Жанр: Юмор
Рассказы
...ала от ежедневной борьбы, собственное
малодушие было унизительно; ее душили слезы досады, хотелось
кричать. "Слава богу, я уезжаю, - твердила она, стараясь не
вдумываться в свое решение. - Останься я здесь еще на день,
я устроила бы ужасный скандал".
- Prenez des prunes, Mademoiselle (28).
- Pardon, Madame? (29)
- Prenez des prunes.
- Merci, merci, Madame la comtesse (30).
Ольга перевела взгляд с Кеннеди на красивое лицо
Освальда. Оно немного утешило ее ласковым и приветливым
выражением. Для Ольги не было тайной, что мальчик подетски
влюблен в нее, хотя это проявлялось лишь в излишней
грубоватости и в уклончивом взгляде. Ольге нравилось мучить
мальчика: обняв его красивую нежную шею, она ходила с ним
по парку, забавляясь тем, что он злится и млеет. Вот и
сейчас, почувствовав ее взгляд, Освальд проглотил огромный
кусок и сердито посмотрел по сторонам. "Бедняжка Освальд!
Во что ты превратишься здесь, в этом страшном доме, ты,
подросток, еще только формирующийся в юношу, неженка и дичок
одновременно? К чему потянется твое сердце, какие примеры
ты здесь увидишь?" Грусть охватила Ольгу. Ей вспомнилось,
что недавно, войдя в комнату Освальда, она увидела, как он
борется с горничной Паулиной, самой испорченной из всех
служанок. Ну, конечно, мальчик просто играл, словно
задиристый щенок. Но почему он был возбужден, почему ярко
горели глаза и щеки у Паулины? Что это за забавы? Вести
себя так мальчик не должен. Охваченная подозрениями, Ольга
с тех пор была настороже. Она больше не ерошила волосы
Освальда, не обнимала его, а как Аргус стерегла мальчика,
тревожась за него. Она унижалась даже до слежки, чтобы
порочный опыт преждевременно не омрачил детство Освальда.
Нередко Ольга покидала Мери ради ее брата. Она стала
обращаться с мальчиком холодно и строго, но достигла лишь
того, что его юная любовь начала постепенно превращаться в
упрямую ненависть.
"Зачем, зачем, собственно, я его сторожу, - спрашивала
себя теперь Ольга. - Что за дело мне, чужому человеку,
какой жизненный урок преподаст Освальду Паулина или еще
кто-нибудь? К чему мучиться тревогой и страдать от
собственной строгости, которая для меня еще мучительнее, чем
для мальчика? Прощай, прощай, Освальд, я не скажу тебе
ласковых слов, не скажу, как любила тебя за юную чистоту
души, которая прекраснее девического целомудрия. Не буду
больше сторожить тебя, ищи, раскрывай объятия, лови момент,
- меня уже не будет здесь, я не заплачу над твоим
падением... А вы, графиня, - Ольга мысленно перешла к
последнему объяснению с графиней, - вы не доверяли мне,
подглядывали за мной во время уроков с Освальдом, вы дали
мне понять, что "для мальчика будет лучше находиться в
обществе мистера Кеннеди". Может быть, для него больше
подходит и общество Паулины, вашей наушницы... Когда
однажды ночью Освальд тайком отправился с Кеннеди на охоту
за выдрой, вы явились в мою комнату и заставили меня
отпереть вам; вы искали мальчика даже у меня под одеялом.
Ладно, графиня, это ваш сын. И вы посылаете по утрам
Паулину будить его, Паулину - ей за тридцать, и она
распутна, как ведьма. Вы обыскиваете мой шкаф и роетесь в
моих ящиках, а потом сажаете меня к себе в карету, чтобы я
развлекала вас, угощаете меня сливами! Ах, спасибо, Madame,
вы так любезны! Если вы считаете меня распутницей и
воровкой, не приглашайте меня к столу, пошлите обедать с
прислугой, а еще лучше с прачками. Я предпочту грызть корку
хлеба, политую слезами гнева и унижения, зато... зато мне
не придется улыбаться вам".
- Вы слышите меня, мадемуазель?
- Pardon, - вспыхнула Ольга.
- Может быть... вам... нездоровится? - осведомился
граф, пристально глядя на девушку. - Нет ли у вас...
температуры?
- Нет, ваше сиятельство, - торопливо возразила Ольга. -
Я совсем здорова.
- Тем лучше, - протянул граф. - Я не люблю... больных
людей.
Ольгина решимость разом сдала. "Нет, я слабее этих
людей, - чувствовала она в отчаянии, - я не могу противиться
им. Боже, дай мне силы заявить сегодня об уходе! Боже, дай
мне силы!" Ольга заранее ощущала, как страшен ей предстоящий
разговор с графом. Он, конечно, поднимет брови и скажет:
"Сегодня же уезжаете, барышня? Так это не делается". "Что
бы такое придумать? Как объяснить, что мне нужно, нужно
ехать домой немедля, вот сейчас же! Я сбегу, если они меня
не отпустят, обязательно сбегу! Ах, как это страшно!" - с
ужасом думала Ольга о предстоящем разговоре.
Семейство поднялось из-за стола и уселось в соседней
гостиной. Граф и Кеннеди закурили, графиня взялась за
вышиванье. Все ждали дневной почты. "Вот уйдут дети, -
решила Ольга, - тогда я и скажу все". Сердце у нее учащенно
билось, она старалась думать о родном доме, представляла
себе мамин синий передник, некрашеную, чисто вымытую мебель,
отца без пиджака, с трубкой в руке, неторопливо читающего
газету... "Дом - единственное спасение, - думала Ольга, а
на сердце у нее становилось все тревожнее, - здесь я не
выдержу больше ни одного дня! Боже, дай мне силы в эту
последнюю минуту!"
Паулина, опустив глаза, вошла с письмами на серебряном
подносе. Граф смахнул их себе на колени, хотел взять и
последнее письмо, лежавшее отдельно, но Паулина вежливо
отступила. "Это барышне", - прошептала она.
Ольга издалека узнала дешевенький грязный конверт,
ужасную мамину орфографию - одно из тех писем, которых
всегда стеснялась, и которые все же носила на груди.
Сегодня она тоже покраснела: "Прости меня, мама!" Дрожащими
пальцами девушка взяла деревенское письмецо и, растроганная,
прочла адрес, написанный как-то слишком старательно и
подробно, словно иначе письмо в этом недоброжелательном мире
не дошло бы по назначению, туда, далеко, к чужим людям. И
вдруг словно камень упал с души Ольги: "Мамочка, как ты мне
помогла! Начну читать письмо и воскликну: "Отец заболел,
нужно немедля ехать к нему". Соберусь и уеду, и никто не
сможет меня задержать! А через неделю напишу, что остаюсь
дома совсем, пусть пришлют мне мой чемодан. Так будет проще
всего", - радостно подумала Ольга. Как для всякой женщины,
отговорка была для нее легче, чем аргументация. Она
спокойно разорвала конверт, вынула письмо - ах, как кольнуло
в сердце! - и, затаив дыхание, стала читать.
"Милая доченка
сопчаю тибе пичальную весть што Отец у нас занемог доктор
говорит сердце и он ослап ноги опухли ходить неможет Доктор
говорит Его ни за што нельзя волноват говорит Доктор не пиши
нам скучных писем Отец оттого мучится и страдаит Так ты
непиши а пиши што тибе хорошо штобы он не тревожился Знаишь
как он тибе любит и што ты живьошь на хорошим месте слава
богу.
Помолис за нашиво Отца а приизжат к нам ни надо сюды на
край света Денги мы получилы спасибо Тибе доченка Дела у нас
плохи как Отец слег Франтик у ниво украл часы а сказат ему
нелзя это Отца убьет так мы говорим что они в починки Он все
спрашивает когда будут готовы мол хочу знат сколько время а
я даже плакать при Нем несмею.
Милая доченка пишу тибе штоб. ты молилас Богу што послал
тибе такое хорошие место Молис господу Богу за твоих хозяин
и служи старайся им угодит где ищо найдешь такое место штобы
так кормили это тибе на ползу для здоровья ты ведь унас
слабенкая и нам посылаиш каждый месиц спасибо тибе доченка и
бог тибя наградит за Родителей.
Слушайся хозяив во всем как прослужиш им много лет они
тибе обеспечат досмерти все равно как на казенной службы
будь без задоринки Кланийся господам от миня с Отцом плохо с
ним таит как свича
Кланиетца тибе Твоя мать Костелец ¦ 37".
Граф перестал читать свои письма и уставился на Ольгу.
- Вам нехорошо, мадемуазель? - воскликнул он в
непритворном испуге.
Ольга встала ни жива ни мертва, прижала руки к вискам.
- Только мигрень, ваше сиятельство, - прошептала она.
- Идите, лягте, мадемуазель, идите! - резко и
встревоженно крикнул граф.
Ольга машинально поклонилась и медленно вышла. Граф
вопросительно поглядел на свою супругу. Та пожала плечами и
строго сказала:
- Oswald, gerade sitzen! (31)
Мистер Кеннеди курил, глядя в потолок. Царило гнетущее
молчание.
Графиня вышивала, поджав губы. Немного погодя она
позвонила. Вошла Паулина.
- Паулина, куда пошла барышня? - спросила графиня сквозь
зубы.
- В свою комнату, ваше сиятельство, - ответила та. - И
заперлась там.
- Вели запрягать.
На дворе прошуршали по песку колеса экипажа, кучер вывел
коней и начал запрягать.
- Papa, soil ich reiten? (32) - робко спросил Освальд.
- Ja (33), - кивнул граф, тупо глядя в одну точку.
Графиня метнула на него враждебный и испытующий взгляд.
- Wirst du mitfahren? (34) - спросила она.
- Nein (35), - рассеянно ответил граф.
Конюх вывел верховых лошадей и оседлал их. Конь Кеннеди
плясал по всему двору и не сразу дал взнуздать себя.
Полукровный мерин Освальда спокойно рыл землю ногой и
печальным глазом косился на собственное копыто.
Семейство вышло во двор. Ловкий наездник Освальд тотчас
вскочил в седло и не удержался, чтобы не бросить взгляд на
окно Ольги, откуда она частенько махала ему рукой, когда он
выезжал верхом. В окне никого не было.
Графиня, тяжело дыша, села в экипаж.
- Мери! - бросила она.
Юная Мери с недовольной усмешкой последовала за матерью.
Графиня еще колебалась.
- Паулина! - подозвала она горничную. - Поди взгляни,
что делает барышня Ольга. Только потихоньку, чтобы она не
слышала.
Мистер Кеннеди отбросил сигарету, одним прыжком очутился
в седле и дал коню шенкеля. Конь пустился рысью, копыта
гулко простучали по деревянному настилу проезда и зацокали
по мостовой.
- Hallo, Mister Kennedy! (36) - крикнул Освальд и
пустился вслед за гувернером.
Прибежала Паулина, засунув руки в кармашки белого
фартучка.
- Ваше сиятельство, - доложила она вполголоса, - барышня
Ольга вешает платья в шкаф и укладывает белье в комод.
Графиня кивнула.
- Ну, поезжай! - крикнула она кучеру.
Экипаж тронулся, старый граф помахал вслед отъезжающим и
остался один.
Он уселся на скамейке под аркадой, поставил трость между
колен и, скучая, стал мрачно смотреть во двор. Так он
просидел полчаса, потом встал и, топая негнущимися ногами,
пошел в гостиную. Там он опустился в кресло около
шахматного столика, где осталась незаконченной партия,
начатая вчера с Ольгой. Граф стал обдумывать партию: он
явно проигрывал. Конь у Ольги продвинулся вперед и грозил
противнику атакой. Склонившись над доской, граф старался
разгадать замысел гувернантки. Это ему в конце концов
удалось - да, его ждет изрядный разгром. Граф встал и,
выпрямившись и стуча палкой, направился наверх, в крыло, где
были комнаты для гостей. У Ольгиной комнаты он остановился.
Там было тихо, страшно тихо, ни шороха. Граф, наконец,
постучал.
- Мадемуазель Ольга, как вы себя чувствуете?
Минута молчания.
- Теперь лучше, спасибо, - раздался приглушенный голос.
- Есть какие-нибудь распоряжения, ваше сиятельство?
- Нет, нет, лежите! - И вдруг, словно опасаясь, что он
слишком снисходителен, граф добавил: - Чтобы завтра вы
смогли давать уроки!
И с шумом вернулся в гостиную.
Останься граф на минуту дольше, он услышал бы слабый
стон, а за ним тихий плач.
Долго, бесконечно долго тянутся часы, проведенные в
одиночестве. Вот, наконец, вернулся экипаж, конюх водит по
двору разгоряченных лошадей; в кухне, как всегда, слышно
торопливое звяканье. В половине восьмого бьет гонг к ужину.
Все идут к столу, только Ольги нет. Некоторое время
собравшиеся делают вид, что не замечают этого, потом старый
граф поднимает брови и удивленно осведомляется:
- Was, die Olga kommt nicht? (37)
Графиня бросает на него быстрый взгляд и молчит. После
долгой паузы она зовет Паулину.
- Спроси у барышни Ольги, что она будет есть.
Через минуту Паулина возвращается.
- Ваше сиятельство, барышня велела благодарить, говорит,
что не голодна и завтра утром придет к завтраку.
Графиня слегка покачивает головой: в этом жесте есть
что-то большее, чем недовольство.
Освальд ковыряет вилкой в тарелке и бросает просительные
взгляды на своего гувернера, - вызволи, мол, меня отсюда
сразу после ужина. Но мистер Кеннеди, как обычно,
предпочитает ничего не замечать.
Спускаются сумерки, наступает вечер, милосердный для
усталых, нескончаемый для несчастных. Было светло, и вот
свет померк, приближалась ночь. Незаметно все окутала тьма,
удушливая и гнетущая. Тьма, подобная пропасти, на дне
которой залегло отчаяние
Ты все знаешь, тихая ночь, ибо ты слышишь дыхание спящих
и стоны больных Ты чутко прислушивалась и к слабому,
горячему дыханию девушки, которая так долго плакала, а
теперь молчит. Ты приложи и ухо к ее груди и сдавила горло
под разметавшимися волосами. Ты слышала плач, приглушенный
подушкой, а потом еще более страшное молчание.
Ты все знаешь, безмолвная ночь, ибо ты слышала, как
затихал замок, этаж за этажом, комната за комнатой. Горячей
рукой ты заглушила страстный женский стон где-то под
лестницей. Ты разнесла эхо шагов молодого человека с
мокрыми после купанья волосами, который, тихо насвистывая,
последним идет по длинному коридору.
Темная ночь, ты видела, как измученная слезами девушка
вздрогнула при звуке этих бодрых шагов, ты видела, как она,
словно гонимая слепой силой, вскочила с постели, откинула
волосы с пылающего лица, бросилась к двери, отперла ее и
оставила полуоткрытой.
И снова замерла в жаркой постели, как человек, для
которого уже нет спасения.
----------------------------------------------------------
1) - Мери, как дела? Ты хорошо играла! (нем)
2) - Мери, у тебя талант! (нем)
3) - Ты такая умница. Мери, такая умница! Скажи своему
папе, что тебе подарить? (нем)
4) - Спасибо, ничего (нем) 5) - Я хотела бы только (нем)
6) - Что, что бы ты хотела? (нем)
7) - Я хочу, чтобы у меня было поменьше уроков (нем).
8) - конечно! (нем)
9) - Ax, какая же ты умница! (нем)
10) - Какая умница! (нем)
11) - Что вам угодно? (англ.)
12) - Мисс Ольга, вы слишком много говорите во время
урока и лишь путаете ребенка своими вечными
наставлениями. Сделайте одолжение - будьте
поласковее с девочкой (англ).
13) - Да, сэр (англ).
14) - Да, дитя мое, это тебе известно (нем.).
15) - Прошу извинения, мисс (англ)
16) - Ax, это вы? (Франц)
17) - Да, ваше сиятельство (Франц)
18) - Да, сударыня? (Франц)
19) - Уж не ждете ли вы от меня извинений? (Франц)
20) - Нет, нет, сударыня! (Франц)
21) - Тогда позвольте мне пройти (Франц)
22) - Ax, извините, ваше сиятельство (Франц).
23) - Масла, мадемуазель? (Франц.)
24) - Спасибо! (Франц.)
25) - Откройте, мисс Ольга... (англ)
26) - Вы негодяй! (англ)
27) - Покойной ночи (англ.).
28) - Возьмите слив, мадемуазель (Франц.).
29) - Простите, сударыня? (Франц.)
30) - Спасибо, спасибо, ваше сиятельство (Франц).
31) - Освальд, сиди прямо! (нем)
32) - Папа, я поеду верхом? (нем)
33) - Да (нем)
34) - Ты тоже поедешь? (нем)
35) - Нет (нем).
36) - Алло, мистер Кеннеди! (англ)
37) - Что, Ольга не придет? (нем)
¶Карел Чапек. Большая докторская сказка§
Перевод Д. Горбова
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
В давние времена на горе Гейшовине имел свою мастерскую
волшебник Мадияш. Как вы знаете, бывают добрые волшебники,
так называемые чародеи или кудесники, и волшебники злые,
называемые чернокнижниками. Мадияш был, можно сказать,
средний: иной раз держался так скромно, что совсем не
колдовал, а иной раз колдовал изо всех сил, так что кругом
все гремело и блистало. То ему взбредет в голову пролить на
землю каменный дождь, а как-то раз до того дошел, что
устроил дождь из крохотных лягушат. Словом, как хотите, а
такой волшебник - не очень-то приятный сосед, и хоть люди
клялись, что не верят в волшебников, а все-таки норовили
всякий раз Гейшовину сторонкой обойти, а ежели при этом
говорили, будто через нее дальше и в гору высоко ходить, так
только для того, чтобы в своем страхе перед Мадияшем не
признаваться...
Вот сидел раз этот самый Мадияш перед своей пещерой и
сливы ел - большие такие, иссиня-черные, серебристым инеем
покрытые, а в пещере помощник его, веснушчатый Винцек -
по-настоящему звать: Винцек Никличек из Зличка, - варил на
огне волшебные снадобья из смолы, серы, валерияны,
мандрагоры, змеиного корня, золототысячника, терновых игол и
чертовых кореньев, коломази и адского камня, трын-травы,
царской водки, козьего помета, осиных жал, крысиных усов,
лапок ночных мотыльков, занзибарского семени и всяких там
колдовских корешков, примесей, зелий и чернобылья. А Мадияш
только смотрел за работой веснушчатого Винцека и ел сливы.
Но то ли бедняга Винцек плохо мешал, то ли еще что, только
снадобья эти в котле у него пригорели, перепарились,
пережарились, перекипели или как-то там перепеклись, и пошел
от них страшный смрад.
"Ах ты пентюх нескладный!" - хотел было прикрикнуть на
нею Мадияш, но второпях перепутал, каким горлом глотать,
либо слива во рту у него ошиблась - не в то горло попала,
только проглотил он эту сливу вместе с косточкой, и застряла
косточка у него в горле - ни наружу, ни внутрь. И успел
Мадияш рявкнуть только: "Ах ты пен...", а дальше - не
вышло: голос сразу отнялся. Только хрип да сип слышится,
будто пар шипит в горшке. Лицо кровью налилось, сам руками
машет, давится, а косточка ни туда, ни сюда: крепко, прочно
в глотке засела.
Видя это, Винцек страшно испугался, как бы папаша Мадияш
до смерти не задохся; говорит решительно:
- Погодите, хозяин, я сейчас сбегаю в Гроново за
доктором.
И пустился вниз с Гейшовины; жаль, никого там не было -
скорость его измерить: наверно получился бы мировой рекорд
бега на дальнюю дистанцию.
Прибежал в Гронов, к доктору, - еле дух переводит.
Отдышался, наконец, и зачастил, как горох рассыпал:
- Господин доктор, пожалуйте сейчас же, только сейчас же!
- к господину волшебнику Мадияшу, а то он задохнется. Ну, и
бежал же я, черт возьми!
- К Мадияшу на Гейшовину? - проворчал гроновский доктор.
- По правде говоря, дьявольски не хочется. Но вдруг он мне
до зарезу понадобится; что я тогда буду делать?
И пошел. Понимаете, доктор никому не может отказать в
помощи, даже если его позовут к разбойнику Лотрандо либо к
самому (прости господи!) Люциферу. Ничего не поделаешь:
такое уж это занятие, докторство это самое.
Взял, значит, гроновский доктор свою докторскую сумку со
всеми там ножами докторскими, и щипцами для зубов, и
бинтами, и порошками, и мазями, и лубками для переломов, и
прочим докторским инструментом, - и пошел за Винцеком, на
Гейшовину.
- Только бы нам не опоздать! - все время беспокоился
веснушчатый Винцек.
И так шагали они - раз, два, раз, два - по горам, по
долам, - раз, два, раз, два - по болотам, - раз, два, раз,
два - по буеракам, пока веснушчатый Винцек не сказал
наконец:
- Так что, господин доктор, мы пришли!
- Честь имею, господин Мадияш, - промолвил гроновский
доктор. - Ну-с, где же у вас болит?
Волшебник Мадияш в ответ только захрипел, засипел,
засопел, указывая на горло, туда, где застряло.
- Так-с. В горлышке? - сказал гроновский доктор. -
Посмотрим, какое там бобо. Откройте как следует ротик,
господин Мадияш, и скажите а-а-а...
Волшебник Мадияш, отстранивши ото рта волосы своей черной
бороды, разинул рот во всю ширь, но а-а-а произнести не мог:
голосу не было.
- Ну, а-а-а, - старался помочь ему доктор. - Что ж вы
молчите?.. Э-э-э, - продолжал этот плут, эта лисица
патрикеевна, тертый калач, прожженный мошенник, продувная
бестия, что-то задумав. - Э-э-э, господин Мадияш, плохо
ваше дело, коли вы а-а-а сказать не можете. Не знаю, как с
вами быть?
И давай Мадияша осматривать и выстукивать. И пульс ему
щупает, и язык высовывать заставляет, и веки выворачивает, и
в ушах, в носу зеркалом высвечивает, да себе под нос
латинские слова бормочет.
Покончив с медицинским осмотром, принял он важный вид и
говорит:
- Положение очень серьезное, господин Мадияш. Необходима
немедленная операция. Но я не могу и не решусь ее делать
один: мне необходимы ассистенты. Если вы согласны
оперироваться, тогда вам придется послать за моими коллегами
в Упице, в Костелец и в Горжички; как только они будут
здесь, я устрою с ними врачебное совещание, или консилиум, и
тогда, после зрелого обсуждения, мы произведем
соответствующее хирургическое вмешательство, или operatic
operandi. Обдумайте это, господин Мадияш, и, если примете
мое предложение, пошлите проворного гонца за моими
глубокоуважаемыми учеными коллегами.
Что оставалось Мадияшу делать? Кивнул он веснушчатому
Винцеку, тот притопнул три раза, чтобы легче бежать было и
со всех ног - вниз по склону Гейшовины! Сперва в Горжички,
потом в Упице, потом в Костелец. И пускай его пока бежит
себе.
¶О ПРИНЦЕССЕ СУЛЕЙМАНСКОЙ§
Пока веснушчатый Винцек бегал в Горжички, в Упице, в
Костелец за докторами, гроновский доктор сидел у волшебника
Мадияша и следил за тем, чтобы тот не задохся. Для
препровождения времени закурил он виргинскую сигару и молча
ее посасывал. А когда уж очень надоедало ждать - кашлянет и
опять задымит. А то зевнет и троекратно поморгает, чтоб
как-нибудь время скоротать. Или вздыхал:
- Ох-хо-хо!
Через полчаса потянулся и промолвил:
- Э-эх!
Через часок прибавил:
- В картишки бы перекинуться. Есть у вас карты, господин
Мадияш?
Волшебник Мадияш не мог говорить, только головой покачал.
- Нет? - проворчал гроновский доктор. - Жаль. Какой же
вы волшебник после этого, ежели карт не имеете! Вот у нас в
трактире один волшебник представление давал... Постойте.
Как же его звали? Не то Навратил, не то дон Боско, не то
Магорелло... Что-то в этом роде... Так он такие чудеса с
картами разделывал, ну просто - смотришь и глазам своим не
веришь... Да, колдовать - сноровка нужна.
Он закурил новую сигару и продолжал:
- Что ж, коли у вас карт нету, расскажу я вам сказку о
принцессе Сулейманской, чтоб не так скучно было. Ежели вы
случайно эту сказку знаете, так скажите, и я перестану.
Дзиндилинь! Начинается.
Как известно, за Сорочьими горами и Молочно-кисельным
морем находятся Пряничные острова, а за ними - поросшая
густым лесом пустыня Шаривари с цыганским главным городом
Эльдорадо. Дальше во все стороны тянется меридиан с
параллелью. Тут же за рекой, только мостик перейти и по
тропинке влево, за кустом ивняка и канавой с репейником
раскинулся великий и могучий Сулейманский султанат. Там уж
вы дома!
В Сулейманоком султанате, как уже самое название
показывает, правил султан Сулейман. У этого султана была
единственная дочь, по имени Зобеида. И стала принцесса
Зобеида ни с того ни с сего прихварывать, недомогать,
покашливать. Чахла, худела, хирела, бледнела, томилась,
вздыхала, - ну просто смотреть жалко. Султан, понятное
дело, скорей зовет своих придворных кудесников,
заклинателей, волшебников, старух-ведуний, магов и
астрологов, знахарей и шарлатанов, цирюльников, фельдшеров и
коновалов, но ни один из них не мог принцессу вылечить.
Будь это у нас, я оказал бы, что у девушки были анемия,
плеврит и катар бронхов; но в стране Сулейманской нет такой
культуры, и медицина там еще не достигла того уровня, чтобы
могли появиться болезни с латинскими названиями. Так что
можете себе представить, в каком старик султан был отчаянии.
"Ах ты Монте-Кристо! - думал он. - Я так радовался, что
дочка наследует после моей смерти процветающую султанскую
фирму. А она, бедняжка, тает, как свечка, у меня на глазах,
и я ничем не могу ей помочь!"
И скорбь охватила всю великую страну Сулейманскую.
А в это время приехал туда один торговец в развоз из
Яблонце, некий господин Лустиг. Услыхал он о больной
принцессе и говорит:
- Нужно бы султану вызвать врача от нас, из Европы;
потому что у нас медицина от вашей далеко вперед ушла. У
вас тут одни заклинатели, зелейники да знахари; а у нас -
настоящие ученые доктора.
Узнал об этом султан Сулейман, позвал к себе этого самого
господина Лустига, купил у него нитку стеклянных бус для
принцессы Зобеиды и спрашивает:
- Как у вас, господин Лустиг, узнают настоящего ученого
доктора?
- А очень просто, - ответил тот. - Ведь у него перед
фамилией всегда стоит "д- р". Например, д-р Манн, д-р
Пельнарж и так далее. А если этого "д-р" нету, - значит, он
неученый. Понимаете?
- Ага, - сказал султан и щедро вознаградил господина
Лустига султанками. Это, знаете, такие славные изюминки.
А потом послал в Европу послов за доктором.
- Только не забудьте, - сказал он им, перед тем как они
пустились в путь, - что настоящий ученый доктор - только
тот, чья фамилия буквами "д-р" начинается. Другого не
привозите, а то я вам уши вместе с головой отрублю. Ну,
марш!
Если б я вздумал вам пересказывать, господин Мадияш, все,
что этим посланцам испытать и пережить довелось, пока они до
Европы доехали, слишком длинный получился бы рассказ. Но
после долгих-предолгих мытарств, они все-таки до Европы
добрались и принялись искать доктора для принцессы Зобеиды.
Пустилась в путь процессия сулейманских послов в чудных
одеждах мамелюков, в чалмах и, с длинными, толстыми, как
лошадиные хвосты, усами под носом, по темному бору.
Шли, шли - вдруг навстречу им дяденька с топором и пилой
на плече.
- Дай бог здоровьица, - приветствовал он их.
- Спасибо на добром слове, - ответили послы. - Кто вы
такой, дяденька?
- Дровосек я, с вашего позволения, - объяснил он.
Навострили уши басурманы.
- Вон оно какое дело! Раз вы, ваше превосходительство,
д-р Овосек изволите быть, просим вас монументально, субито и
престо отправиться с нами в Сулейманскую страну. Султан
Сулейман убедительно просит и почтительно приглашает вас к
себе во дворец. Но если вы станете отнекиваться или под
каким-нибудь предлогом отговариваться, мы уведем вас
насильно. Так что, ваше благородие, не перечьте нам!
- Вот так штука, - удивился дровосек. - Что же султану
от меня надо?
- У него для вас кое-какая работа есть, - ответили послы.
- Согласен, - говорит дровосек. - Я как раз работу ищу.
А надо вам сказать, на работу я - драч. Перемигнулись
послы.
- Ваша ученость, - говорят, - это
...Поділитися у соцмережах
