Жанр: Юмор
Рассказы
...друзья мои,
внешности нельзя верить. Голько научный анализ покажет, что
скрыто в человеке!
- Ну и ну! - удивлялся подавленный Плечка. - Выходит,
что и письма-то писать рискованно.
- Вот именно, - подтвердил Рубнер. - Представьте себе,
какое значение графология получает для криминалистики. Вора
можно будет посадить раньше, чем он украдет что-нибудь:
допустим в его почерке нашлись "вторичные воровские штрихи",
- ну и хвать его в кутузку. У графологии огромное будущее!
Это настоящая наука, в этом не может быть никакого сомнения.
- Рубнер взглянул на часы. - Гм, десять часов Мне пора
домой.
- Что сегодня так рано? - осведомился Плечка.
- Да, видите ли, - мягко сказал Рубнер, - чтобы жена не
ворчала, что я все время оставляю ее одну.
¶1928§
¶Карел Чапек. Пропавшее письмо§
Перевод Т. Аксель и О. Молочковского
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
- Боженка, - сказал министр своей супруге, накладывая себе обильную
порцию салата. - Сегодня днем я получил письмо, которое тебя заинтересует...
Придется представить его на рассмотрение кабинета. Если оно станет
достоянием гласности, одна политическая партия сядет в изрядную лужу. Да
вот, ты прочти сама, - министр пошарил сперва в одном, потом в другом
внутреннем кармане. - Постой, куда же я его... - пробормотал он, снова
ощупывая левый карман на груди, потом положил вилку и стал рыться во всех
остальных. Внимательный наблюдатель заметил бы при этом, что у министров
такое же несчетное количество карманов во всех частях костюма, как и у
простых смертных. Там лежат ключи, карандаши, блокноты, вечерняя газета,
портмоне, служебные бумаги, часы, зубочистка, нож, расческа, старые письма,
носовой платок, спички, использованные билеты в кино, вечное перо и многие
другие предметы повседневного обихода. Наблюдатель убедился бы в том, что и
министр, ощупывая карманы, бормочет: "И куда ж я его дел?!", "Ах я
безголовый!", "Погоди-ка..." - в общем, те же фразы, что произносит в таких
случаях любой другой обыкновенный смертный. Но супруга министра не уделила
должного внимания этой процедуре, а сказала, как всякая жена:
- Да ты ешь, а то остынет.
- Ладно, - сказал министр, рассовывая обратно содержимое карманов. -
Видимо, я оставил письмо на столе, в кабинете. Я его там читал. Представь
себе... - начал он бодро, тыкая вилкой в жаркое. - Представь себе, кто-то
прислал мне оригинал письма от... Одну минуточку, - с беспокойством прервал
он сам себя и встал. - Все-таки я загляну в кабинет. Должно быть, я оставил
его на столе.
И он исчез. Когда он не вернулся и через десять минут, супруга пошла в
кабинет. Министр сидел посреди комнаты на полу и рылся в бумагах и письмах,
которые смахнул с письменного стола.
- Разогреть тебе ужин? - несколько сурово осведомилась супруга.
- Сейчас, сейчас... - рассеянно пробормотал министр. - Скорее всего, я
засунул его в бумаги. Странно, что оно никак не находится. Это нелепо, ведь
оно где-то тут...
- Поешь, а потом ищи, - посоветовала жена.
- Сейчас, сейчас! - раздраженно отозвался министр. - Вот только найду.
Этакий желтый конверт... Ах, какой я безголовый! - И он снова принялся
рыться в бумагах. - Я читал это письмо здесь, у стола, и не выходил из
кабинета, пока меня не позвали ужинать... Куда же оно могло деться?
- Я пришлю тебе ужин сюда, - решила жена и оставила министра на полу,
среди бумаг. В доме воцарилась тишина, только за окном шумели деревья и
падали звезды. В полночь Вожена стала зевать и пошла на цыпочках заглянуть в
кабинет.
Министр, без пиджака, потный и взлохмаченный, стоял посреди кабинета,
где все было перевернуто вверх дном: пол завален бумагами, мебель отодвинута
от стен, ковры брошены в угол. На письменном столе стоял нетронутый ужин.
- О господи, что ты делаешь? - ужаснулась министерша.
- Ах, отстань, пожалуйста! - рассердился супруг. - Что ты пристаешь ко
мне каждые пять минут? - Впрочем, он тут же сообразил, что не прав, и
произнес уже спокойнее: - Искать надо систематически, понимаешь? Осмотреть
участок за участком. Где-то оно должно все-таки быть, ведь сюда никто не
входил, кроме меня. Если бы не такая чертова уйма всяких бумаг!
- Хочешь, я тебе помогу? - сочувственно предложила супруга.
- Нет, нет, ты только наделаешь у меня беспорядок! - замахал руками
министр, стоя среди ужаснейшего хаоса. - Иди спать, я сейчас...
В три часа утра министр, тяжело вздыхая, пошел спать.
- Быть не может, - бормотал он. - Письмо в желтом конверте пришло с
пятичасовой почтой. Я читал его здесь, сидя за столом, где работал до
восьми. В восемь я пошел ужинать и уже минут через пять побежал искать
письмо. За эти пять минут никто не мог...
Тут министр вскочил с постели и устремился в кабинет. Ну, конечно, окна
открыты! Но ведь кабинет во втором этаже и к тому же окна выходят на
улицу... Нет, в окно никто не мог влезть! Но все-таки надо будет утром
проверить и такую гипотезу.
Министр снова уложил свои телеса в постель. Ему вдруг вспомнилось, как
он однажды где-то читал, что письмо всего незаметнее, если оно лежит прямо
перед носом. "Черт подери, как же я не подумал об этом!" Он снова побежал в
кабинет поглядеть, что именно там лежит под носом, но обнаружил лишь кучи
бумаг, раскрытые ящики письменного стола и весь безнадежный развал,
оставшийся после долгих поисков. Чертыхаясь и вздыхая, министр вернулся на
свое ложе, но уснуть не смог.
Так он дотерпел до шести утра, а в шесть уже кричал в телефон, требуя,
чтобы разбудили министра внутренних дел "по неотложному делу, понимаете,
почтенный?" Наконец его соединили с министром, и он взволнованно заговорил:
- Алло, коллега, пожалуйста, немедля пошлите ко мне трех или четырех
ваших способнейших людей... ну да, сыщиков... и, разумеется, надежнейших. У
меня пропал важный документ... Да, коллега, видите ли, совершенно
непостижимый случай... Да, буду их ждать... Что, ничего не трогать, оставить
все, как есть?.. Вы считаете, что так нужно?.. Ладно... Украден?.. Не знаю.
Конечно, все это строго конфиденциально, никому ни слова!.. Благодарю вас и
извините, что... Всего хорошего, коллега!
В восемь часов утра в дом министра прибыло целых семеро субъектов в
котелках. Это и были "способнейшие и надежнейшие люди".
- Так вот, поглядите, господа, - сказал он, вводя надежнейшую семерку в
свой кабинет, - здесь, в этой комнате, я вчера оставил некий... э-э...
весьма важный документ... м-м... в желтом конверте... адрес написан
фиолетовыми чернилами...
Один из способнейших понимающе присвистнул и сказал с восхищением
знатока:
- Ишь чего он тут натворил! Ах, бродяга!
- Кто бродяга? - смутился министр.
- Этот вор, - ответил сыщик, критически оглядывая хаос в кабинете.
Министр слегка покраснел.
- Это... м-м... это, собственно, я сам немного разбросал бумаги, когда
искал документ. Дело в том, господа, что... э-э... в общем, не исключено,
что я куда- нибудь засунул или потерял этот документ. Точнее говоря, ему
негде быть, кроме как в этой комнате. Я полагаю... я даже прямо утверждаю,
что надо систематически обыскать весь кабинет. Это, господа, ваша
специальность. Сделайте все, что в человеческих силах.
В человеческих силах немалое, а потому трое способнейших, запершись в
кабинете, начали там систематический обыск; двое взялись за допрос кухарки,
горничной, привратника и шофера, а последняя пара отправилась куда-то в
город, чтобы, как они сказали, предпринять необходимое расследование.
К вечеру того же дня трое из способнейших заявили, что полностью
исключено, чтобы пропавшее письмо находилось в кабинете господина министра.
Ибо они даже вынимали картины из рам, разбирали по частям мебель и
перенумеровали каждый листок бумаги, но письма не нашли. Двое других
установили, что в кабинет входила только служанка, которая, по приказанию
хозяйки дома, отнесла туда ужин, министр в это время сидел на полу среди
бумаг. Поскольку не исключено, что служанка при этом могла унести письмо,
было выяснено, кто ее любовник. Им оказался монтер с телефонной станции, за
которым теперь незаметно следит один из семи "способнейших". Последние два
ведут расследование "где-то там".
Ночью министр никак не мог уснуть и все твердил себе "Письмо в желтом
конверте пришло в пять часов, я читал его, сидя за столом, и никуда не
отлучался до самого ужина. Следовательно, письмо должно было остаться в
кабинете, а его там нет... экая гнетущая, прямо-таки немыслимая загадка!"
Министр принял снотворное и проспал до утра, как сурок.
Утром он обнаружил, что около его дома, неведомо зачем, околачивается
один из способнейших. Остальные, видимо, вели расследование по всей стране.
- Дело двигается, - сказал ему по телефону министр внутренних дел. -
Вскоре, я полагаю, мне доложат о результатах. Судя по тому, что вы, коллега,
говорили о содержании письма, нетрудно угадать, кто может быть заинтересован
в нем... Если бы мы могли устроить обыск в одном партийном центре или в
некоей редакции, мы бы узнали несколько больше. Но, уверяю вас, дело
двигается.
Министр вяло поблагодарил... Он был очень расстроен, и его клонило ко
сну. Вечером он почти не разговаривал с женой и рано лег спать.
Вскоре после полуночи - была ясная, лунная ночь - министерша услышала
шаги в библиотеке. С отвагой, присущей женам видных деятелей, она на
цыпочках подошла к двери в эту комнату. Дверь стояла настежь, один из
книжных шкафов был открыт. Перед ним стоял министр в ночной рубашке и, тихо
бормоча что-то, с серьезным видом перелистывал какой-то толстый том.
- О господи, Владя, что ты тут делаешь? - воскликнула Вожена.
- Надо кое-что посмотреть, - неопределенно ответил министр.
- В темноте? - удивилась супруга.
- Я и так вижу, - заверил ее муж и сунул книгу на место. - Покойной
ночи! - сказал он вполголоса и медленно пошел в спальню.
Вожена покачала головой. Бедняга, ему не спится из-за этого проклятого
письма!
Утром министр встал румяный и почти довольный.
- Скажи, пожалуйста, - спросила его супруга, - что ты там ночью искал в
книжном шкафу?
Министр положил ложку и уставился на жену.
- Я? Что ты выдумываешь! Я не был в библиотеке. Я же спал, как убитый.
- Но я с тобой там разговаривала, Владя! Ты перелистывал какую-то книгу
и сказал, что тебе надо что-то посмотреть
- Не может быть! - недоверчиво отозвался министр. - Тебе приснилось,
наверное. Я ни разу не просыпался ночью.
- Ты стоял у среднего шкафа, - настаивала жена, - и даже света не
зажег. Перелистывал в потемках какую-то книгу и сказал: "Я и так вижу".
Министр схватился за голову.
- Жена! - воскликнул он сдавленным голосом. - Не лунатик ли я?.. Нет,
оставь, тебе просто, видно, померещилось... - Он немного успокоился. - Ведь
я не сомнамбула!
- Это было в первом часу ночи, - настаивала Божена и добавила немного
раздраженно. - Уж не хочешь ли ты сказать, что я ненормальная?
Министр задумчиво помешивал чай.
- А ну-ка, - вдруг сказал он, - покажи мне, где это было.
Жена повела его к книжному шкафу.
- Ты стоял тут и поставил какую-то книгу вот сюда, на эту полку.
Министр смущенно покачал головой; всю полку занимал внушительный
многотомный "Сборник законов и узаконении".
- Значит, я совсем спятил, - пробормотал он, почесав затылок, и почти
машинально взял с полки один том, поставленный вверх ногами. Книга
раскрылась у него в руках, заложенная желтым конвертом с адресом, написанным
фиолетовыми чернилами...
- Подумать только, Вожена, - удивлялся министр, - я готов был
присягнуть, что никуда не отлучался из кабинета! Но теперь я смутно
припоминаю, что, прочтя это письмо, я сказал себе: надо заглянуть в закон
тысяча девятьсот двадцать третьего года. И вот я принес этот том и положил
его на письменный стол, чтобы сделать выписки. Но книга все время
закрывалась, и я заложил ее конвертом. А потом, очевидно, захлопнул том и
машинально отнес его на место... Но почему же я бессознательно, во сне,
пошел взглянуть именно на эту книгу?.. Гм... ты лучше никому не рассказывай
об этом... Подумают бог весть что... Всякие эти психологические загадки
производят, знаешь ли, плохое впечатление...
Через минуту министр бодро звонил по телефону своему коллеге из
министерства внутренних дел:
- Алло, коллега, я насчет пропавшего письма... Нет, нет, вы не могли
напасть на след, оно у меня в руках!.. Что?.. Как я его нашел?.. Этого я вам
не скажу, коллега. Есть, знаете ли, такие методы, которые и в вашем
министерстве еще неизвестны... Да, да, я знаю, что ваши люди сделали все
возможное. Они не виноваты, что не умеют... Не будем больше говорить об
этом... Пожалуйста, пожалуйста! Привет, дорогой коллега!
¶1928§
¶Карел Чапек. Птичья сказка§
Перевод Д. Горбова
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Конечно, дети, вы не можете знать, о чем говорят птицы.
Они разговаривают человеческим языком только рано утром, при
восходе солнца, когда вы еще спите. Позже, днем, им уже не
до разговоров: только поспевай - здесь клюнуть зернышко,
тут откопать земляного червячка, там поймать мушку в
воздухе. Птичий папаша просто крылья себе отмахает; а
мамаша дома за детьми ухаживает. Вот почему птицы
разговаривают только рано утром, открывая у себя в гнезде
окна, выкладывая перинки для проветривания и готовя завтрак.
- ...брым утром, - кричит из своего гнезда на сосне
черный дрозд, обращаясь к соседу-воробью, который живет в
водосточной трубе. - Уж пора.
- Чик, чик, чирик, - отвечает тот. - Пора лететь, мошек
ловить, чтобы было что есть, да?
- Верно, верно, - ворчит голубь на крыше. - Просто беда,
братец. Мало зерен, мало зерен.
- Так, так, - подтверждает воробей, вылезая из-под
одеяла. - А все автомобили, знаешь? Пока ездили на
лошадях, всюду было зерно, - а теперь? А теперь автомобиль
пролетел - на дороге ничего. Нет, нет, нет!
- Только вонь, только вонь, - воркует голубь. - Поганая
жизнь, брр! Придется, видно, закрывать лавочку.
Кружишь-кружишь, воркуешь-воркуешь, а что за весь труд
выручил? Горстки зерна не наберешь. Прямо страх!
- А ты думаешь, воробьям лучше? - сердито топорщится
воробей. - По совести сказать, кабы не семья, я бы отсюда -
фю-ить!
- Как твой родич из Дейвице? - отзывается невидный в
гуще ветвей крапивник.
- Из Дейвице?.. - переспросил воробей. - Там у меня
знакомый есть, Филиппом зовут.
- Это не тот, - сказал крапивник. - Того, что улетел,
звали Пепик. Такой взъерошенный был воробышек, вечно
немытый-нечесаный; и целый день ругался: в Дейвице, мол,
скука смертная... Другие птицы зимовать на юг улетают, на
Ривьеру или в Египет: скворцы, например, аисты, ласточки,
соловьи. Только воробей всю жизнь в Дейвице торчит. "Я
этого так не оставлю, - покрикивал воробей по имени Пепик.
- Если может лететь в Египет какая-нибудь ласточка, что на
уголке живет, почему бы и мне, милые, не полететь? Так и
знайте, обязательно полечу, только вот упакую свою зубную
щетку, ночную рубашку да ракетку с мячами, чтобы там в
теннис играть. Увидите, как я всех в теннис обставлю. Я
ведь ловок, хитер: буду делать вид, будто кидаю мяч, а
вместо мяча сам полечу и, если меня трахнут ракеткой, я от
них упорхну либо убегу - прочь! прочь! прочь! А как
только всех обыграю, куплю Вальдштейнский дворец и устрою
там на крыше себе гнездо, да не из обыкновенной соломы, а из
рисовой и из майорана, дягиля, морской травы, конского
волоса и беличьих хвостов. Вот как!" Так рассуждал этот
воробышек и каждое утро подымал шум, что сыт этими самыми
Дейвице по горло и непременно полетит на Ривьеру.
- И полетел? - спросил черный дрозд на сосне.
- Полетел, - продолжал в чаще ветвей крапивник. - В один
прекрасный день ни свет ни заря - пустился на юг. А только
воробьи никогда на юг не улетают и не знают туда дороги. И
у этого воробья, Пепика, то ли крылья коротки оказались, то
ли геллеров не хватило, чтобы переночевать в трактире;
воробьи, понимаете, спокон веков - пролетарии: целый день
знай взад и вперед пролетают. Короче говоря, воробей Пепик
долетел только до Кардашовой Ржечице, а дальше не мог: ни
гроша в кармане. И уж тому был радехонек, что воробьиный
староста в Кардашовой Ржечице сказал ему по-приятельски:
"Эх, ты, бездельник, шатун никчемный. Думаешь, у нас в
Кардашовой Ржечице на каждого голодранца,
бродяжки-подмастерья, сезонника, а то и беглого вдоволь
конских яблок да катышков приготовлено? Коли хочешь, чтоб
тебе позволили остановиться в Кардашовой Ржечице, не смей
клевать ни на площади, ни перед трактиром, ни на шоссе, как
мы, здешние старожилы, а только за гумнами. А для
устройства жилья выделяется тебе из казенных запасов клок
соломы в сарае под номером пятьдесят семь. Теперь подпиши
вот это заявление о прописке и убирайся, чтоб я тебя больше
не видел". Так получилось, что воробей Пепик из Дейвице,
вместо того чтоб лететь на Ривьеру, остался в Кардашовой
Ржечице.
- Он и теперь там? - спросил голубь.
- И теперь, - ответил крапивник. - У меня там тетя
живет, и она мне про него рассказывала. Он смеется над
тамошними воробьями, галдит: дескать, смертная тоска быть
воробьем в Кардашовой Ржечице; ни трамвая там, как в
Дейвице, ни автомобилей, ни стадионов "Славия" и "Спарта", -
ну ничегошеньки. Сам он не собирается всю жизнь торчать в
Кардашовой Ржечице: его, мол, приглашают на Ривьеру, и он
только ждет, когда из Дейвице деньги придут. И столько
наговорил им всякого о Дейвице и Ривьере, что и
кардашово-ржечицкие воробьи поверили: в другом месте лучше
- и перестали клевать, а только чирикают, галдят, ропщут,
как все воробьи на свете. Твердят: "Всюду лучше, чем, чем,
чем у нас!"
- Да! - отозвалась синица из кизилового куста. -
Странные бывают птицы. Здесь, возле Колина, в таком
плодородном крае, жила одна ласточка. И прочла она в
газетах, что у нас все очень плохо, а вот в Америке, милые,
такие хитрюги: до всего доходят, знают, что к чему! И
забрала эта ласточка себе в голову: надо, дескать, во что
бы то ни стало на эту Америку посмотреть. Ну, и поехала.
- Как? - прервал крапивник.
- Не знаю, - ответила синица. - Скорей всего на
пароходе. А то на самолете. Может, пристроила гнездо к дну
самолета или каютку с окошком, чтоб можно было голову
высунуть, а захочется - так и плюнуть. Словом, через год
вернулась и говорит, что была в Америке, и там все не так,
как у нас. Даже и сравнить нельзя - куда там! Такой
прогресс. Например, никаких жаворонков нету, а дома такие
высокие, что если б воробей на крыше гнездо себе свил и из
того гнезда выпало бы яичко, так оно падало бы так долго,
что по дороге из него вылупился бы воробышек, и вырос бы, и
женился бы, и народил бы кучу детей, и состарился бы, и умер
бы в преклонном возрасте, так что на тротуар, вместо
воробьиного яйца, упал бы старый мертвый воробей. Вот какие
там дома высокие. И еще говорила ласточка, что в Америке
все строят из бетона, и она тоже так строить научилась;
пускай, мол, другие ласточки прилетают смотреть; она им
покажет, как строить ласточкино гнездо из бетона, а не прямо
из грязи, как они, глупые, до сих пор делали. И вот
пожалуйста! Слетелись ласточки отовсюду: из Мнихова
Градиште, из Чаславы, из Пршелоуче, из Чешского Брода и
Нимбурка, даже из Соботки и Челаковице. Столько собралось
ласточек, что пришлось натянуть для них семнадцать тысяч
триста сорок девять метров телефонных и телеграфных
проводов, чтоб им было на чем сидеть. И когда они все
собрались, сказала американская ласточка: "Вот послушайте,
парни и девушки, как в Америке строят дома и гнезда из
бетона. Сперва надо натаскать кучку цемента. Потом - кучку
песку. Потом налить туда воды; и получится каша такая; из
этой-то каши и строится настоящее современное гнездо. А
если нет цемента, смешайте песок с известью. Тогда
получится каша из извести с песком. Только известь должна
быть гашеная. Я сейчас вам покажу, как гасят известь.
Сказала и - порх-порх! - полетела на стройку, где работали
каменщики, за негашеной известью. Взяла кусочек извести в
клювик и - поррх! - уже летит обратно. А в клювике-то
влажно - и давай известь у ней в роточке гаситься, и шипеть,
и жечь. Испугалась ласточка, выпустила известь и кричит:
"Вот смотрите, как надо гасить известь. Ой-ой, как жжется!
Ой, батюшки, как щиплет! Ой, караул! Ей-ей, так и палит,
ох-ох-ох, а-ля-ля-ля, о чтоб тебе, с нами крестная... о ччерт,
фу ты, святые угодники, ой-ей, ах-их, душа из тела
вон, боже мой, уф, мать пресвятая богородица, разрази его, о
горюшко, мама, ой беда, эх-эх, милые, брр, этакая
дьявольщина, уй-юй, чтоб ему, ох-хо-хо, ай-ай, окаянство!"
Вот как гасят известь! Остальные ласточки, слыша ее горькие
жалобы и стоны, не стали ждать, что будет дальше, а, тряхнув
хвостиками, полетели по домам. "Славное было бы дело, если
б мы так обожгли себе клюв", - подумали они. Поэтому
ласточки до сих пор строят свои гнезда из грязи, а не из
бетона, как их учила подруга, побывавшая в Америке... Но
ничего не поделаешь, милые, мне надо лететь за провизией!
- Кумушка синица, - откликнулась дроздиха, - раз уж вы
летите на базар, купите мне там, пожалуйста, кило дождевых
червей, только хороших, длинных. А то мне сегодня некогда:
надо учить детей летать.
- С удовольствием, соседка, - ответила синица. - Знаю,
золотая моя, как это трудно - научить детей летать
по-настоящему.
- А знаете, - спросил скворец на березе, - кто научил
нас, птиц, летать? Я вам расскажу. Мне карлштейнский ворон
говорил, который сюда прошлый раз, в большие морозы,
прилетал. Этому ворону самому сто лет, да слышал он это от
своего деда, которому сказал об этом прадед, а тот узнал про
это от прадеда своей бабушки с материнской стороны. Так что
это-святая истина. Так вот, бывает иногда, вдруг - ночью
звезда упадет. Да иной раз падающая звезда эта - и не
звезда совсем, а золотое ангельское яйцо. И, падая с неба,
воспламеняется оно в своем падении и как жар горит. Это
святая истина, потому что мне это карлштейнский ворон
рассказал. А люди ангельские яйца эти как-то иначе
называют, - не то метры, не то монтеры, менторы либо моторы
- как-то так вот!
- Метеоры, - сказал дрозд.
- Да, да, - согласился скворец. - Тогда птицы еще не
умели летать, а бегали по земле, как куры. И, видя, как
такое ангельское яйцо с неба падает, думали: хорошо бы его
высидеть и посмотреть, какой из него вылупится птенец. Это
сущая правда, потому, что так тот ворон рассказывал. Раз
они за ужином об этом толковали, - вдруг совсем рядом, за
лесом - бац! - упало с неба золотое, лучезарное яйцо, так
что даже свист слышно было. Все сразу туда кинулись, - аист
впереди, потому что у него самые длинные ноги. Нашел он
золотое яйцо, взял его в лапу; а оно от падения еще страшно
горячее было, так что аист обе лапки себе обжег, но все-таки
принес это раскаленное яичко к птицам. Потом сразу
шлеп-шлеп по воде, чтобы обожженные лапки остудить. Оттого
с тех пор аисты по воде бродят, чтоб коготки остуживать.
Вот что мне ворон рассказал.
- А дальше что? - спросил крапивник.
- Потом, - продолжал скворец, - приковыляла дикая гусыня
- хотела на это яйцо сесть. Но оно еще жглось; она обожгла
себе брюшко - и скорей плюх в пруд, чтобы его охладить.
Оттого гуси до сих пор плавают на брюшке по воде. После
этого все птицы стали одна за другой ангельское яйцо
высиживать.
- И крапивник тоже? - спросил крапивник.
- Тоже, - ответил скворец. - Все птицы на свете это яйцо
высиживали. Только когда дошла очередь до курицы и позвали
ее, она ответила: "Как? Как? Куда, куда так? Когда же
клевать? Кто себе враг? Какой дурак?" И не пошла
высиживать ангельское яйцо. А когда все птицы по очереди на
том яйце отсидели, вылупился из него божий ангел. Но,
вылупившись, не стал ни клевать, ни пищать, как другие
птицы, а полетел прямо к небу, возглашая аллилуйю и осанну.
Потом сказал: "Чем мне отблагодарить вас, милые птички, за
вашу ласку, что вы меня высидели? С этих пор будете вы
летать, как ангелы. Смотрите: надо вот так взмахнуть
крыльями и - готово, полетели! Итак, внимание: раз, два,
три!" Не успел он сказать "...три", как все птицы начали
летать и летают до сих пор. Только курица не умеет, потому
что не хотела высиживать ангельское яйцо. И все это -
святая правда, потому, что так рассказал карлштейнский
ворон.
- Итак, внимание! - сказал дрозд. - Раз, два, три!
Тут все птицы тряхнули хвостиком, взмахнули крыльями и
полетели каждая за своей песней и своим пропитанием, как
научил их ангел божий.
¶Карел Чапек. Исповедь Дон Хуана§
Перевод Н. Аросевой
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Смерть несчастной доньи Эльвиры была отмщена: дон Хуан
Тенорио лежал с пронзенной грудью в Посада де лас Реинас и
умирал.
- Эмфизема легких, - бурчал местный доктор. - Другой бы
еще выкрутился, но такой потрепанный caballero, как дон
Хуан... Трудное дело, Лепорелло; сказать по правде, не
нравится мне его сердце. Впрочем, это понятно: после таких
похождений in venere (1) - ярко выраженное истощение,
господа. Я бы на твоем месте, Лепорелло, пригласил к нему
на всякий случай священника; быть может, твой хозяин еще
придет в сознание, хотя нынешнее состояние науки... ну, не
знаю. Честь имею кланяться, caballeros.
Случилось так, что падре Хасинто уселся в ногах дона
Хуана и стал ждать, когда пациент очнется; а сам тем
временем молился за эту неисправимо грешную душу. "Ах, если
бы мне удалось спа
...Поділитися у соцмережах
