Жанр: Журнал
Образ человека в древнерусской литературе
...вителей иконописных подлинников, в мире все повторимо, а
потому человек представляет собой комбинацию качеств, которые можно перечислить,
воспроизвести указанием на другие известные образцы, подобно тому, как
архитектурное сооружение принято было создавать "с образца" уже существующих.5
Признаки, по которым опознается то или иное лицо, в совокупности составляют
своеобразную идеограмму. Событие священной истории или житие святого
воспроизводились по "признакам": с точным соблюдением всех подробностей, о
которых упоминал текст. Отсюда забота о неизменности типов, композиций,
стремление кодифицировать тексты и иконописные подлинники, в чем усматривалась
гарантия исторической их достоверности, отнюдь, как видим, не реалистического
типа.
3 Ю. Н. Дми1рнев. Теория искусства и взгляды на искусство в письменности древней
Руси. Труды Огдела древнерусской литературы (ОДРЛ) Института русской лнюратуры
Академии наук СССР, -1. IX, М.-Л., 1953
4 В^. Соколов. Реализм в дррвнерусской иконописи. Чтения в Церковном нсториюархеолошческом
обществе Казанской епархии, 1917, вып. 1-3
5 Н. Н. Воронин. Очерки по истории русского зодчества XVI-XVII вв М-Л-, 1934,
стр. 73; Н. Н. Воронин Архитектурный памятник как нсторите-скнй источник.
Сппети"^я археология, т XIX, 19^4, стр 62-63.
Ог историческою и-"енн литературного героя к л^мыШлснномц 123
Нетрудно видеть, что художественное обобщение было в тисках непреложного правила
- изображать только исторические, реально существовавшие лица и события.
Средневековый историзм требовал изображения только исторически значимых событий
в жизни исторически значимого же лица. При этом вс бытовое исключалось как
мелкое и недостойное внимания. Действующее лицо не могло быть обобщено до
подлинной типичности, так как художник мог говорить только о тех значительных
фактах, которые были на виду у его современников. и только на их основе
идеализировать созданное им изображение. Стесняла нормативная система
художественного обобщения
Конечно, за шесть веков своего господства в литературе средневековый историзм
претерпел существенные изменения. Исторические имена Русского Хронографа в иной
степени документальны, чем исторические имена Новгородской первой летописи.
Различно отношение к историческим именам действующих лиц в Степенной книге и в
Казанской истории, в воинской повести XII-XIII вв и в легенде XVI в. Отношение к
именам действующих лиц меняется и по векам, и по жанрам. В задачу данной главы
не входит, однако, рассмотрение этого вопроса. Тема главы заставляет нас
обратиться к последним десятилетиям господства средневекового историзма, когда
мону ментальный историзм предшествующих веков окончательно отходит в прошлое и
отдельные элементы историзма начинают уступать место новым способам
художественного видения действительности, свободным от документальности
В обстановке антифеодальных движений "бунташного" XVII века, роста общественного
сознания демократических слоев русского населения и вступления в литературу
новых демократических писателей и огромных масс новых демократических читателей
литература быстро движется вперед и стремится освободиться от прежней
скованности историческими темами, и в первую очередь историческим именем
литературного героя.
Средневековый историзм был, однако, очень прочен, он казался незыблемым, тяготел
над всем художественным мировоззрением людей эпохи феодализма, и отход от него
был чрезвычайно труден, совершался медленно, шел как бы снизу-от трудовых масс
населения и их искусства. Прежде чем быть открыто допущенным в литературу,
художественный вымысел проникал в нее различными обходными путями,
изобретательно оправдывал свое появление в литературных произведениях все новыми
и новыми художественными приемами Ниже мы покажем некоторые из тех приемов,
какими постепенно вводились в литературу вымышленные имена литературных героев,
пришедшие на смену историческим
124 Глава 8
Резкое разделение литературы в XVII в. на литературу феодальных верхов и
литературу демократическую, появление демократической сатиры, разоблачавшей
отрицательные явления социального строя XVII в., явились событиями чрезвычайной
важности, повлекшими за собой развитие новых, более совершенных форм
художественною обобщения.
По мере того как литература все более и более демократизировалась, в
литературных произведениях вс чаще появляегся средний, обычный человек,
"бытовая личность"-отнюдь не историче ский деятель. Ясно, что "историческое" имя
действующего лица уже не соответствовало заданиям этой демократической
литературы По явился новый литературный герой-безвестный, ничем в истори ческой
гки-жи страны не примечательный, привлекающий внимани-только тем, что читатель
мог узнавать в нем многих, в том числе иногда и самого себя,-интересный, иными
словами, своей харак-гсрностью для эпохи. Его положение на лестнице феодальных
отношений не определяет способа ею изображения. Часто он вообще не занимает
определенною общественного положения: то это купеческий сын, отбившийся от
занятий своих родителей (Савва Грудцын, молодец в "Повести о Горе Злочастии",
купец в "Повести о купце, ку^ пившем мертвое тело"), то что недовольный своим
положением певчий (в "Стихе о жизни патриарших певчих"), то спившийся монах и т.
д. Отнюд" не случайно появление в литературных произведениях огромного числа
неудачников или, напротив, героев, которым, что называется, "везет", ловкачей,
вроде Фрола Скобеева, или благородных искателей приключений, вроде Еруслана
Лазаревича. Эти люди становятся зятьями бояр, они легко женятся на царских
дочерях, получают в приданое полкоролевства, они могут очутиться на необитаемом
острове, переезжать из государства в государство. История их не касается. Ни
автор, ни читатель не интересуются, где они живут и в какой исторической
ситуации происходят все эти бесчисленные смерти, войны, похищения, действия
разбойников и т. д.
Эти перемены в литературе, по-видимому, совпадают во времени с аналогичными
переменами в фольклоре, а еще вероятнее, в известной мере идут за последними. Мы
очень плохо знаем фольклор XVII в., и поэтому вопрос этот не может быть пока
исследован до-конца, однако отдельные признаки убеждают нас в том, что в XVII в.
усиленно развиваются такие именно фольклорные жанры, в которых
От исгорич^кого имени шз ерй'1 урного героя к вымышленному 125
безраздельное господс1во ис-юризма уже не могло иметь места: лирическая (и при
этом нс обрядовая) песня и сказка 6
То обстоятельство, что отход от историзма, как это мы увидим, 'намечается прежде
всего в демократической литературе XVII в , вселяет уверенность, что устное
народное творчество действитс\ьно сыграло здесь ведущую роль. На одном примере,
связанном с именами действующих лиц литературы, заимствованными из пословиц, мы
в этом убедимся ниже окончательно.
Несомненно, однако, что фольклор только облегчал тот процесс, который неизбежно
должен был совершиться с появ\ением литературы демократических слоев населения.
С приходом в литературу дейсгвую-цхих лиц среднего или низкого общественного
положения, при котором имена действующих лиц не могли быть широко известны или
быстро забывались, сама собой стиралась грань между историческим именем и
вымышленным Историческое имя постепенно утрачивало свое "цо-кументально"-
историческое значение и начинало восприниматься читателями как вымышленное. Этот
процесс был тесно связан с развитием в литературе вымысла вообще. Чем больше
вымышленных эпизодов проникало в литературное произведение, тем больше
утрачивался его исторический характер, тем легче утрачивалось и историческое
значение имени героя, даже если оно и было
Обратимся к примерам. "Повесть о Савве Грудцьше", которую по праву называют
первым русским романом,7 еще сохраняет видимость исторической правды. Действие
происходит в точно определенные годы, точно обозначены места событий, а о самом
Савве сказано, откуда он был родом и что род его "и до днесь во 1 раде том
влечется". Менее историчны аналогичные сведения в повестях о Карпе Сутулове и
Фроле Скобееве. Характерно, что во всех повестях сохраняется только видимость
историчности "Историчность" в повестях о Савве Грудцьше, Карпе Сутулове и
Фроле Скобееве, по-видимому, уже только своеобразный "прием". Во всяком случае,
в силу исторической незначительности действующих лиц этих повестей и
изображаемых в них событий они не могли быть наполнены тем содержанием, которое
было характерно для эпохи расцвета средневекового историзма, когда самый выбор
сюжета диктовался его исторической значимостью Нет сомнений, например, что из
всех действующих лиц "Повести о Савве Грудцыне" для ее автора, живи он столе''
Русское народное иоэгическое творчество. 1 1, Очерки по истории русского
народного поэтического творчества Х-начала XVIII веков М-Л, 1953, стр 356, 446,
454 и др
7 На таком определении ее жанра в свое время усиленно настаива\ 4 С Орлов
12?" /' л и ц а 8
тнем раньше, главным было бы то, которое занимает самое высокое общественное
положение: скорее боярин Б. М. Шеин, чем его подчиненный Савва, а основу сюжета
составили бы исторические события. а не события личной жизни Саввы.
Исследователи этих повестей по привычке, выработанной на классических памятниках
древней русской литературы, не сомневались в исторической достоверности указаний
текста, производя соответ-ствуюш.ие генеалогические разыскания. Вокруг
генеалогии Саввы Грудцына в недавнее время разгорелась даже горячая полемика,8
заставляющая задуматься над трафаретами не только самой древней русской
литературы, но и посвященных ей исследований.
Итак, историческое имя героя стало явным препятствием в развитии литературы, в
ее движении к реалистическому вымыслу. Писатели XVII в. стремятся избавиться от
исторического имени действующего лица, однако преодолеть веками сложившееся
убеждение, что в литературном произведении интересно только подлинное, реально
происшедшее и исторически значительное, было не так-то легко Ьще труднее было
вступить на путь открытого вымысла. И вот начинается в литературе длинная полоса
поисков выхода из затруднительною положения, поисков, которые, в конце концов, и
привели к созданию воображаемого героя литературы новою времени, юроя с
вымышленным именем, с вымышленной биографией. Это средний, не исторический,
"бытовой" человек, о котором можно было писать все, подчиняясь лишь внутренней
логике самого образа, воссоздавая этот образ в наиболее типичных для него
положениях. О нем уже не надо было рассужда-гь со стороны, публицистически
рекомендуя его читателю отнюдь не образными характеристиками.
Одним из самых "значительных переходных явлений было появление безымннности
действующих лиц. В литературе наступает целый период, когда юроями многих
литературных произведений, по преимуществу вышедших из демокрагической среды,
оказались безымянные личности - личности, которых называют в произведениях
просто "молодец" или "бедный", "богатый", "голый и небогатый человек",
"бражник", "крестьянский сын", "девица", "купец некий", "ревнивые мужи",
"спеваки" и т. д. Безымянные герои действуют в таких произведениях, как "Шемякин
суд", "Повесть о Горе Злочастии"" "Азбука о голом и небогатом человеке",
"Повесть о бражнике", "Повесть о молодце и девице" "Повесть о купце, нашедшем
вН.А Баклан ива. К вопросу о датировке "Повести о Савве Грудцыне". Труды ОДРЛ,
т, IX. М.-Л.. 1953; С. В. Калачева. Еще раз о датировке яПииести о Савве
Грудцьин-". Там же, т XI, М.-Л- 1955,
От историческою имени литера гурпою геиоя л вымышленному 127
мертвое тело", "Стих о жизни патриарших певчих", и во многих других.
Безымянность героя уже сама по себе означала, что произошло открытие новых,
совсем иных" чем прежде, путей художественного обобщения. Вместе с тем
безымянность героя в свою очередь облегчала путь вымыслу, путь к созданию
типических, вовсе не идеализированных образов.
Другой важной переходной формой к художественному вымыслу, нередко соединявшейся
с безымянностью действующих лиц, явилась столь распространенная в XVII в.
пародия. Дело в том, что в вымысле средневекового читателя пугала ложь; вс, что
не "исторично", чего не было в действительности, - обман, а обман - от дьявола
Но открыто признанный вымысел - не ложь, тем более, если этот вымысел прикрыт
шуткой. Отсюда-то и идет возможность вымысла в пародии как одной из переходных
форм к новым принципам художественного обобщения. Вместе с тем пародия давала
выход народному недовольству - недовольству не отдельными историческими лицами,
а самим социальным укладом. Она позволяла широко обобщать жизненные явления, в
чем особенно нуждались оппозиционно настроенные представители посада и
крестьянства.
То обстоятельство, что пародия служила в XVII в. средством обобщения именно
явлений, выхваченных из самой гущи жизни, видно хотя бы из того, что объектами
пародий являлись отнюдь не литературные жанры, а деловые документы: роспись о
приданом,^ азбуки,10 челобитные," лечебники,12 судебные дела,13 дорожники,'4
церковная служба '1 и т. д. Высмеивались, следова 1 сльно, жизненные явления как
таковые, а не литературные формы
0 "Роспись о приданом жениху лукавому".
10 "Азбука о голом и небогатом человеке", "Азбука о хмелю", "Адбуковник о
прекрасной девице"-
11 "Калязинская челобитная". Челобитные пародируются в "Повести о Ерш?" и
др.
12 "Лечебник на иноземцев".
1Я Кроме "Повести о Ерше" - "Повесть о Шемякиным суде".
14 "Сказание о роскошном житии и веселии".
''' "Служба кабаку;?, "Повесть о крестьянском Сыне". Единственное возможное
исключение см.: В. П. Адрианова-Перетц. Русская демократическая сатира XVII
века. М.-Л., 1954. стр. 169, примечание' "Как литературную пародию. может быть
(разрядка моя, - Д Л.), следует рассматривать загадочную. условно названную
издателем -Сказку о молодце, коне и сабле", сохранившуюся в отрывке в рукописи
собрания Погодина, ¦ 1773. Гиперболическое описание коня и оружия -доброго
молодца", возможно, пародирует входившие в моду в XVII в, приключенческие
романы-сказки типа -Бовы королевича", -Еруслана Лазаревича"".
128 Глава 8
Срсдс1Вом типизации жизненных явлений наряду с пародией служила и другая форма
"открытой лжи"-небылица, проникавшая в литературу под влиянием народного
творчества. Небылица иэла-га \а как обычное то, что как раз было необычным в
жизни, и тем самым подчеркивала ненормальность обычного положения вещей К числу
таких небылиц в литературе относится "Сказание о роскошном житии п веселии".
Герой и здесь безымянный - некий "добры и честны дворянин", но сам он не играет
в произведении особой роли. Вернее всего, что герой сказания-сам читатель,
бедность которого выставляется напоказ адресованным ему приглашением по ехать и
насладиться в вымышленной стране "тамошним покоем и ве сельем". "И кто тволи! до
таких тамошних утех и прохладов, радостей и веселья ехать, и повез бы с собою
чдны и чанички, и с чанцы, почки и бочерочки, ковши и ковшички, братины и
братиночки, блюда и блюдпчки, торелки и торелочки, ложкк и ложечки, рюмки и
рюмочки, чашки, ножики, ножи и вилочки, ослопы и дубины, палки, Жерди и колы,
дреколие, роженье, оглобли и каменья, броски и уломки, сабли и мечи и хорзы,
луки, сайдаки и стрелы, бердыши, пищали и пистолеты, самопалы, винтовки и
метлы,-было бы чем от мух пообмахнутися".^ Затем в сказании дается шуточный
маршрут "до гою веселья" и сообщается о пошлинах, которые берут с поехавшего: "з
дуги по лошади, с шапки по человеку и со всево обозу по людям".17 Литературное
произведение здесь как бы целиком обращено к самому читателю, напоминая ему о
его бедности и выставляя в смешном виде его несбыточную мечту о счастливой и
обеспеченной жизни.
Наряду с пародией и небылицей на тех же правах в литературу XVII в. из фольклора
проникает животный эпос. Это тот же откровенно признанный вымысел, о котором
читатель как бы заранее предупреждается, то же переходное и типичное для
литературы XVII в явление
С этой точки зрения ОДНА из самых интересных попыток конца XVI-начала XVI I в,
вырваться из пределов стеснявшего средневекового "историзма" - известная
"Повесть о Ерше Ершовиче".18
Перед нами перенесение народного животного эпоса в литературу. Двгор повести,
стремясь изобразить судейские порядки и людей скромного положения, перенес
действие своего произведения в мир
"В П Адрианова-Перстц. Русская демократическая сатира XVI I века, стр 41-42
11 Там же, стр. 42.
{й Н. А. Бакланова. О датировке "Повести о Ерше Ершовиче" Труды ОДРЛ т. X.
От историческою имени литературного героя к вымышленному 129
рыб-насельников русских рек и озер. Он как бы не решается еще сделать своих
весьма обыкновенных героев людьми низкого положения, лишенными "исторических"
имен. Без имени, но зато и не человек; или имя-явно выдуманное, ^рыбьс": "Ерш
Ершович", "Белуга Ярославская", "Семга Переяславская", "боярин и воевода -Осетр
Хвальшского моря", "ГЦука-трепетуха", "Лещ с товарищи" и т- д. В этих явно
фантастических именах чувствуется явление переходное. Но уже это переходное
явление давало обобщение нового типа. Показ людей в образах животных позволял
наделить их характеристиками, обычными в животном эпосе и еще не ставшими
обычными в письменности. То же явление может быть отмечено и в друюм
произведении-в "Сказании о курс и лисице".
"Повесть о Ерше" примечательна и еще одной черсой, типичной для литературы,
перешагнувшей за ограниченность художественных обобщений средневековья. В ней
художественное обобщение достигается при помощи пародии на судебный процесс.
Пародирование судопроизводства позволило автору повести дать прямые
характеристики Ершу и другим действующим лицам, художественно оправданные самой
формой судебных челобитий, показаний и решений. Эти прямые харакюристики
давались уже не от лицд автора, как раньше, а от лица свидетелей и судейдействующих
лиц повести.
Эти характеристики оказывались притом и чисто светскими, что являлось важным
моментом в секуляризации литературы.
В "Повести о Ерше" (как и в "Повести о Шемякином суде") нельзя не заметить
важной роли суда в выработке новых представлений о человеке: явление чрезвычайно
интересное, вполне сопоставимое с ролью земских соборов начала XVII в. в
появлении новых
" " "I
представлении о характере крупных ис-юричсских деятелей.
Как бы ни было удачно решение проблемы художественного обобщения в "Повести о
Ерше Ершовиче". все же открытый здесь способ обобщения, как и способ обобщения в
пародии и небылице, не мог быть общим путем литературы. Это был частный случай.
К тому же в "Повести о Ерше" ясно ощущалась прежняя связанность "историзмом": в
повести давались удивительно "точные" сведения о Ерше-откуда он родом, о его
владениях с "точными" упоминаниями реальных географических названий, с цифрами и
выкладками-при отсутствии действительно исчорических лиц и исторических событий
в их прежнем значении для литературы.
19 См. об этом выше, в 1-й г\аве "Проблема характера и ЧСюрическнх
произведениях начала XVII в.".
9 Л. С. Лихачев
130 Г л а в а 8
Явления лшературного стиля теснейшим образом связаны между собой. С изменением
одного художественного принципа меняются и все остальные-если не в своем
существе, то в своей функции. Так и в "Повести о Ерше Ершовиче", В сущности, на
ней одной можно было бы показать большинство изменений, которые происходили в
демократической литературе на грани XVI и XVII вв. в связи с отходом литературы
от исторической темы и исторического имени литературного героя. Одно явление
будет нас сейчас интересовать особенно. Повесть рассказывала о приключениях
Ерша, о его плутнях. Ерш-это герой, похожий по своему значению в исто-риколитературном
процессе на Лазарильо с Тормеса. На его стороне сочувствие
читателя. Читателя приводили в восторг его проказы.
Что такое личные приключения героя (Ерша, Саввы Грудцына, молодца из "Повести о
Горе Злочастии", Фрола Скобеева и т. д.) с точки зрения развития способов
художественного обобщения в XVII в.? Приключения, если только они идут целой
цепью, удачной для героя, или, напротив, неудачной для него, приоткрывают перед
читателем жизненную "судьбу" героя. Представления о судьбе действующего лица
неизменно шли рядом с выработкой представлений о его характере. Почему ато было
так - трудно пока еще объяснить точно, но, по-видимому, понимание человеческого
характера в XVII в. было своеобразно и не отделилось еще от представлений о
судьбе.
По мере раскрепощения человеческой личности самые представления о судьбе
претерпевали сильные изменения.
Исследование народных представлений о "судьбе-доле" показывает, что
представления родового общест.ва об общей родовой, прирожденной судьбе,
возникшие в связи с культом предков, впоследствии сменяются идеей личной судьбы,
судьбы, индивидуально присущей тому или иному человеку, судьбы не прирожденной,
но как бы навеянной со стороны, в характере которой повинен сам ее носитель.
В русской книжности предшествующего времени (XI-XVI вв.) отразились по
преимуществу пережитки идей прирожденной судьбы, судьбы рода. Это родовое
представление о судьбе редко персонифицировалось, редко приобретало
индивидуальные контуры. Эти представления о родовой судьбе служили средством
художественного обобщения в "Слове о полку Игореве". "Слово" характеризует
внуков по деду. Образ множества внуков воплощался в одном деде. "Ольговичи"
характеризуются через Олега "Гориславича", полоцкие "Всеславичи" чер?з Всеслава
Полоцкого, Это был прием, простой и понятный для современников, но вызывавший
недоумение исследователей "Слова" XIX и XX вв., предполагавших в отрывке "Слова"
От исторического имени литературного героя к впмышлшмимц 131
и Всеславе Полоцком случайную вставку "песни о Всеславе", а в том внимании,
которое уделил автор "Слова" ОАО! у "Гориславичу",- обусловленность ее какими-то
особыми симпатиями ав 1 ора ^Слова" к черниговским "Ольговичам". На самом деле
автор '- Слова" прибег к изображению родоначальников для характеристики князей
их потомков; причем для характеристики их общей судьбы-их "неприкаянности".
В XVII в. с развитием индивидуализма судьба человека оказывается его личной
судьбой. Судьба человека воспринимается геперь как нечто навеянное со стороны,
"приставшее" к человеку, как его второе бытие и часто отделяется от самого
человека, персонифицируется. Эта персонификация происходит тогда, когда
внутренний конфликт в человеке-конфликт между страстью и разумом-достигает
наивысшей силы. Судьба отнюдь не прирождена че\овеку Вот почему в "Повести о
Савве Грудцыне" судьба Саввы предстает перед ним в образе беса, соблазняющего
его на разные 1 убительные для него поступки. Бес в "Повести о Савве Грудцыне"
возникает внезапно, как бы вырастает из-под земли гогда, когда Савва пересгает
владеть собой, когда им полностью, вопреки рассудку. овладевает страсть. Савва
носит в себе "великую скорбь", ею он "истопчи плоть свою", он не может
преодолеть влекущей его страсти. Бе^-порождение его собственного желания, он
появляется как раз в тот момент, когда Савва подумал: "... еже бы паки
совокупитися мне с женою оною, аз бы послужил диаво-ду".20
Бес берет с Саввы "рукописание", символизирующее связанность героя своей
судьбой.
В "Повести о Горе Злочастии" судьба молодца воплощается в образе Горя, неотвязно
его преследующем. Порожденное ночными кошмарами, Горе вскоре затем появляется
перед молодцем наяву, в момент, когда молодец, доведенный до отчаяния нищетой и
голодом, пытается утопиться в реке. Оно требует от молодца поклонигьсн себе до
"сырой земли" и с этой минуты неотступно следует за молодцем. Горе показано как
существо, живущее своей особой жизнью, как могучая сила, которая "перемудрила"
людей и "мудряе" и "дисужае" молодца. Молодец борется с самим собой, но не может
преодолеть. собственного безволия и собственных страстей, и вот это ощущение
ведомости чем-то посторонним, вопреки голосу разума, порождает Горе. Избыть
Горе, освободиться от беса можно только с помощью. божественного вмешательства.
Молодца избавляет от Горя монастырь, Савву Грудцына-чудо, совершившееся с нии в
церкаи.
зси
Русская повесть XVII века Гослитиздат, М.-Л., 1954. (.тр 87.
1^2 Глава 8
Стремление широко обобщить жизненные явления и притом совершенно по-новому, не
так, как раньше, делает "Повесть о Горе Злочастии" одним из самых интересных
явлений русской литературы XVII в. Открыв способ художественного обобщения
нового типа, автор стремится до конца воспользоваться своим открытием и дать
обобщение невиданного ранее размаха. Биография безымянного молодца изображается
как типичный пример безотрадной жизни всего человеческого рода, а образ Горя
становится образом человеческой судьбы вообще Именно поэтому повесть начинается
буквально от Адама - родоначальника всего человечества.21 Невзрачная жизнь
невзрачного героя осознается как жизнь человека вообще
1 акой громадной широты обобщения автор повести достигает тем, что лишает ее
всех исторических упоминаний, имен и названий. Не только герой не имеет имени в
произведении на этот раз вообще нег ни одного собственною имени, ни одного
упоминания знакомых русскому человеку городов или рек; в повести нельзя найти ни
одного, хотя бы косвенного, намека на какие-либо исторические обстоятельства,
которые позволили бы определить время ее действия. Вс здесь обобщено и
суммировано до крайних пределов, сосредоточено на одном- на судьбе молодца, его
внутренней, психологической драме, на его характере. При этом повесть не
чуждается описаний быта, по преимуществу самою низкого, кабацкого Перед нами
полная противоположность тому, чем жила сюрая литературная традиция- тамединичный
"исторический" герой, здесь-весь человеческий род, обобщенный в
безвест
...Закладка в соц.сетях
