Жанр: Юмор
Рассказы
...подошел к кухне и, взявшись за ручку двери,
заколебался: ему было стыдно, он почувствовал, что никогда
не сможет открыть шкаф Иоганны. Как вор! И вдруг, когда он
уже решил бросить эту затею, все произошло как-то само
собой: он открыл дверь и вошел в кухню.
Там все сверкало чистотой. Вот и шкаф Иоганны, но он,
должно быть, заперт, а ключа нет. Теперь это обстоятельство
лишь утвердило хозяина в его намерении, и он попытался
открыть замок кухонным ножом, но только исцарапал шкаф.
Обшарив все ящики в поисках ключа и перепробовав все свои
ключи, он после получасовых ожесточенных попыток обнаружил,
что шкаф вообще не заперт и его можно открыть крючком для
ботинок.
На полках лежало отлично выглаженное, аккуратно сложенное
белье, и тут же, сверху, шесть его новых рубашек,
перевязанных еще в магазине голубой ленточкой. В картонной
коробочке нашлась аметистовая брошь покойной жены,
перламутровые запонки отца, портрет матери - миниатюра на
слоновой кости... Боже, и на это позарилась Иоганна!
Он стал вынимать из шкафа все, что там было. Вот его
носки и воротнички, коробка мыла, зубные щетки, старомодный
шелковый жилет, наволочки, старый офицерский пистолет и даже
прокуренный и не годный ни на что янтарный мундштук. Все
это, очевидно, были остатки, а большая часть вещей давно
перекочевала к курчавому племянничку. Приступ ярости
прошел, осталась только тоскливая укоризна: так вот оно
что!.. "Ах, Иоганна, Иоганна, за что же вы со мной так
обошлись?"
Вещь за вещью он уносил украденное к себе и раскладывал
на столе. Солидная коллекция! Вещи Иоганны он свалил в ее
шкаф, хотел даже аккуратно сложить их, но после неудачной
попытки бросил эту затею и ушел к себе, оставив шкаф
настежь, словно после грабежа. И вдруг он оробел: Иоганна
вот-вот вернется и надо будет серьезно поговорить с ней...
Ему стало противно, и он начал поспешно одеваться. "Скажу
завтра, не все ли равно... На сегодня с нее хватит: она
увидит, что все открылось..."
Он взял одну из новых рубашек. Она была тугая, будто
картонная; сколько он ни старался, ему не удалось застегнуть
воротничок. А Иоганна того и гляди вернется!
Он быстро натянул старую рубашку, хотя она была сильно
поношена, и, кое-как одевшись, украдкой, словно преступник,
вышел из дому и целый час бродил под дождем по улицам, так
как идти на банкет было еще рано.
На банкете он оказался в одиночестве. Из попытки
поговорить запросто и по- приятельски с былыми однокашниками
ничего не вышло, - бог весть как их развела судьба за эти
годы... Ведь они почти не понимали друг друга! Но он ни на
кого не обиделся, стал в сторонке, слегка ошеломленный
светом и многолюдьем, и улыбался. Вдруг сердце у него
екнуло: а как я выгляжу! На манжетах бахрома, фрак в
пятнах, а что за обувь, господи боже! Ему хотелось
провалиться сквозь землю. Куда бы спрятаться? Кругом
ослепительной белизны манишки. Ах, если бы незаметно
исчезнуть? Если пойти к дверям, все, пожалуй, станут
глядеть на меня... Он даже вспотел от волнения. Делая вид,
что стоит на месте, он медленно и едва заметно подвигался к
выходу. Вдруг к нему подошел старый знакомый, товарищ по
гимназии. Только этого не хватало! Он отвечал несвязно,
рассеянно, чуть не обидел человека. Оставшись один, он с
облегчением вздохнул и прикинул расстояние до дверей.
Наконец он выбрался на улицу и поспешил домой, хотя еще не
было и двенадцати.
По дороге его снова одолела мысль об Иоганне.
Возбужденный быстрой ходьбой, он обдумывал, что скажет ей.
Пространные, энергичные, исполненные достоинства фразы
складывались в его мозгу с необычайной легкостью - целая
рацея, исполненная сурового порицания и, наконец,
снисхождения. Да, снисхождения, ибо в конце концов он
простит Иоганну. Не выгонять же ее на улицу! Она будет
плакать, обещая исправиться. Он выслушает ее молча, с
неподвижным лицом, но в конце концов скажет серьезно: "Даю
вам возможность загладить ваш проступок, Иоганна. Будьте
честной и преданной, большего я от вас не требую. Я старый
человек и не хочу быть жестоким".
Его так обрадовала такая возможность, что он даже не
заметил, как подошел к дому и отпер дверь. На кухне еще
горел свет. Хозяин на ходу заглянул туда сквозь занавеску
на кухонной двери и опешил. Что же это такое? Красная,
опухшая от слез Иоганна возится в кухне, собирая свои вещи в
чемодан. Хозяин изумился. Почему чемодан? Смущенный,
подавленный, он на цыпочках прошел в свою комнату. Разве
Иоганна уезжает?
На столе лежат все вещи, которые она у него стащила. Он
потрогал их, но теперь они не доставили ему никакой радости.
"Ага, - подумал он, - Иоганна увидела, что я уличил ее в
воровстве, и решила, что я немедленно выгоню ее, и потому
укладывается. Ладно, пусть думает так до утра... в
наказание. А утром я с ней поговорю. Впрочем, она, быть
может, еще придет с повинной? Будет плакать передо мной,
чего доброго упадет на колени и всякое такое. Ладно,
Иоганна, я не жесток, вы можете остаться".
Не снимая фрака, он сел и стал ждать. В доме тихо,
совсем тихо, так что слышен каждый шаг Иоганны. Вот она со
злобой захлопнула крышку чемодана... И снова тишина. Но
что это? Хозяин испуганно вскочил и прислушался.
Протяжный, прямо- таки нечеловеческий вой... Потом какой-то
лающий, истерический плач. Стук колен об пол и жалобный
стон... Иоганна плачет!
Хозяин ожидал чего-то похожего. Но это? Он стоял,
прислушиваясь к тому, что происходит в кухне, сердце у него
колотилось. Слышен только плач. Теперь Иоганна опомнится и
придет просить прощения.
Он зашагал по комнате, стараясь укрепить в себе
решимость, но Иоганна не появлялась. Он несколько раз
останавливался, прислушивался. Плач продолжался, не
ослабевая, - равномерный, однообразный вой. Хозяина
испугало такое глубокое отчаяние. "Пойду к ней, - решил он,
- и скажу лишь: "Ладно, запомните это, Иоганна, и больше не
плачьте. Я вас прощаю, если будете вести себя честно".
И вдруг стремительные шаги, двери настежь, в дверях
Иоганна. Стоит и воет. Страшно смотреть на ее опухшее
лицо.
- Иоганна... - тихо произносит он.
- Разве я это заслужила!.. - восклицает служанка. -
Вместо благодарности... Как с воровкой... Такой срам!..
- Но Иоганна... - хозяин потрясен. - Ведь вы же взяли у
меня все это... Поглядите! Взяли или не взяли?
Но Иоганна не слушает.
- Чтобы я да стерпела такой срам! Обыскать меня! Как
какую-то... цыганку... Так осрамить меня... Рыться у меня
в шкафу!.. У меня! Разве можно так поступать, сударь! Вы
не имеете права... оскорблять. Я этого... до смерти...
не забуду. Что я, воровка?.. Я, я воровка?! - восклицала
она в отчаянье. - Я воровка?.. Я из такой семьи!.. Вот уж
не ожидала, вот уж не заслужила!
- Но... Иоганна, - возражает ошеломленный хозяин, -
рассудите же здраво: как эти вещи попали к вам в шкаф?
Ваши они или мои?.. Скажите-ка, разве они ваши?
- Слышать ничего не хочу! - всхлипывала Иоганна. -
Господи боже, какой срам!.. Как с воровкой... Обыскали!..
Ноги моей здесь больше не будет! - кричит она в
неистовстве. - Сейчас же ухожу! И до утра не останусь,
нет, нет!..
- Ведь я вас не гоню... - возражает он в смятении. -
Оставайтесь, Иоганна. Забудем о том, что произошло, бывает
и хуже. Я вам ничего даже не сказал, не плачьте же!
- Ищите себе другую, - Иоганна захлебывается рыданиями, -
я у вас и до утра не останусь... Я человек, а не собака...
Не стану все терпеть... Не стану! - восклицает она с
отчаяньем. - Хоть бы вы мне тысячи платили. Лучше на
мостовой заночую...
- Да почему же, Иоганна! - беспомощно защищается он. -
Чем я вас обидел? Я вам даже слова не сказал...
- Не обидели?! - кричит Иоганна с еще большим отчаяньем.
- А это не обида... обыскать шкаф... как у воровки? Это
ничего? Это я должна стерпеть? Никто меня так не
позорил... Я не какая-нибудь... потаскушка! - Она
разражается конвульсивным плачем, переходящим в вой, и
убегает, хлопнув дверью...
Хозяин поражен беспредельно. И это вместо повинной? Да
что же это такое? Что и говорить, ворует, как сорока, и она
же оскорблена, что он дознался до правды. Воровать она не
стыдится, но жестоко страдает от того, что ее воровство
обнаружено... В своем ли она уме!?
Ему становилось все больше жаль служанку. "Вот, видишь,
- говорил он себе, - у каждого человека есть свои слабости,
и больше всего ты оскорбишь его тем, что узнаешь о них. Ах,
как безгранична моральная уязвимость человека, совершающего
проступки! Как он мнителен и душевно слаб в грехах своих!
Коснись сокрытого зла и услышишь вопль обиды и муки. Не
видишь ты разве, что хочешь осудить виноватого, а осуждаешь
оскорбленного?"
Из кухни доносился плач, приглушенный одеялом. Хозяин
хотел войти, но кухня была заперта изнутри. Стоя за дверью,
он уговаривал Иоганну, корил ее, успокаивал, но в отпет
слышались только рыдания, все белее громкие и безутешные.
Подавленный, полный бессильного сострадания, он вернулся в
свою комнату. На столе все еще лежали украденные вещи -
отличные новые рубашки, много всякого белья, разные сувениры
и бог весть что еще. Он потрогал их пальцем, но от этого
прикосновения только росли чувство одиночества и печаль.
¶Карел Чапек. Иконоборчество§
Перевод Н. Аросевой
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
К Никифору (1), настоятелю монастыря св. Симеона, явился
некий Прокопий, известный ученый, знаток и страстный
коллекционер византийского искусства. Он был явно
взволнован и, ожидая настоятеля, нетерпеливо шагал по
монастырскому коридору со стрельчатыми сводами. "Красивые у
них тут колонны, - подумалось ему, - видимо, пятого века.
Никифор может нам помочь. Он пользуется влиянием при дворе
и сам некогда был художником и неплохим живописцем. Помню -
он составлял узоры вышивок для императрицы и писал для нее
иконы... Вот почему, когда руки его скрутила подагра и он
не мог больше работать кистью, его сделали аббатом. Но,
говорят, его слово все еще имеет вес при дворе. Иисусе
Христе, какая чудесная капитель! Да, Никифор поможет.
Счастье, что мы вспомнили о нем!"
- Добро пожаловать, Прокопий, - раздался за его спиной
мягкий голос.
Прокопий порывисто обернулся. Позади него стоял
высохший, ласковый старичок; кисти его рук утопали в длинных
рукавах.
- Недурная капитель, не правда ли? - сказал он. -
Старинная работа - из Наксоса (2), сударь. Прокопий поднес
к губам рукав аббата.
- Я пришел к вам, отче... - взволнованно начал он, но
настоятель перебил его.
- Пойдемте, погреемся на солнышке, милый мой. Тепло
полезно для моей болезни. Какой день, боже, как светло!
Так что же привело вас ко мне? - спросил он, когда оба
уселись на каменную скамью в монастырском садике, полном
жужжания пчел и аромата шалфея, тимьяна и мяты.
- Отче, - начал Прокопий, - я обращаюсь к вам как к
единственному человеку, способному предотвратить тяжкий и
непоправимый удар культуре. Я знаю, вы поймете меня. Вы -
художник, отче. Каким живописцем вы были, пока вам не было
суждено принять на свои плечи высокое бремя духовной
должности! Да простит мне бог, но иной раз я жалею, что вы
не склоняетесь больше над деревянными дощечками, на которых
некогда ваша волшебная кисть создавала прекраснейшие из
византийских икон.
Отец Никифор вместо ответа поддернул длинные рукава рясы
и подставил солнцу свои жалкие узловатые ручки, искривленные
подагрой наподобие когтистых лап попугая.
- Полноте, - ответил он кротко - Что вы говорите, мой
милый!
- Это правда, Никифор, - молвил Прокопий (пресвятая
богородица, какие страшные руки!). - Вашим иконам ныне цены
нет. Недавно один еврей запрашивал за ваш образок две
тысячи драхм, а когда ему их не дали, сказал, что подождет -
через десять лет получит за образок в три раза больше.
Отец Никифор скромно откашлялся и покраснел от
безграничной радости.
- Ах, что вы, - залепетал он. - Оставьте, стоит ли еще
говорить о моих скромных способностях? Пожалуйста, не надо;
ведь у вас есть теперь всеобщие любимцы, как этот...
Аргиропулос, Мальвазий, Пападианос, Мегалокастрос и мало ли
еще кто, например, как бишь его, ну, который делает
мозаики...
- Вы имеете в виду Папанастасия? - спросил Прокопий.
- Вот-вот, - проворчал Никифор. - Говорят, его очень
ценят. Ну, не знаю; я бы лично рассматривал мозаику скорее
как работу каменщика, чем настоящего художника. Говорят,
этот ваш... как его...
- Папанастасий?
- Да, Папанастасий. Говорят, он родом с Крита. В мое
время люди иначе смотрели на критскую школу. Это не
настоящее, говорили. Слишком жесткие линии, а краски! Так
вы сказали, этого критянина высоко ценят? Гм, странно.
- Я ничего такого не сказал, - возразил Прокопий. - Но
вы видели его последние мозаики?
Отец Никифор отрицательно покачал головой.
- Нет, нет, мой милый. Зачем мне на них смотреть! Линии
как проволока, и эта кричащая позолота! Вы обратили
внимание, что на его последней мозаике архангел Гавриил
стоит так косо, словно вот-вот упадет? Да ведь ваш критянин
не может изобразить даже фигуру, стоящую прямо!
- Видите ли, он сделал это умышленно, - нерешительно
возразил Прокопий. - Из соображений композиции...
- Большое вам спасибо, - воскликнул аббат и сердито
нахмурился. - Из соображений композиции! Стало быть, из
соображений композиции разрешается скверный рисунок, так? И
сам император (3) ходит любоваться, да еще говорит -
интересно, очень интересно! - Отец Никифор справился с
волнением. - Рисунок, прежде всего - рисунок в этом все
искусство.
- Вот слова подлинного мастера! - поспешно польстил
Прокопий. - В моей коллекции есть ваше "Вознесение", и
скажу вам, отче, я не отдал бы его ни за какого Никаона.
- Никаон был хороший живописец, - решительно произнес
Никифор. - Классическая школа, сударь. Боже, какие
прекрасные пропорции! Но мое "Вознесение" - слабая икона,
Прокопий. Это неподвижные фигуры, этот Иисус с крыльями,
как у аиста... А ведь Христос должен возноситься без
крыльев! И это называется искусство! - Отец Никифор от
волнения высморкался в рукав. - Что ж поделаешь, тогда я
еще не владел рисунком. Я не умел передать ни глубины, ни
движения...
Прокопий изумленно взглянул на искривленные пальцы аббата
- Отче, вы еще пишете?
Отец Никифор покачал головой.
- Что вы, нет, нет. Так, только, порой кое-что пробую
для собственного удовольствия.
- Фигуры? - вырвалось у Прокопия.
- Фигуры. Сын мой, нет ничего прекраснее человеческих
фигур. Стоящие фигуры, которые, кажется, вот-вот пойдут...
А за ними - фон, куда, я бы сказал, они могли уйти. Это
трудно, мой милый. Что об этом знает какой-нибудь ваш...
ну, как его... какой-нибудь критский каменщик со своими
уродливыми чучелами!
- Как бы мне хотелось увидеть ваши новые картины,
Никифор, - заметил Прокопий Отец Никифор махнул рукой.
- К чему? Ведь у вас есть ваш Папанастасий!
Превосходный художник, как вы говорите. Соображения
композиции, видите ли! Ну, если его мозаичные чучела -
искусство, тогда уж я и не знаю, что такое живопись.
Впрочем, вы знаток, Прокопий; и вероятно, правы, что
Папанастасий - гений.
- Этого я не говорил, - запротестовал Прокопий. -
Никифор, я пришел сюда не за тем, чтобы спорить с вами об
искусстве, а чтобы спасти его, пока не поздно!
- Спасти - от Папанастасия? - живо осведомился Никифор
- Нет - от императора. Вы ведь об этом знаете. Его
величество император Константин Копроним под давлением
определенных церковных кругов собирается запретить писание
икон. Под тем предлогом, что это-де идолопоклонство или
что-то в этом роде. Какая глупость, Никифор!
Аббат прикрыл глаза увядшими веками.
- Я слышал об этом, Прокопий, - пробормотал он. - Но это
еще не наверное. Нет, ничего еще не решено.
- Именно потому я и пришел к вам, отче, - горячо
заговорил Прокопий. - Ведь всем известно, что для
императора - это только политический вопрос, Ему нет
никакого дела до идолопоклонства, просто он хочет, чтоб его
оставили в покое. Но уличная чернь, подстрекаемая грязными
фанатиками, кричит "долой идолов", и наш благородный монарх
думает, что удобнее всего уступить этому оборванному сброду.
Известно вам, что уж замазали фрески в часовне Святейшей
Любви?
- Слыхал я и об этом, - вздохнул аббат с закрытыми
глазами. - Какой грех, матерь божия! Такие редчайшие
фрески, подлинный Стефанид! Помните ли вы фигуру святой
Софии, слева от благословляющего Иисуса? Прокопий, то была
прекраснейшая из стоящих фигур, какую я когда-нибудь видел.
Ах, Стефанид - это был художник, что и говорить!
Прокопий склонился к аббату и настойчиво зашептал:
- Никифор, в законе Моисеевом написано: "Не делай себе
кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и
что на земле внизу, и что в водах ниже земли". Никифор,
правы ли те, кто проповедует, будто богом запрещено писать
картины и ваять скульптуры?
Отец Никифор покачал головой, не открывая глаз.
- Прокопий, - помолчав, сказал он со вздохом, - искусство
столь же свято, как и богослужение, ибо оно... прославляет
творение господа... и учит любить его. - Он начертал в
воздухе знак креста своей обезображенной рукой. - Разве не
был художником сам Творец? Разве не вылепил он фигуру
человека из глины земной? Разве не одарил он каждый предмет
очертаниями и красками? И какой еще художник, Прокопий!
Никогда, никогда не исчерпаем мы возможность учиться у
него... Впрочем, закон Моисея относится ко временам
варварства, когда люди еще не умели хорошо рисовать.
Прокопий глубоко вздохнул.
- Я знал, отче, что вы так скажете, - почтительно
произнес он. - Как священнослужитель и как художник,
Никифор, вы не допустите гибели искусства!
Аббат открыл глаза.
- Я? Что я могу сделать, Прокопий? Ныне плохие времена;
цивилизованный мир впадает в варварство, являются люди с
Крита и еще бог весть откуда... Это ужасно, милый мой; но
чем можем мы предотвратить это?
- Никифор, если вы поговорите с императором...
- Нет, нет, - перебил настоятель. - С императором я не
могу говорить об этом. Он не имеет никакого отношения к
искусству, Прокопий. Я слышал, будто недавно он хвалил
мозаики этого вашего... как его...
- Папанастасия, отче.
- Да. Того самого, который создает уродливые
безжизненные фигуры. Император понятия не имеет о том, что
такое искусство. А что касается Мальвазия, то он, по-моему,
столь же скверный живописец. Еще бы - раввинская школа (4).
И все же ему поручили мозаики в придворной часовне! Ах,
нет, при дворе ничего не добьешься, Прокопий. Не могу же я
отправиться во дворец с просьбой, чтобы какому-то
Аргиропулосу, или этому, - как его зовут, этого критянина,
Папанастасий? - разрешили и дальше портить стены!
- Не в этом дело, отче, - терпеливо заговорил Прокопий.
- Но подумайте сами: если победу одержат иконоборцы,
искусство будет уничтожено! И ваши иконы сожгут, Никифор!
Аббат махнул своей маленькой ручкой.
- Все они слабые, Прокопий, - невнятно произнес он. -
Тогда я еще не умел рисовать. А рисовать фигуры, знаете ли,
не так-то просто научиться!
Прокопий протянул дрожащий палец к античному изваянию
юного Вакха, наполовину скрытому цветущим кустом шиповника.
- И эта статуэтка будет разбита, - молвил он.
- Какой грех, какой грех, - прошептал Никифор, скорбно
прикрывая глаза. - Мы называли эту скульптуру святым
Иоанном Крестителем, но это - подлинный, совершенный Вакх.
Часами, часами я любуюсь им. Это - как молитва, Прокопий.
- Вот видите, Никифор. Неужели этому божественному
совершенству суждено погибнуть навеки? Неужели какой-нибудь
вшивый, орущий фанатик вдребезги разобьет ее молотом?
Аббат молчал, сложив руки.
- Вы можете спасти само искусство, Никифор, - наседал
Прокопий. - Ваша святая жизнь, ваша мудрость снискали вам
безграничное уважение в церкви; двор почитает вас
необычайно; вы будете членом Великого Синода, который
призван решить, все ли скульптуры являются орудием
идолопоклонства. Отче, судьба искусства в ваших руках!
- Вы переоцениваете мое влияние, Прокопий, - вздохнул
аббат. - Эти фанатики сильны, и за ними стоит чернь... -
Никифор помолчал. - Так вы говорите, будто уничтожат все
картины и изваяния?
- Да.
- И мозаики тоже уничтожат?
- Да. Их собьют с потолков, а камушки выбросят на
свалку.
- Что вы говорите, - с интересом произнес Никифор. -
Значит, собьют и кособокого архангела Гавриила, созданного
этим... ну...
- Вероятно, да.
- Чудесно, - захихикал аббат. - Ведь это ужасно скверная
картина, милый мой. Я еще не видел столь невообразимых
чучел; и это называется - "соображения композиции"! Скажу
вам, Прокопий: скверный рисунок-грех и святотатство; он
противен господу богу. И этому должны поклоняться люди?
Нет, нет! Действительно, поклонение скверным картинам - не
что иное, как идолопоклонство. Я не удивляюсь, что люди
возмущаются этим. Они совершенно правы Критская школа -
ересь; и такой Папанастасий - худший еретик, нежели любой
арианин (5). Стало быть, говорите вы, - радостно залепетал
старик, - они собьют со стен эту мазню? Вы принесли мне
добрую весть, сын мой. Я рад, что вы пришли.
Никифор с трудом поднялся в знак того, что аудиенция
окончена.
- Хорошая погода, не правда ли?
Прокопий встал, явно удрученный.
- Никифор, - вырвалось у него, - но и другие картины
уничтожат! Слышите, все произведения искусства сожгут и
разобьют!
- Ай-ай-ай, - успокоительно проговорил аббат. - Жаль,
очень жаль. Но если кто-то хочет избавить человечество от
скверных изображений, не стоит обращать внимания, если он
немного переусердствует. Главное, больше не придется
поклоняться уродливым чучелам, какие делает ваш... этот...
- Папанастасий.
- Да, да, он самый Отвратительная критская школа,
Прокопий! Я рад, что вы напомнили мне о Синоде. Буду там,
Прокопий, буду, даже если бы меня пришлось нести туда на
руках. Я бы до гроба не простил себе, если бы не
присутствовал при сем. Главное, пусть собьют архангела
Гавриила, - засмеялся Никифор, и личико его еще больше
сморщилось. - Ну, господь с вами, сын мой, - и он поднял
для благословения изуродованную руку.
- Господь с вами, Никифор, - безнадежно вздохнул
Прокопий.
Аббат Никифор уходил, задумчиво покачивая головой.
- Скверная критская школа, - бормотал он. - Давно пора
пресечь их деятельность. Ах, боже, какал ересь... этот
Папанастасий... и Пападианос. У них не картины, а идолы,
проклятые идолы... - выкрикивал Никифор, взмахивая больными
руками. - Да, да... идолы.
¶1936§
----------------------------------------------------------
Иконоборчество - широкое движение в Византийской империи
в VIII-IX веках, направленное против монастырей и
монастырского землевладения. Движение проходило под
лозунгом борьбы с иконопочитанием. Власти использовали это
движение для подрыва монастырского землевладения в пользу
военно-земледельческой знати, но в дальнейшем испугались его
широкого демократического размаха. В 843 году
иконопочитание было восстановлено. В период иконоборчества
было уничтожено много художественных ценностей, но наряду с
этим были преодолены и многие устаревшие штампы в искусстве.
Чапек обращает внимание на обе стороны этого процесса.
1) - Никифор. - Это и другие имена художников
вымышленные.
2) - Наксос-греческий остров, где добывался мрамор
высокого качества.
3) - ...сам император... - Константин V Копроним
(719-775) - император Византии (741-775). Добившись
в 754 году осуждения иконопочитания, решительно
проводил политику конфискации монастырских имуществ
и ликвидации монастырей.
4) - Равеннская школа-направление в византийском
искусстве, школа монументальной мозаичной церковной
живописи, памятники которой сохранились в Равенне.
5) - Арианин. - Арианство - течение в христианстве,
названное по имени священника Ария (ум. в 336 г.) из
Александрии. Ариане отрицали церковное учение о единой
сущности троицы. Арианство нашло поддержку в среде
городских ремесленников и торговцев и было осуждено в 381
году церковью как ересь,
¶Карел Чапек. Похищенный документ no 139/VII отд."С"§
Перевод Т. Аксель и О. Молочковского
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
В три часа утра затрещал телефон в гарнизонной
комендатуре.
- Говорит полковник генерального штаба Гампл. Немедленно
пришлите ко мне двух чинов военной полиции и передайте
подполковнику Врзалу, - ну да, из контрразведки, - все это
вас не касается, молодой человек! - чтобы он сейчас же
прибыл ко мне. Да, сейчас же, ночью. Да, пускай возьмет
машину. Да побыстрее, черт вас возьми! - и повесил трубку.
Через час подполковник Врзал был у Гампла - где-то у
черта на куличках, в районе загородных особняков. Его
встретил пожилой, очень расстроенный господин в штатском, то
есть в одной рубашке и брюках.
- Подполковник, произошла пренеприятная история. Садись,
друг. Пренеприятная история, дурацкое свинство, нелепая
оплошность, черт бы ее побрал. Представь себе: позавчера
начальник генерального штаба дал мне один документ и
говорит: "Гампл, обработай это дома. Чем меньше людей
будет знать, тем лучше. Сослуживцам ни гугу! Даю тебе
отпуск, марш домой и за дело. Документ береги как зеницу
ока. Ну и отлично".
- Что это был за документ? - осведомился подполковник
Врзал.
Полковник с минуту колебался.
- Ладно, - сказал он, - от тебя не скрою. Он был из
отделения "С".
- Ах, вот как! - произнес подполковник и сделал
необыкновенно серьезную мину. - Ну, дальше.
- Так вот, видишь ли, - продолжал удрученный полковник.
- Вчера я работал с ним целый день. Но куда деть его на
ночь, черт побери? Запереть в письменный стол? Не годится.
Сейфа у меня нет. А если кто-нибудь узнает, что документ у
меня, пиши пропало. В первую ночь я спрятал документ к себе
под матрац, но к утру он был измят, словно на нем кабан
валялся...
- Охотно верю... - заметил Врзал.
- Что поделаешь, - вздохнул полковник. - Жена еще полнее
меня. На другую ночь жена говорит: "Давай положим его в
жестяную коробку из-под макарон и уберем в кладовку. Я
кладовку всегда запираю сама и ключ беру к себе". У
...Поділитися у соцмережах
