Жанр: Юмор
Рассказы
...о
занемог, - озабоченно произнес Лазарь; он не любил упоминать
о своей смерти. - Знаешь, Марфочка, с той поры мне все
что-то не по себе. Путешествие, волнение, - нет, это не для
меня. Но я, конечно, пойду, как только меня перестанет
знобить.
- Я знаю, что пойдешь, - с тяжелым сердцем сказала Марфа.
- Кто-то должен прийти Ему на помощь;
ты ведь помнишь. - Он тебя... исцелил, - нерешительно
добавила она, ибо и ей казалось неделикатным говорить о
воскресении из мертвых. - Знаешь, Лазарь, когда вы Его
освободите, ты сможешь попросить, чтоб Он помог тебе - если
станет нехорошо...
- Это верно, - вздохнул Лазарь. - Но что, если я туда не
дойду? Что, если мы придем слишком поздно? Надо взвесить
все возможности. И вдруг в Иерусалиме что- нибудь
произойдет? Марфа, ты не знаешь римских воинов. О боже,
если бы я был здоров!
- Но ты здоров, Лазарь, - с усилием произнесла Марфа. -
Ты должен быть здоров, если Он тебя исцелил!
- Здоров, - с горечью протянул Лазарь. - Мне-то лучше
знать, здоров я или нет. Скажу только, что с тех пор мне и
минуты не было легко... Нет, нет, я Ему страшно благодарен
за то, что он меня... поставил на ноги, не думай, Марфа.
Но кто однажды познал это, как я, тот... тот... - Лазарь
содрогнулся и закрыл лицо. - Прошу тебя, Марфа, оставь меня
теперь; я соберусь с силами... только минутку... это,
конечно, пройдет.
Марфа тихонько села во дворе; она смотрела в пространство
сухими неподвижными глазами; руки ее были сложены, но она не
молилась. Подошли черные курицы, поглядывая на нее одним
глазом; но Марфа, против ожидания, не бросила им зерен, и
они ушли подремать в полуденной тени.
На порог с трудом выбрался Лазарь, смертельно бледный,
стуча зубами.
- Я... я не могу сейчас, Марфа, - запинаясь, выговорил
он. - А мне так хотелось бы пойти... может быть, завтра...
У Марфы сжалось сердце.
- Иди, иди, ляг, Лазарь, - с трудом вымолвила она. -
Ты... ты не можешь никуда идти!
- Я бы пошел, - трясясь в ознобе, сказал Лазарь, - но
если ты так думаешь, Марфочка... Может быть, завтра... Ты
ведь не оставишь меня одного? Что я тут буду делать один!
Марфа поднялась.
- Иди, ложись, - проговорила она своим обычным грубым
голосом. - Я останусь с тобой.
В это время во двор вышла Мария, готовая отправиться в
путь.
- Ну, Лазарь, пойдем?
- Лазарю нельзя никуда, - сухо ответила Марфа. - Ему
нездоровится.
- Тогда я пойду одна, - с глубоким вздохом молвила Мария.
- Увидеть чудо.
Из глаз Лазаря медленно текли слезы.
- Мне очень хочется пойти с ней, Марфа, но я так боюсь...
еще раз умереть!
¶1932§
¶Карел Чапек. Куда деваются книги§
Перевод Д. Горбова
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Иной человек, как говорится, ни к чему не может себя
пристроить. Такие никчемные создания обычно поступают на
службу куда-нибудь в библиотеку или редакцию. Тот факт, что
они ищут себе заработок именно там, а не в правлении
Живностенского банка (1) или Областном комитете, говорит о
некоем тяготеющем над ними проклятии. Я тоже одно время
принадлежал к таким никчемным созданиям и тоже поступил в
одну библиотеку (2). Правда, карьера моя была весьма
непродолжительна и малоуспешна: я выдержал там всего две
недели. Однако могу все же засвидетельствовать, что обычное
представление о жизни библиотекаря не соответствует
действительности. По мнению публики, он весь день лазает
вверх и вниз по лесенке, как ангелы в сновидении Иакова,
доставая с полок таинственные, чуть не колдовские фолианты,
переплетенные в свиную кожу и полные знаний о добре и зле.
На деле бывает немного иначе: библиотекарю с книгами вообще
не приходится возиться, - разве что измерит формат,
проставит на каждой номер и как можно красивей перепишет на
карточку титул. Например, на одной карточке:
"Заоралек, Феликс Ян. О травяных вшах, а также о способе
борьбы с ними, истреблении их и защите наших плодовых
деревьев от всех вредителей, особенно в Младоболеславском
округе. Стр. 17. Изд. автора, Млада Болеслав, 1872",
На другой:
"Травяная вошь" - см. "О тр. в., а также о способе
борьбы с ними" и т. д.
На третьей:
"Плодовые деревья" - см. "О травяных вшах" и т. д.
На четвертой:
"Млада Болеслав, см. "О травяных вшах и т. д. особенно
в Младоболеславском округе".
Затем все это вписывается в толстенные каталоги, после
чего служитель унесет книгу и засунет ее на полку, где ее
никто никогда не тронет. Все это необходимо для того, чтобы
книга стояла на своем месте.
Так обстоит дело с книгами библиотечными. Книга,
принадлежащая частному лицу, наоборот, отличается той
особенностью, что никогда не стоит на своем месте. Раз в
три года меня охватывает неистовое желание привести свою
библиотеку в порядок. Это делается так: нужно снять все
книги с полок и навалить их на полу, чтобы рассортировать.
Затем берешь из кучи какую-нибудь книгу, садишься куда
попало и начинаешь ее читать. На другой день решаешь
действовать методически: сперва разложить по кучкам: здесь
естествознание, тут философия, там история и не знаю уж, что
еще; причем в сотый раз обнаруживаешь, что большая часть
книг не относится ни к одной из этих куч: как бы то ни
было, оказывается, что к вечеру ты все перемешал. На третий
день пробуешь рассортировать как-нибудь по формату. А
кончается тем, что берешь в охапку все подряд, как лежит, и
впихиваешь на полки, после чего опять успокаиваешься на три
года.
Что касается способа пополнения библиотеки, то он обычно
таков. Увидев в книжном магазине какую-нибудь книжку и
воскликнув: "Вот эту надо взять!" - торжественно несешь ее
домой; там месяц оставляешь ее валяться на столе, чтобы была
под руками, потом чаще всего даешь кому-нибудь почитать или
в этом роде - и книжка бесследно исчезает. Где-то она,
конечно, есть; у меня целая огромная библиотека, которая
где-то есть. Книга относится к тем удивительным предметам,
которые обычно ведут какое-то полупризрачное существование:
они "где-то есть". К этому же разряду вещей принадлежат:
одна из двух перчаток, ключи, домашний молоток, воинский
билет и вообще все нужные документы. Все это - вещи,
которые невозможно найти, но которые, однако, "где-то есть".
Если человек недосчитается сотенной бумажки, он не говорит,
что она "где-то есть", а говорит, что потерял ее или что ее
украли. Но, недосчитываясь, скажем, "Похождений Антонина
Вондрейца" (3), я с истинным фатализмом говорю, что они
"где-то есть". Понятия не имею, где находится это книжное
"где-то", представить себе не могу, куда деваются книги.
Думаю, что, когда я попаду на небо (как предсказал мне г.
Г¬тц (4)), первой райской неожиданностью будут для меня все
мои книги, которые теперь "где-то есть" и которые я найду
там аккуратно расставленными по содержанию и по формату.
Господи, какая это будет огромная библиотека!
Представьте же себе, что было бы, если б книжки не имели
удивительного свойства мало-помалу затериваться! Сколько бы
их развелось на белом свете! Держу пари, что они не
поместились бы в наших квартирах, даже если использовать
чердаки и подвалы. К счастью, книги наделены замечательной
способностью постепенно исчезать и "быть где-то", вне
опасности, что мы их обнаружим.
Книг не выбрасывают и не сжигают в печке. Их
исчезновение окружено тайной. Они "где-то есть".
¶1926§
--------------------------------------------------------
1) - Живностенский банк - один из крупнейших банков в
буржуазной Чехословакии.
2) - Я тоже... поступил в одну библиотеку. - В 1916
году, после тщетных попыток найти работу по
специальности, Чапек поступил на работу в библиотеку
Национального музея.
3) - "Похождения Антонина Вондредца" - роман чешского
писателя-реалиста К. М. Чапека-Хода (1860-1927).
4) - Г¬тц Франтишек (р. в 1894 г.) - современный чешский
литературный критик.
¶Карел Чапек. Самолет§
Перевод Д. Горбова
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Прошло уже добрых полтора десятка лет, с тех пор как мы
бегали на Хухле - смотреть первый самолет. Нас было там
тьма, и ждали мы страшно долго. Вот огромная машина
разбежалась и в самом деле оторвалась от земли, в самом деле
пролетела целых пятьдесят, а то и сотню метров, и мы громко
- победоносным, ликующим криком - с изумлением
приветствовали это летучее чудо.
Теперь над моей кровлей каждый день ворчат и рокочут
два-три, а иной раз и целая дюжина самолетов. Они тянутся
под голубым или серым небом от Кбел либо к ним, уже издали
оповещая о себе страстным ропотом, несутся так стремительно,
что прямо диву даешься, откуда у них столько прыти: не
успели вылететь, а уж вон где - за фабрикой "Орион" и -
готово! - исчезли из глаз. А теперь жужжит, купаясь в
океане синевы, один светлый, озаренный и легкий, как мечта;
но прохожий на улице, рабочий в огороде даже головы не
поднимет посмотреть; он уж видел это вчера или в позапрошлом
году, а потому не оглядывается, не приходит в восторг, не
кидает шапку в воздух, приветствуя летучее чудо. Видимо,
полет был чудом, пока люди летали из рук вон плохо, и
перестает быть им, с тех пор как они начали летать с грехом
пополам. Когда я сделал первые два шага, мама тоже сочла
это необычайным событием, чудом, но позже она не увидела
ничего особенного в том, что я протанцевал всю ночь. Когда
господь создал Адама, он мог брать деньги с ангелов,
сбежавшихся посмотреть на чудесное творение, которое ходит
на двух ногах и говорит. А я теперь могу ходить и говорить
целый день, ни в ком не вызывая удивления. Что касается
меня, я, как только заслышу ворчанье и рокот самолета, так
готов каждый раз шею себе свернуть, чтобы только еще раз
увидеть то, что летит: вот создал человек металлическую
птицу, - орла или Феникса, - и она возносится в небо,
раскинув крылья, и...
Только, присмотревшись внимательно, я начинаю думать, что
в сущности самолет не так уж похож на птицу, даже вовсе не
похож, хоть и летает. Он так же мало похож на них, как
воробей, скачущий вон там по заснеженной ветке, похож на
мотор "Испано-Суиза" (1). Конечно, у самолета есть крылья,
но крыльями обладает и пражский Град, который, однако, от
этого нисколько не становится похожим на курицу или чайку.
Самолет так же мало похож на птицу, как торпеда на форель.
Если бы человеку в самом деле вздумалось соорудить
металлическую птицу, ручаюсь, что она у него не полетела бы.
Человек несомненно хотел летать, как птица; но для этого ему
пришлось делать совсем другое: изготовлять пропеллеры. Для
того чтобы плавать под водой, как рыба, ему вместо плавников
пришлось создать двигатель внутреннего сгорания и винт
Рессела (2). Для того чтобы осуществить то, что делает
природа, он всегда вынужден был подходить к делу совершенно
иначе. В этом состоит невероятность и парадоксальность
изобретений.
Так, прежде человек жил всегда в пещерах. Но когда их
стало не хватать, он не занялся рытьем искусственных пещер в
земле, а поступил совсем иначе: начал устраивать
искусственные пещеры на земной поверхности, то есть строить
дома. Решив вооружиться клыками, как лев, или рогами, как
буйвол, он не стал брать клыки в рот или прикреплять рога к
голове, а взял все это в руку. Человеку удавалось догнать
природу только в тех случаях, когда он приступал к делу
иначе, чем она. До тех пор, пока человек старался махать
крыльями, как птица или бабочка, все его попытки полететь
кончались неудачей. Задавшись целью передвигаться по земле
быстрей, он не стал пристраивать себе четыре ноги, как у
оленя или лошади, а сделал колеса. Не удовлетворяясь более
своими собственными зубами, он сделал себе летающие зубы,
которые держал в колчане. Веревочник, свивая веревку,
пятится, то есть движется способом, как раз обратным тому,
которым движется паук, ткущий свою паутину. Если б человек
вздумал подражать пауку, он никогда не изобрел бы ткацкого
станка. Вся техническая фантазия человека состоит в том,
чтоб взяться за дело не с того конца, с которого берется
природа; я сказал бы, с прямо противоположного.
Но, вместо того чтобы оценить по достоинству эту
удивительную необычайность всех удачных изобретений, люди
все время стараются включить их в круг явлений природы:
самолет называют птицей, паровоз - стальным конем, пароход -
левиафаном и т. п. Это доказывает, что, умея изобретать,
они не умеют понять свои изобретения.
Когда я смотрю на гудящий самолет, уже исчезающий в небе,
он кажется мне похожим не на летящую птицу, а на нечто
гораздо более изумительное: на летающую машину. Ведь
летящая птица - это вовсе не такое удивительное, неожиданное
зрелище, как летающий человек.
¶1926§
-----------------------------------------------------------
1) - Испана-Суиза - название французской фирмы,
вырабатывающей автомобили и авиамоторы.
2) - Винт Рессела - гребной винт в кормовой части судна,
впервые примененный в 1825 году чешским изобретателем
И. Ресселем (1793-1857).
¶Карел Чапек. О старых письмах§
Перевод Д. Горбова
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Письма хранят из разных соображений. Прежде всего по
мотивам чисто личным; это относится в первую очередь к
письмам любовным. Затем - вследствие важности предмета, о
котором в них идет речь. В-третьих, из уважения к
писавшему. Далее - из-за того, что на них собираешься
ответить. А иной раз - просто потому, что как-то жаль
бросать в корзину написанное человеком, который не поленился
дать вам наставление, выбранить вас, возразить вам,
согласиться с вами, высказать свое мнение и т. п. Словом,
у каждого есть много поводов беречь прочитанное письмо; и
есть много писем, по тем или иным причинам отложенных в
сторону и не попавших на дно корзины; и много есть выдвижных
ящиков, куда можно складывать предметы, предъявляющие хотя
бы робкую претензию не быть выброшенными на ту огромную
вечную свалку, где "бесконечность, где Ничто" (1).
Незаметно за несколько лет в разных ящиках нарастает
толстый культурный пласт, состоящий из старых писем, счетов,
жировок, вырезок и других благоговейно сохраняемых бумаг,
превратившихся от времени и наслоившейся пыли в какую-то
однородную массу. При благоприятных обстоятельствах масса
эта будет лежать в ящике до того дня, когда сделается
посмертным наследием. Через какое-то время кто-нибудь
растроганно покачает над ней головой, промолвит нечто вроде:
"Бережливый был старик!", перевернет несколько верхних
листов, вытрет пальцы носовым платком и велит всю эту кучу
сжечь. При неблагоприятных обстоятельствах, - как,
например, переезд, генеральная уборка и другие подобные
катастрофы, - этот культурный слой приходится иной раз
вынуть из ящиков и что-то с ним сделать, чтоб он стал
поменьше. "Ладно, разберем это", - мужественно говорит себе
человек и начинает перебирать пропылившуюся массу лист за
листом, вспоминая примечательные события своего прошлого.
Вот расписка: "За ремонт шкафа 45 чешских крон получил
Ян Комарек". Какой же это шкаф? - удивляешься ты. И кто
такой Ян Комарек? Безуспешно стараешься вспомнить, какие у
тебя в жизни были шкафы... Ну, все равно. Дальше. Письмо
приятеля: "Последнее ваше письмо озадачило меня и
возмутило..." Господи, какое письмо? О чем там шла речь?..
Ничего не поделаешь, разве вспомнишь теперь? "На ваше
уважаемое письмо сообщаю, что метр каменного карниза в
данном оформлении обойдется..." Какого карниза? Ну,
посудите сами: на что мне вдруг могли понадобиться какие-то
каченные карнизы? Хоть убей, знать не знаю никаких каменных
карнизов.
Но дальше, дальше! Что ни письмо, то загадка: в чем
дело? Почему мне так писали? За что меня благодарят? Кто
это такой? Разве я с ним переписывался? Кто эта Грета?
Почему я это сохранил? А это? О чем тут, собственно, идет
речь? Ничего не понимаю. И все это - мое прошлое?
Удивительно. Испытываешь что-то вроде чувства неловкости,
как будто читаешь чужие письма. Страшно неприятное
ощущение, ей- богу. Да, надо все сжечь. А оставить только
письма симпатичных, близких людей...
Да, ну а в них о чем? Чем вызван этот упрек? К чему
относится это выражение сочувствия? Смотришь на все это -
такое - интимное! - с недоумением, не представляя себе, в
чем тут подлинный смысл, для чего все это было сказано.
Если бы тебе пришлось по этим письмам составлять свою
автобиографию, господи, вот была бы задача! Не поймешь, что
к чему, просто чепуха какая-то! А будь пять таких ящиков,
полных старыми бумагами, было бы еще больше путаницы и
бессмыслицы... Ничего не поделаешь, придется вес сжечь!
Письмо за письмом падает в корзину, и ты похож на дерево
осенью, роняющее желтые листья. Должно быть, ты - довольно
старое дерево, если листьев в конце концов попадало много.
Осталась только тоненькая пачка писем, в которых нам удалось
прочесть хоть что-то живое; совсем незаметная пачка, которую
мы укладываем на дно какого-нибудь ящика: сжечь и эту
горстку, право, было бы жаль. Когда-нибудь она опять станет
толстым культурным пластом, превратившимся от времени и
насевшей на него пыли в неразличимую массу. И мы опять
когда-нибудь начнем перебирать лист за листом, отчужденно,
растерянно, с удивлением качая головой.
И - будьте здоровы - еще как расчихаемся от этой пыли!
¶1936§
-------------------------------------------------------------
1) - "...бесконечность, где ничто..." - перифраза стиха из
второй песни поэмы "Май" выдающегося чешского поэта-
романтика К. Г. Махи (1810-1836).
¶Карел Чапек. Собака и кошка§
Перевод Д. Горбова и Б. Заходера
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Я очень пристально наблюдал и могу утверждать с почти
абсолютной уверенностью, что собака никогда не играет в
одиночестве, нет. Собака, предоставленная самой себе, если
можно так выразиться, прямо по-звериному серьезна; если у
нее нет никакого дела, она смотрит вокруг, размышляет, спит,
ловит на себе блох или что- нибудь грызет - скажем, щетку
или ваш башмак. Но не играет. Оставшись одна, она не
станет ни гоняться за собственным хвостом, ни носиться
кругами по лугу, ни держать в пасти ветку, ни толкать носом
камень; для всего этого ей необходим партнер, зритель,
какой-нибудь соучастник, ради которого она будет лезть из
кожи. Ее игра - неистовое проявление радостного чувства
товарищества. Как она виляет хвостом только при встрече с
родственной душой-человеком или собакой, - совершенно гак же
она может заняться игрой только в том случае, если кто-то
играет с ней или хотя бы смотрит на нее. Есть такие чуткие
собаки, для которых игра теряет всякий интерес, как только
вы перестанете обращать на нее внимание: видимо, игра
доставляет им удовольствие только при условии, что она
нравится и вам. Словом, собаке для игры требуется наличие
возбуждающего контакта с другим играющим; таково характерное
свойство ее общительной натуры.
Наоборот, кошка, которую вы тоже можете вовлечь в игру,
будет, однако, играть и в одиночестве. Она играет только
для себя, эгоистически, не общаясь ни с кем. Заприте ее
одну - ей довольно клубка, бахромы, болтающейся бечевки,
чтобы отдаться тихой грациозной игре. Играя, она этим вовсе
не говорит человеку: "Как я рада, что и ты здесь". Она
будет играть даже возле покойника, начнет шевелить лапой
уголок покрывала. Собака этого не сделает. Кошка забавляет
сама себя. Собака хочет как-нибудь позабавить еще и
другого. Кошка занята собой. Собака стремится к тому,
чтобы еще кто-нибудь был занят ею. Она живет полной,
содержательной жизнью только в своре, - хотя бы свору эту
составляли всего двое. Гоняясь за своим хвостом, она искоса
смотрит, как к этому относятся присутствующие. Кошка этого
делать не станет: ей довольно того, что она сама получает
удовольствие. Быть может, именно поэтому она никогда не
предается игре безоглядно, самозабвенно, со страстью, до
изнеможения, как это делает собака. Кошка всегда - немного
выше своей игры; она словно снисходительно и как бы
горделиво соглашается развлечься. Собака участвует в игре
вся целиком, а кошка - только так, уступая минутному
капризу.
Я сказал бы, что кошка принадлежит к породе ироников,
забавляющихся людьми и обстоятельствами, но молча, с
некоторым высокомерием тая это удовольствие про себя; а
собака - та из породы юмористов: она добродушна и
вульгарна, как любитель анекдотов, который без публики
помирает от скуки. Движимая чувством товарищества, собака
из кожи лезет вон, чтобы показать себя с наилучшей стороны;
в пылу совместной игры она не щадит себя. Кошка
довольствуется сама собой, собака жаждет успеха. Кошка
субьективистка; собака живет среди ближних - стало быть, в
мире объективного. Кошка полна тайны как зверь; собака
проста и наивна, как человек. Кошка - отчасти эстетка.
Собака - натура обыкновенная. Или же творческая. В ней
есть нечто, обращенное к кому-то другому, ко всем другим,
она не может жить только собой. Как актер не мог бы играть
только перед зеркалом, как поэт не мог бы слагать свои стихи
только для себя, как художник не стал бы писать картины, для
того чтобы ставить их лицом к стене...
Во всем, во что мы, люди, по-настоящему, с упоением
играем, есть тот же пристальный взгляд, требующий интереса и
участия от вас, других, от всей великой, дорогой
человеческой своры...
И так же, в пылу игры, мы не щадим себя.
1932
¶Карел Чапек. Дым§
Перевод Д. Горбова
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Наверное, вам попадались картинки, рассчитанные на то,
чтобы забавить зрителя показать свою наблюдательность. На
них - масса домов, людей, экипажей и всякого добра, под
картинкой вопрос: что тут не так? И вот, оказывается, один
человечек дробит щебень не правой, а левой рукой, два
трамвая едут по одной колее навстречу друг другу, стрелки
часов показывают шесть, а тень говорит о том, что полдень, а
тут - хе-хе! - из нескольких труб идет дым, но в разные
стороны, и т. д.
Вот уж полчаса как я, от нечего делать, смотрю из окна
наружу. На дворе - серый зимний день, ничем не
примечательный; такой день, что невольно думаешь: "Поскорей
бы уж март!", или "Хоть бы метель поднялась, что ли" Метель
могла бы подняться, если бы ветер был западный; но вчера он
дул все время с востока. А сегодня откуда дует? Посмотрим,
в какую сторону тянется дым из труб. Ага, вон у Ф. дымный
столб наклонен к востоку. А у Н. - к западу. Ей богу,
прямо в сторону запада. А теперь оба поднимаются
параллельно - прямо вверх, к небу. А теперь опять одна
труба дымит в восточную сторону, а другая - в западную.
Мало-помалу уясняешь себе всю странность этого факта - не
может же у каждого дома быть свой особый ветер? Ведь дует
либо только западный, либо только восточный, и обе трубы -
этого требует логика! - должны дымить в одну сторону какой
может быть спор? Тут что-то не так.
Да нет, все в порядке. Ветер веет с юга и слегка
колеблется на лету, как это часто бывает с ветром. А я
смотрю на обе эти трубы под несколько разными углами зрения.
В действительности - ничего подобного мне только кажется,
что один столб дыма тянется на восток, а - другой - на
запад. Оба абсолютно честно тянутся прямо на север. Вот и
все.
Нет, не все. Если бы мне теперь показали картинку, на
которой одна труба дымит в сторону востока, а другая - в
сторону запада, я сказал бы, что все - в полном порядке. Но
меня подняли бы на смех: разуй, мол, глаза, - ведь тут
трубы дымят в разные стороны. А я бы ответил: почему бы им
не дымить в разные стороны? Пускай себе дымят: значит,
ветер веет откуда-то с третьей стороны, понимаете? Тут они
стали бы доказывать, что я мелю вздор; что откуда бы ни дул
ветер, дым из всех труб должен идти параллельно. А я все
твердил бы, что все зависит от ветра. Тут они (те, другие)
потеряли бы терпение и стали бы кричать, что я жалкий
эмпирик, отрицаю самоочевидные, общепризнанные истины и
вообще со мной нечего разговаривать, что дым должен идти
либо на запад, либо на восток, а ни в коем случае не туда и
сюда одновременно, а кто допускает такую возможность, тот -
человек бесхарактерный, беспринципный, без определенного
мировоззрения и отчетливой ориентации. Я попробовал бы
объяснить им, что видел собственными глазами, как дым
тянулся и на запад и на восток, и что в реальном
пространстве довольно места для того, чтобы дыму порезвиться
с четырьмя сторонами света, но они (те, другие) не дали бы
мне говорить. И я ушел бы посрамленный.
Вот то-то и оно: как часто смотрим мы, куда тянется дым,
вместо того чтобы поинтересоваться, откуда дует ветер.
¶1933§
¶Карел Чапек. С точки зрения кошки§
Перевод Д. Горбова и Б. Заходера
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Вот - мой человек. Я его не боюсь. Он очень сильный,
потому что очень много ест; он - Всеядный. Что ты жрешь?
Дай мне!
Он некрасив, потому что без шерсти. У него мало слюней,
и ему приходится умываться водой. Мяучит он грубо и слишком
много. Иногда со сна мурлычет.
Открой мне дверь!
Не понимаю, отчего он стал Хозяином: может, сожрал
что-нибудь необыкновенное.
Он содержит в чистоте мои комнаты.
Он берет в лапку острый черный коготь и царапает им по
белым листам. Ни во что больше играть он не умеет. Спит
ночью, а не днем; в темноте ничего не видит; не знает
никаких удовольствий: не жаждет крови, не мечтает об охоте
и драке, не поет, разнежившись.
Часто ночью, когда я слышу таинственные, волшебные
голоса, когда вижу, как все оживает во тьме, он сидит за
столом и, наклонив голову, царапает, царапает своим черным
коготком по белым листам. Не воображай, будто я думаю о
тебе; я только слушаю тихое шуршание твоего когтя. Иногда
шуршание затихает: жалкий глупец не в силах придумать
никакой другой игры, и
Поділитися у соцмережах
