присущее предшествующим системам, оказывалась шире
и значительнее предшествующей, вводя новые художественные средства, новые жанры,
расширяя круг художественных возможностей литературы, ее роль в общественной
жизни и т. д.
В целом развитие русской литературы XI-XVII вв. было про-| рессивным, литература
постепенно приближалась к \итературе
" Выражение "правдивое изображение действительности" вряд ли может бьпь принято
в качестве термина, ибо выражение это не только громоздко, но и неточно- всякое
искусство (если оно только искусство) правдиво и всякое в той или иной степени
объективно или субъективно изображают действительность
174 -Заключительные вамечания
новою времени, создались условия для возникновения и развития литературных
направлений нового времени: классицизма, романтизма, реализма Но древняя русская
литература, подготовившая почву для развития великой русской литературы нового
времени, создавшая условия для восприятия ценностей всей мировой литературы,
сама обладала непреходящими ценностями.
Было время, когда историю русского искусства начинали с XIX в , хотя самый факт
существования произведений искусства в древней Руси был хорошо известен. Потом
открыли XVIII век, открыли и великое искусство древней Руси, привлекающее сейчас
пристальное внимание всего культурного человечества
"Открытие" древней русской литературы совершается несравненно медленнее Работы Ф
И Буслаева были первыми, которые обратили внимание на художественную сторону
древней русской литературы Многое сделали для изучения художественной сущности
русской литературы XI-XVII вв. А С. Орлов, В П Адрианова Перетц. Н. К. Гудзий,
И. П Еремин, В Ф. Ржнга Предстоит сделать еще больше, ибо "доступность" древней
русской литературы несравненно меньше доступности древнего русского искусства.
Если эта книга поможет поколебать традиционно сложившиеся несправедливые
представления о древней русской литературе как о бедной литературным развитием,
то цель книги в известной степени будет достигнута Но если книга эта убедит
непредубежденных читателей и в том еще, что изучение общих закономерностей
развития русской литературы невозможно без основательного знания лите ратуры
древней, то цель ее окажется достигнутой с превышением.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН1
Аарон, бнбл 164 Абрамович Д И, 73 Абросим, послов 136
Аввакум, протопоп 118. 133, 145-147. 151. 157-161. 168
Авраам, библ. 87 Авраамнй Палицмн см Палицын Авраа
мии
Аврилиа", нмп 93 Адам библ 87, 132, 176 Адрианова Перета В П. 120, 127, 126,
133. 135, 136 138, 146, 151-154,
171, 174
Акакий, столпник 101 Александр Яросдавич Невский 36, 51,
58. 59, 79, 102, 120 121 Алексей, архнеп нопг 101 Алпатов М В. 6Й, 69, 79, 100
Алтунопа хан 74
Алшиц Д Н 145. 146
Альфонс Арагонский 163 Амартол, монах 92-95 Анбал, ясин 47 Анастасия Романова
см. Романова Ана
стасия
Андрей Владимирович Добрый 49, 56 Андрей Рублев см. Рублев Андрей Андрей Юрьевич
Боголюбский 37, 46,
47. 52, 61. 68, 78, 113 Анкудииова Л. Е 151 Антон Дроздов см. Дроздов Антон
Арциховсний А В 42 Афанасий Никитин 168 Африкан, князь 73

Бакланова Н А. 126, 128 Батый 74. 75, 77, 91 Белецкий А. И 164 Бельский Мартин
13 Бердник Р&ман 137 Бова Королевич 127 Боняк, хан 41, 74
Борис Владимирович гв 34 93 102

120

Борис Годунов 7-9, 12, 16. 18-21
23-25
Боровкова Майкова М. С 85 Бороздин А К 159, 160 Буслаев Ф. И 174
Варлаам Важский 144, 145 Варлаам Хутынскии 83 Варфоломей, ап. 87 Василий I
Дмитриевич 8, 109 Василий II Темный 8 Василий III Иванович 7. 8 Василии
Багрянородный 98 Василий Великий 176 Василий Кесарийский 122 Василий Тучков см
Тучков Взсшнн
Василий Шуйский 8. 12, 21, 22, 25
13асн\ько Константинович Ростовский
47, 76
Васильке Романович Галицкий 51 Василько Ростиславич Терсбопль(.кин
31. 61. 77. 86, 149 Вассиан, агиограф 144 Веретенник Фома 138 Верхослава 77
1 В указателе приняты сокращения: ап - апостол, библ - библейский персонаж, нмп
-император митр -митрополит, послов -персонаж русских по-с\овиц, си -святой
Указатель имен
Виноградов В. В. 70
Висковатый, дьяк 108
Владимир Вясилькоаич Волынский 36,
46. 53. 63. 77, 78 Владимир Всеволодович Мономах 43,
45. 49, 51-53, 55-57. 59, 60, 62, 76. 168
Владимир Давидович Черниговский 56
Владимир Мстиславич 37, 49, 50
И \адимно 1 Святиславчч 34 39, 48.
72. 102. 110. 111, 113. 120, 122
Владимирко Галицки" 38. 41. 93 Володарь (Владимир) Ростиславич 149,

150

Воронин Н. Н 103. 122 Всеволод Буй Тур 74, 75 Всеволод-Гавриил Псковский 111
Всеволод ЮЙЬРВИч Владимирский 40,
55. 59. 60. 75, 77
Всеволод Яросланич Киевский 38, 72,73 Вссслав Полоцкий 56, 71, 130, 131 Вячеслав
Владимирович Киевский 33
Гавриил, арханг. 175, 176 Геннадий. ар\иеп- новгор. 144 Георгин Победоносец 38.
122 Гррман, старрц соловецкий 144 Гермоген. патриарх 7, 8, 17, 25 Глеб
Владимирович, ей 34. 93, 102,
120, 175
Глеб Кссславич 56
Глрб Юрьевич Владимирский 49 Грабарь И. и 68, 100, 108, 114 Грек Максим см.
Максим Грек Григорий Палама 85 Григорий Снизит 85 Гришка, послов. 136 Гудзий Н.
К. 174
Давид, библ. 101 Давид Игоревич 149 Давид Ростиславич 48 Давид Сяятослаиич 31
Даниил Загочник 36, 46-49, 57, 76 Да) иил Романович Галицкий 40, 41, 45. 50, 51.
63. 171
Данила, послов. 136 Данилов В. В. 143 Дашка, послов, 136 Демина Н. А. 6. 38. 104
Державина О. А 8. 9, 18 Дноклн-гнан Мучитель 93
Дмитриев Л. А. 145
Дмитриев Ю- Н. 122
Дмитрий Иванович Донской 83, 87,
88. 103, 109. 120
Дмитрий Самозванец 7, 8, 21-^23 Дмитрии Солукскнй 39, 175, 176 Дмитрии
Угличский, царевич 9, 21 Днепров В. 115 Д&брослав, боярин 41 Доментиан, могах 91
Досифей, ашограф 144 Дос-юевский Ф. М- 149 Драчула 15
Евпатий Колоорат 75
Евпраксия, жена рязанского княая Федора 77 Ьдигей, хан 112 Рмеля, послов. 135
Енох. библ. 87
Епифаний, инок 133, 151. 158 Еиифакий Кипрский 13. 95 Епифакий Премудрый 80, 83,
87 88
90, 104. 110, 147 Ерема, пос\ов. 135-137 Еремин И. П. 116, 163, 165 166 174
Еруслан Лазаревич 124
жена Святослава Всеволодовича 62
Забелин И. 171
Зарубин Н. II. 46-48, 168
Заруцкий Иван 17
Зипара 91
Зосима Соловецкий 143, 144, 14 7
Иаков, ап. 176
Иван, персонаж "Повести о Ерше" 138
Иван. послов. 135
Иван I Данилович Калита 8
Иван III Васильевич 8
Иван IV Васильевич Грозный 7. !0. 11
15, 16, 18, 19, 24, 107, 145. 147 Иван Б'-рладник 54
Иван Заруцкий см. Заруцкий Иван Иван Красный 106
Иван Просветов см. Пересвстов Иван Иван Постник 77
Иван Тимофеев см- Тимофеев Иван Иван Хворостинин см. Хворостинин
Иван
Иван Шуйский 146 - Иванова И А. 6

Указатель имен

177

Иванцов-Плаюнов А 95
Игорь Ольгович Киевский 37 55
Игорь Святослаоич 11онгород Север
скип 57. 73 И-юльда 105, 106 Изяслав Владимирович (сын Мономаха)

62

Изяслав Владимирович Полоцкий 34 Изяслав Глебович 52 Изяслав Давыдович 56
Иэяслав Мстиславич 43, 44 46, 49, 52.
55. 56
Изяслав Ярославич Киевский 31 Изяслава, приемная дочь Владимира Васильковича
Вольшского 77 Иларион Меглинский 91 И\ья Щепанович 63 Иннокентий
Боровский 143, 144 Иоанн Богослов 87. 176, 177 Иоанн Лествичник 85 Иоанн Малала
см Малала Иоанн Иоанн и11"'1"1*- 94, 113 Иосиф, библ 87 Иосиф Волоцкий 147
Исаак, биб\. 87
Исак, персонаж "Повести о Ерше" 138 Истомин К К 91 Исюмин Карион 162 Истрин В.
М. 91 Иуда РП 87 Иу\иан, царь 21
Кадлубовскии А 143 Калачева С В 126 Камбиз 163 Кар, имп. 93
Карамзин Н М 7. 8 139 Карин, имп 93
Карион Истомин см Истомин Карион Карп Сутулов 125. 151 Каггиан Босой 143
Катырев Ростовский И. М 12, 20, 25 Кваин-ин-Самарин 147 Кеменов В С 68. 100.
108. 114 Киприан митр 120 Кирилл Бе\озерск1!Й 85 Кирилл Мельник см Мельник
Кирилл Кирилл Туровский 43 172 Кирю':а, послов 136 Ключевский В О 7, 8, 12 78,
91, 115
117 143-145 Козма Минин см Минин Козма
12 Д С Лихачев
Комййович В. Л 99
Конрад Ликостсн см. Лиьостсн Конрад Константин, митр. черниговский 111,

112

Константин, сын Липа, имП. 96 Коисташнн Д}ка и мп 92 Констанция, сын Константина
Великого,
имп 92. 95
Ко1 чак. ^ан 73 Кузьмище Киянин 47 Куптил, ими 93
Курбский А Н. 16. 24, 107, 145. 146 Кушева Е Н 20
Лазарев В Н 38, 67, 68. 100, 108,

114

Лаздрильо с Тормеса 130 Лазарь, священник 158 Лев Да! иилович Га\ицкий 41, 49
Ленин В И 119 Леонид, арчнм 85 Лиэуостен Конрад 13 Логофет Па\омий см Пахошш
Серь
(Логофет) Лука Мочгов см Мозгов Л}ка
Макар, послов 135
Макарий, митр 11, 107, 10Й Макарий, СТОЛГЕ! ик 101 Максим Грек 144 Малала Иоанн

13

Мамай 103. 112
Мамассия, хронист 91. 93-99
Мария Михайловна Ростовская 76
Мария У^женская 116, 118
Марк, король 105
Маркс К 30, 31
Мар-1 нн Бс \ьскин сгд. Нельскнй Мартин
Марфа Посадница 112
Марфа У[ женская 116. 118
Матвей, ап 87
Медведев Сильвестр 162
Мельник Кирилл 137
Меркурий Смоленский 121
Минин Козма 17, 25
Михаил, арханг. 176
Мичаил Александрович Тверской 106
Михаил Клопскии 145
Михаил (Михалко) Юрьевич Владимирский 40, 55 Ми\аил Ра11"авей нмп 94

178

Указатель имен
Ми\ап\ Черниглпгкчи 76, 91 Михайловский Ь В 99. 100 Мнчалко сч Михаил (Мнхалко)
Юрьевич В '1аДИМ1[рСКиЙ
Миева Н Е 113 114
Мтгов Л^ка 137
Моисей, аркиеп. чОВР 101
Моисей, библ 87. 176
Мсжсла" Андреевич Су-эд^лы-кий 52
Мстислап Владимирович (|-ьП1 Владимира I Свя10с'\авнча) 73
Мстислав Владимирович (сын Мономам) 51, 56 59
Мс1И1-\ап Мстиславнч Галицкяй 40, 45
50. 59
Мстис\ав Рос1ис\авич 43, 49, 58 59
60 Монблан Ярославич Немой 63
Нав\?(одо1юсир 165
Наше 21
Никигип Афанасии с\1 Афанасий ! 1и
китии
{1икифор Ватаииот 95 Николай Чудогвооец 175, 176 Никольский Н. К. 168
Нил Сорскнй 85, 86
Нумкрнин, имп 93
Олег Вещий 71-73 Олег Святославич ("Гориславчч") 61,
130, 131
Олсуфьев 10. А 100 0\ь1а, жена В^али^^чра Васнльковича
Вп\т.тюкого 63 77
Олы-а Мудрая 71, 110, 112, 113
Ор^оп А С 125. 164. 174
Осорьина Ульяния см Ульяния
Осорьинл Остроухив И С. 177 Огрок, хан 54
Папел. ап 87
Па\ама Григорий см. Григорий Палама Па\ицьгн Авраамнй 13, 20 25 Пафн"1ин
Сировский 143, 144, 147 ПахРмни С?рб (Логофет) 14, 83, 85,
90-92, 104, 147 Порссвстов Иван 13 Перша, персонаж "Повести и Ьршс"
138 Печр. а". 87, 177

Петр Ьорис\авнч, боярин 93 Пртр Муромски" 104-106 Погодин М. П. 7. 127
Покровский Л. А. 133 По\оцкин Симеон 162-167 По; омареи А И 43 Попов А Н 14-16.
21 Порфиридов Н Г б, 100, 101 Приселков М Д 42. 91 Прев. имп. 93 П^ршиео Б И 100
Пушкин А С 149
Рачтг"ша, слуга Владимира Васи \ьковнча
63 Редедя 73
Ржига В Ф 174
Роман Бердник см Бердиик Роман Роман Брянский 77 Роман Га\ицкий 51. 64, 79, 96
Роман Диоген, имп 92, 96, 98 Р^мап Ростиславич 31 Римагов Б А 57 Романова.
Анастасия 15 16, 18 Ростислав Всеволодович 34 Ростислав Ива1 оиич 54 Ростислав
Метис \авич Смоленский 45
54 Руб^п, Андрей 5. 6 104. 105, 176 177
Сава поп 135 Савва Гр^дцыи 124-126, 130, 131
150 151 Савва Сербский 91
Святополк Ичяславич 48, 149, '150 Святополк Окаяиньсй 93 Святослав Владимирович
48 Святослав Всеволодович Ки"вский 31
62, 75
Святослав Игоревич Киевский 71, 72 Свяюс\ац Ольгович Черниговский 34 Святослав
Ростисланич 48 Сео^ч Бпнякович 41. 73 Семирамида 163 Сррб Пахомий см Пй\омий
Серб (Логофе'1)
Сер! ии Радонежский 85 89 Си^всстр Медведев см Медведев Си\Г1вестр
Симеон Гордый 8
Симеон Полоцкий см. Полоцкий Симсои Симон Знло1 Клнанитяиии 87
Указак-ль имен
Симони П 136. 153. 155
Сиф. библ 87
Скобсев Фрол см Фрол Сиобеев
Скрипим М О 104, 106, 116 117
Соколов В\. 122
Соколов М В. 171
Соловьев С М 8
Соломон, библ 101, 164 175
Софокл 165
СпИрИДОН, \]И1р 144
Спиря, п-рсонаж "Повести о Ерше "

138

Стефан Баторпн 24 Стефан Д^-ча^ский 91 Стефан Лазаревич 91 Стефан Пермский 82-90
Страбон 163
Судислав Великий, боярин 29 Сутулов Карп см Карп Сутуюв
Такит, ичп 93
Татьяна. пос\ов 136
Тахтамыш хан 112
Тсмир Аксак, хан 112
Тимсф^в Иван, дьяк 9. 12 18 19.
22. 23, 25 Тит, воевода 53 Тит, пос\ов 135 Тихомиров М Н 169 Толстой Л Н 149
Толстой П 133 Тристан 105. 106 Троян. имп 92 94 Тургенев А. И 7 Тучков Василий
147 Тушинский вор 23
Ульяиия Оиэрьина 116-118 Устин, персонаж "Повести о 1-,рще"

138

Феврония Муромская 104-106 Федор боярин черниг 91 Федор Борисович Годунов 21
Федор Иоаннович царь 14 19. 23
Федор Рячаюкик 77
Федор Стратилат 99
Феодосии Печсрсьнй 50, 56, 57 6 Э
Феофан ГР..К 100, 176
Фидаррт I 1и1;шич Романов 21
Филипп, ап 87
Фимл-оф, ссврсмсн!пк Владимира I
Святое^авича 111 Фи^офей Синаи I 85 Филя. послов 136 Флориан. имп 93 Фока
Мучитель 94-96 Фома ап 87 Фома. псс\он 135-137 Фома, соиреме! пик имп Лцвл -
\рмя|
шта 96
Фома В рпр1 I Ч!': 1-м Вср"'тсн| ик Флмд Фотий митр 91 Фрол Сксб-в 124, 125 130
150 151
Хпоргс1ш ин Иван 12 19. 22 Цимисхий Иоанн см Иоанн иимиг\н"
Шахматов А А 90. 91 Шеин Б. А 126 Шереметьев Б 113 Шимановскип В 38
Энгс^с Ф 30, 31
Юрий Долгорукий 46, 48 52, 57 Юрий Львович 63
Яблонский В 14, 83. 85 Ягич В 91
Якун Слепой 73 Ярополк И^яславнч (сын И^я^лдвд
Ярославича) 56 Ярослав Владимирович 31 Ярослав Всеволодович Новгородский 39
Ярослав Мудрый 30. 53. 56, 175 Ярослав Осмомьюл Гдлицкий 53 Ярославна, жена
Игоря Святославича
79 Яхонтов И 171

12'

Закладка в соц.сетях