Жанр: Юмор
Рассказы
...хивариус немного успокоился. - Нет, никакой протекции
быть не могло! Очевидно, сами недостойные деяния были
таковы, что его королевская милость препоручил виновного
божьему правосудию.
- Что же это были за деяния? - вздохнул Мейзлик.
Архивариус удивился.
- Именно это вы и должны установить. Ведь вы
криминалист. Для этого я к вам и пришел.
- Ради бога... - запротестовал Мейзлик, но посетитель не
дал ему договорить.
- Прежде всего вы должны познакомиться с фактами, -
сказал он наставительно. - Итак, обратив внимание на
туманное указание письма, я поехал в Вотице искать следы
упомянутых недостойных деяний. Там, однако, о них не
сохранилось никаких записей. Зато в местной церкви я
обнаружил могильную плиту дворянина Петра Берковца, и эта
плита, сударь, датирована как раз тысяча четыреста
шестьдесят пятым годом! А Петр Берковец был, видите ли,
зятем дворянина Ешека Скалицкого, он женился на его дочери
Катержине. Вот фотография с этого камня. Вы не замечаете
ничего особенного?
- Нет, - сказал Мейзлик, осмотрев снимок с обеих сторон;
на могильной плите была высечена статуя рыцаря со
скрещенными на груди руками. Вокруг него шла надпись
готическим шрифтом. - Постойтека, вот тут, в углу,
отпечатки пальцев!..
- Это, наверное, мои, - сказал архивариус. - Но обратите
внимание на надпись!
- "Anno Domini MCCCCLXV", - с трудом разобрал Мейзлик. -
"Год от рождества Христова тысяча четыреста шестьдесят
пятый". Это дата смерти того дворянина, не так ли?
- Разумеется. А больше вы ничего не замечаете?
Некоторые буквы явно чуть покрупнее других. Вот поглядите.
- Ион быстро написал карандашом "Anno DOminiMCcCcLXV".
Мастер нарочно сделал буквы О, С и С побольше. Это
криптограмма, понимаете? Напишите-ка эти буквы подряд -
ОСС. Вам ничего не приходит в голову?
- ОСС, ОСС, - бормотал Мейзлик. - Это может быть...
ага, это сокращение слова "occisis" - "убит", а?
- Да! - торжествующе вскричал архивариус. - Мастер,
сделавший могильную плиту, хотел сообщить потомству, что
высокородный Петр Берковец из Вотице Веленовой был злодейски
умерщвлен. Вот что!
- А убийца - его тесть, тот самый Ешек Скалицкий! -
провозгласил Мейзлик по внезапному историческому наитию.
- Чушь! - пренебрежительно отмахнулся Дивишек. - Если
бы высокородный Ешек убил высокородного Берковца, его
милость король предал бы убийцу уголовному суду. Но
слушайте дальше, сударь. Рядом с этой надгробной плитой
лежит другая, под ней покоится Henricus Berkovec de Wotice
Welenowa, то есть брат высокородного Петра. И на этой плите
высечена та же дата: тысяча четыреста шестьдесят пятый год,
только без всякой криптограммы. Рыцарь Индржих (6)
изображен на ней с мечом в руке. Мастер, видимо, хотел дать
понять, что покойный пал в честном бою. А теперь объясните
мне, пожалуйста, какова связь между этими двумя смертями.
- Может быть, тот факт, что Индржих умер в том же году, -
просто чистая случайность? - неуверенно предположил
Мейзлик.
- Случайность! - рассердился архивариус. - Сударь, мы,
историки, не признаем никаких случайностей. Куда бы мы
докатились, если бы допустили случайности! Не- ет, тут
должна быть причинная связь! Но я еще не изложил вам все
факты! Через год, в тысяча четыреста шестьдесят шестом
году, почил в бозе высокородный Ешек из Скалице, и -
обратите внимание! - его вотчины Скалице и Градек перешли
по наследству к его двоюродному брату, уже известному нам
дворянину Яну Боршовскому из Черчан. Вы понимаете, что это
означает? Это означает, что дочери покойного, Катержины,
которую, как известно каждому младенцу, в тысяча четыреста
шестьдесят четвертом году взял себе в жены высокородный Петр
Берковец, тоже уже не было в живых. По могильной плиты с
именем высокородной Катержины нигде нет! Разрешите спросить
вас, разве тот факт, что после смерти высокородного Петра мы
не находим никаких следов и его супруги, это тоже
случайность? Что? И это вы называете случайностью? Почему
же нет могильной плиты? Случайно? Или дело тут именно в
тех самых недостойных деяниях, из-за которых его милость
король препоручил высокородного Ешека правосудию божьему?
- Вполне возможно, - уже не без интереса отозвался
криминалист.
- Не возможно, а несомненно! - непререкаемо изрек
Дивишек - А теперь все дело в том, кто же кого убил и как
связаны между собой все эти факты. Смерть рыцаря Ешека нас
не интересует, поскольку он пережил эти недостойные деяния.
Иначе король Иржи не велел бы ему каяться. Нам надо
выяснить, кто убил высокородного Петра, как погиб рыцарь
Индржих, куда девалась высокородная Катержина и какое
отношение имеет ко всему этому высокородный Ешек из Скалице.
- Погодите, - сказал Мейзлик. - Давайте-ка запишем всех
участников:
1. Петр Берковец - убит.
2. Индржих Берковец - пал с оружием в руках, не так ли?
3. Катержина - бесследно исчезла.
4. Ешек из Скалице - препоручен правосудию божьему.
Так?
- Так, - помаргивая, сказал архивариус - Только надо бы
говорить "высокородный Петр Берковец", "высокородный Ешек" и
так далее. Итак...
- Мы исключаем возможность, что Ешек убил своего зятя
Петра Берковца, потому что в этом случае он угодил бы под
суд присяжных...
- Предстал бы перед королевским судом, - по правил
архивариус. - В остальном вы правы.
- Погодите, тогда, стало быть, остается только брат Петра
- Индржих. Вернее всего это он убил своего братца...
- Исключено! - проворчал архивариус. - Убей он брата,
его не похоронили бы в церкви, да еще рядом с убитым.
- Ага, значит, Индржих только подстроил убийство Петра, а
сам пал в какой-то схватке. Так?
- А почему же тогда рыцарь Ешек попал в опалу за свою
вспыльчивость? - возразил архивариус, беспокойно ерзая на
стуле. - И куда делась Катержина?
- М-да, в самом деле, - буркнул Мейзлик. - Слушайте-ка,
а ведь это сложный случай. Ну, а допустим так Петр застиг
Катержину in flagrant! (7) с Индржихом и убил ее на месте.
Об этом узнает отец и в приступе гнева убивает своего
зятя...
- Тоже не выходит, - возразил Дивишек. - Если бы рыцарь
Петр убил Катержину за супружескую измену, ее отец одобрил
бы такую расправу. В те времена на этот счет было строго!
- Погодите-ка, - размышлял Мейзлик. - А может быть, он
убил ее просто так, в ссоре...
Архивариус покачал головой.
- Тогда она была бы похоронена честь честью; под
могильной плитой. Нет, и это не выходит. Я, сударь, уже
год ломаю голову над этим случаем, и ни в какую!
- Гм... - Мейзлик в раздумье разглядывал "список
участников". - Экая чертовщина! А может быть, тут не
хватает еще пятого участника дела?
- Зачем же пятый - укоризненно заметил Дивишек. - Вы и с
четырьмя-то не можете разобраться...
- Ну, стало быть, один из двух - убийца Берковца: или
его тесть, или его брат... Э-э, черт подери, - вдруг
спохватился Мейзлик, - а что, если это Катержина?
- Батюшки мои! - воскликнул подавленный архивариус. - Я
и думать об этом не хотел! Она - убийца, о господи! Ну и
что же с ней потом случилось?
У Мейзлика даже уши покраснели от напряженной работы
мысли.
- Минуточку! - воскликнул он, вскочил со стула и
взволнованно зашагал по комнате. - Ага, ага, уже начинаю
понимать! Черт подери, вот так случай! Да, все
согласуется... Ешек здесь главная фигура!.. Ага, круг
замкнулся. Вот почему король Иржи... теперь мне все
понятно! Слушайте-ка, он был голова, этот король!
- О да, - благоговейно подтвердил Дивишек. - Он,
голубчик мой, был мудрым правителем.
- Так вот, слушайте, - начал Мейзлик, усаживаясь
прямехонько на свою чернильницу. - Наиболее вероятная
гипотеза следующая, я за нее голову даю на отсечение!
Прежде всего надо сказать, что гипотеза, признаваемая
приемлемой, должна включать в себя все имеющиеся факты. Ни
одно самое мелкое обстоятельство не должно ей противоречить.
Во-вторых, все эти факты должны найти свое место в едином и
связном ходе событий. Чем он проще, компактнее и
закономернее, тем больше вероятия, что дело было именно так,
а не иначе. Это мы называем реконструкцией обстановки.
Гипотезу, которая согласует все установленные факты в
наиболее связном и правдоподобном ходе событий, мы принимаем
как несомненную, понятно? - И Мейзлик строго взглянул на
архивариуса. - Такова наша криминалистическая метода!
- Да, - послушно отозвался тот.
- Итак, факты, из которых нам нужно исходить, следующие.
Перечислим их в последовательном порядке.
1. Петр Берковец взял себе в жены Катержину.
2. Он был убит.
3. Катержина исчезла, и могила ее не найдена.
4. Индржих погиб в какой-то вооруженной схватке,
5. Ешек Скалицкий за свою вспыльчивость попал в опалу.
6. Но король не предал его суду, следовательно, Ешек
Скалицкий в какой-то мере был прав. Таковы все наличные
факты, не так ли? Теперь далее. Из сопоставления этих
фактов следует, что Петра не убивали ни Индржих, ни Ешек.
Кто же еще мог быть убийцей? Очевидно, Катержина. Это
предположение подтверждается и тем, что могила Катержины не
обнаружена. Вероятно, ее похоронили где-нибудь, как собаку.
Но почему же ее не предали обычному суду? Видимо, потому,
что какой-то вспыльчивый мститель убил ее на месте. Был это
Индржих? Ясно, что нет. Если бы Индржих покарал Катержину
смертью, старый Ешек, надо полагать, согласился бы с этим.
С какой же стати король потом наказывал бы его за
вспыльчивость? Таким образом, получается, что Катержину
убил ее собственный отец в припадке гнева. Остается вопрос,
кто же убил Индржиха в бою? Кто это сделал, а?
- Не знаю, - вздохнул подавленный архивариус.
- Ну, конечно, Ешек! - воскликнул криминалист. - Ведь
больше некому. Итак, весь казус округлился, понятно? Вот,
слушайте: Катержина, жена Петра Берковца... гм...
воспылала, как говорится, греховной страстью к его младшему
брату Индржиху...
- А это подтверждено документально? - осведомился
Дивишек с живейшим интересом.
- Это вытекает из логики событий, - уверенно ответил д-р
Мейзлик. - Я вам скажу так: причиной всегда бывают деньги
или женщина, уж мы-то знаем! Насколько Индржих отвечал ей
взаимностью, неизвестно. Но во всяком случае это и есть
причина, побудившая Катержину отправить своего мужа на тот
свет. Говорю вам прямо, - громогласно резюмировал Мейзлик,
- это сделала она!
- Я так и думал! - пригорюнился архивариус.
- Но тут на сцене появляется ее отец, Ешек Скалицкий, в
роли семейной Немезиды. Он убивает дочь, чтобы не отдавать
ее в руки палача. Потом он вызывает на поединок Индржиха,
ибо сей несчастный молодой человек в какой-то мере повинен в
преступлении единственной дочери Ешека и в ее гибели.
Индржих погибает в этом поединке... Возможен, разумеется, и
другой вариант: Индржих своим телом закрывает Катержину от
разъяренного отца и в схватке с ним получает смертельный
удар. Но первая версия лучше. Вот они, эти недостойные
деяния! И король Иржи, понимая, сколь мало суд человеческий
призван судить такой дикий, но справедливый поступок, мудро
передает этого страшного отца, этого необузданного мстителя,
правосудию божьему. Хороший суд присяжных поступил бы
также... Через год старый Ешек умирает от горя и
одиночества... скорее всего в результате инфаркта.
- Аминь! - сказал Дивишек, благоговейно складывая руки.
- Так оно и было. Король Иржи не мог поступить иначе,
насколько я его знаю. Слушайте, а ведь этот Ешек -
замечательная, на редкость цельная натура, а? Теперь весь
случай совершенно ясен. Я прямо-таки все вижу воочию. И
как логично! - в восторге воскликнул архивариус. - Сударь,
вы оказали исторической науке ценнейшую услугу. Эта драма
бросает яркий свет на тогдашние нравы... и вообще... -
Исполненный признательности, Дивишек, махнул рукой. - Когда
выйдут мои "Очерки правления короля Иржи Подебрада", я
разрешу себе послать вам экземпляр, сударь. Вот увидите,
какое научное истолкование я дам этому прискорбному случаю.
Через некоторое время криминалист Мейзлик действительно
получил толстенный том "Очерков правления короля Иржи
Подебрада" с теплым авторским посвящением. Мейзлик прочитал
том от корки до корки, ибо - скажем откровенно - был очень
горд тем, что сделал вклад в историческую науку. Но во всей
книге он не обнаружил ни строчки о драме в Вотице. Только
на странице 471, в библиографическом указателе, Мейзлик
прочитал следующее:
Шебек Ярослав, "Извлечения из документов XIV и XV
столетия", стр. 213, письмо дворянина Ладислава Пхача из
Олешпы дворянину Яну Боршовскому из Черчан. Особого
внимания заслуживает интересное, научно еще не истолкованное
упоминание о Ешеке Скалицком из Скалице.
¶1928§
----------------------------------------------------------
1) - Иржи из Подебрад (1420-1471) - правитель (с 1452
г.), затем король Чехии (1458-1471). Опираясь на
мелкое и среднее дворянство, проводил политику
централизации, что способствовало упрочению
внешнеполитического положения Чехии, развитию
городов и торговли.
2) - Доктор Кноблох (р. в 1898 г) - пражский
врач-психиатор.
3) - Пекарж Иозеф (1870-1936) - чешский буржуазный
историк, проводивший реакционные взгляды на
важнейшие периоды чешской истории.
4) - Новотный Вацлав (1869-1932) - профессор чешской
истории в Карловом университете в Праге, автор
ряда трудов по истории гуситской эпохи.
5) - Король Владислав. - Видимо, речь идет о короле
Владиславе Птробеке (1440- 1457), предшественнике
Иржи из Подебрад на королевском престоле Чехии
(1453- 1457). Был коронован в малолетнем возрасте.
В период его правления Чехия переживала феодальные
междоусобицы.
6) - Чешское имя Индржих соответствует немецкому Генрих.
(Прим. ред.)
7) - на месте преступления (лат.)
¶Карел Чапек. Собачья сказка§
Перевод Д. Горбова
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Пока телега моего дедушки, мельника, развозила хлеб по
деревням, возвращаясь обратно на мельницу с отборным зерном,
Воржишека знал и встречный и Поперечный... Воржишек, -
сказал бы вам каждый, - это собачка, что сидит на козлах
возле старого Шулитки и смотрит так, будто это она лошадьми
правит. А ежели воз помаленьку в гору подымается, так она
давай лаять, и, глядишь, колеса завертелись быстрей, Шулитка
защелкал кнутом, Ферда и Жанка - лошадки дедушки нашего -
влегли в хомуты, и весь возик весело покатил до самой
деревни, распространяя вокруг благовоние хлеба-дара божия.
Так разъезжал, милые детки, покойник Воржишек по всему
приходу.
Ну, в то время не было еще автомобилей этих шальных;
тогда ездили полегоньку, чинно и чтоб слышно было. Ни
одному шоферу так не щелкнуть кнутом, как покойный Шулитка
щелкал - царство ему небесное, и языком на коней не
причмокнуть, как он умел это делать. И ни с одним шофером
не сидит рядом умный Воржишек, не правит, не лает, не
наводит страху - ну ровно ничего. Автомобиль пролетел,
навонял - и поминай как звали: только пыль столбом! Ну, а
Воржишек ездил малость посолидней. За полчаса люди
прислушиваться, принюхиваться начинали "Ага!" - говорили.
Знали, что хлеб к ним едет, и на порог встречать выходили.
Дескать, с добрым утром! И глядишь, вот уже подкатывает
дедушкина телега к деревне, Шулитка прищелкивает языком,
Воржишек лает на козлах, да вдруг - гоп! - как прыгнет
Жанке на спину (и то сказать: спина была - будь здоров:
широкая, как стол, за который четверо усядутся) и давай на
ней плясать, - от хомута до хвоста, от хвоста до хомута так
и бегает да пасть дерет от радости: "Гав, гав, черт меня
побери! Ребята, ведь это мы приехали, я с Жанкой и с
Фердой! Ура!" А ребята глаза таращат. Каждый день хлеб
привозят и всегда такое ликование - помилуй бог! Будто сам
император приехал!.. Да, говорю вам: так важно давно уж
никто не ездит, как в Воржишеково время ездили.
А лаять Воржишек умел: будто из пистолета стрелял.
Трах! - направо, так что гуси от страху бегут, бегут со
всех ног, пока не остановятся в Полице на рынке, сами не
понимая, как они там очутились. Трах! - налево, так что
голуби со всей деревни взовьются, закружат и полетят
куда-нибудь к Жалтману, а то и на прусскую сторону. Вот до
чего громко умел лаять Воржишек, эта жалкая собачонка. И
хвост у него чуть прочь не улетал, так он махал им от
радости, что ловко напроказил. Да и было чем гордиться:
такого громкого голоса ни у одного генерала и даже депутата
нет.
А было время, когда Воржишек совсем лаять не умел, хоть
был уже большим щенком и зубы имел такие, что дедушкины
воскресные сапоги изгрыз. Надо вам рассказать, как дедушка
к Воржишеку или, лучше сказать, Воржишек к дедушке попал.
Идет раз дедушка поздно из трактира домой; кругом темно, и
он, оттого что навеселе, а может, чтоб нечистую силу
отогнать, дорогой пел. Вдруг потерял он впотьмах верную
ноту, и пришлось ему остановиться, поискать. Принялся
искать - слышит кто-то плачет, повизгивает, скулит на земле,
у самых его ног. Перекрестился дедушка и давай рукой по
земле шарить: что такое? Нащупал косматый теплый комочек,
мягкий как бархат, - в ладони у него поместился. Только он
взял его в руки, плач перестал, а комочек к пальцу
дедушкиному присосался, будто тот медом намазан.
"Надо рассмотреть получше." - подумал дедушка и взял его
к себе домой, на мельницу. Бабушка, бедная, ждала дедушку,
чтобы "доброй ночи" ему пожелать; но не успела она рот
раскрыть, как дедушка, плут эдакий, говорит ей:
- Погляди, Элена, что я тебе принес.
Бабушка посветила: глядь, а это щеночек; господи,
сосунок еще, слепой, желтенький, как молодой орешек!
- Ишь ты, - удивился дедушка. - Чей же это ты, песик?
Песик, понятное дело, ничего не ответил: знай дрожит,
горький, на столе, хвостиком крысиным трясет да повизгивает
жалобно. Вдруг, откуда ни возьмись, - под ним лужица; и
растет, растет, - такой конфуз!
- Эх, Карел, Карел, - покачала головой бабушка с
укоризной, - ну где твоя голова? Ведь щеночек без матери
помрет.
Испугался дед.
- Скорей, - говорит, - Элена, согрей молочка и дай булку.
Бабушка все приготовила, а дедушка намочил хлебный мякиш
в молоке, завязал эту тюрю в уголок носового платка и
получилась у него славная соска, из которой щенок до того
насосался, что животик у него как барабан стал.
- Карел, Карел, - опять покачала головой бабушка, - ну
где твоя голова? А кто же будет щеночка согревать, чтобы он
от холода не помер?
Что же дед? Ни слова ни говоря, взял щеночка и прямо с
ним на конюшню. А там, сударик, тепло: Ферда с Жанкой
здорово надышали! Они спали уж, но слышат - хозяин пришел,
голову подняли, глядят на него умными, ласковыми глазами.
- Жанка, Ферда, - сказал дедушка, - вы ведь Воржишека
обижать не станете? Я вам его поручаю.
И положил щеночка на солому перед ними. Жанка это
странное созданьице обнюхала, - пахнет приятно, хозяйскими
руками. Шепнула Ферде:
- Свой!
Так и вышло.
Вырос Воржишек на конюшне, соской из носового платка
вскормленный, открылись у него глаза, научился он пить из
блюдца. Тепло ему было, как под боком у матери, и скоро
стал он настоящим шариком, превратился в глупого маленького
шалуна, который не знает, где у него зад, и садится на
собственную голову, удивляясь, что неловко; не знает, что
делать со своим хвостом, и, умея считать только до двух,
заплетается всеми четырьмя лапами; и в конце концов
удивившись самому себе, высовывает хорошенький розовый
язычок, похожий на ломтик ветчины. Да ведь все щенята такие
- как дети. Многое могли бы рассказать по этому поводу
Жанка и Ферда: какое это мученье для старой лошади все
время следить за тем, как бы не наступить на несмышленыша;
потому что, знаете ли, копыто - это не ночная туфля и
ставить его надо потихоньку-полегоньку, а то как бы не
запищало на полу, не вскрикнуло жалобно. "Просто беда с
ребятишками", - сказали бы вам Жанка с Фердой.
И вот стал Воржишек настоящей собакой, веселой и
зубастой, как все они. Одного только ему против других
собак не хватало: никто не слышал, чтобы он лаял и рычал.
Все визжит да скулит, а лая не слыхать. "Что это не лает
Воржишек наш?" - думает бабушка. Думала-думала, три дня
сама не своя ходила, - на четвертый говорит дедушке:
- Отчего это Воржишек никогда не лает? Задумался
дедушка, - три дня ходит, голову ломает. На четвертый день
Шулитке- кучеру сказал:
- Что это Воржишек наш никогда не лает?
Шулитке крепко слова эти в голову запали. Пошел он в
трактир, - думал там три дня и три ночи. На четвертый день
спать ему захотелось, все мысли смешались: позвал он
трактирщика, вынул из кармана крейцеры свои, расплачиваться
хочет. Считает, считает, да видно сам черт в это дело
замешался: никак сосчитать не может.
- Что это, Шулитка? - трактирщик говорит. - Или мама
тебя считать не научила?
Тут Шулитка хлоп себя по лбу. И про расплату забыл, - к
дедушке побежал.
- Хозяин! - с порога кричит. - Додумался я: оттого
Воржишек не лает, что мама не научила!
- И то правда, - ответил дедушка. - Мамы Воржишек
никогда не видал, Ферда с Жанкой лаю не могли его научить,
собаки по соседству ни одной нету, - ну он и не знает, как
лаять надо. Знаешь, Шулитка. придется тебе обучить его
этому делу.
Пошел Шулитка на конюшню, стал учить Воржишека лаять.
- Гав, гав! - стал ему объяснять. - Следи внимательно,
как это делается. Сперва рррр - в горле, а потом сразу -
гав, гав - из пасти. Рррр, ррр, гав, гав, гав!
Насторожил уши Воржишек: эта музыка по вкусу ему
пришлась, хоть он и не знал, отчего. И вдруг от радости сам
залаял. Чудноватый лай получился, с подвизгом - будто ножом
по тарелке. Но лиха беда - начало. Ведь вы тоже раньше не
знали азбуки. Послушали Ферда с Жанкой, как старый Шулитка
лает, пожали плечами и навсегда потеряли к нему уважение.
Но у Воржишека к лаю был огромный талант, ученье быстро
пошло на лад, и когда он первый раз поехал на возу, сразу
началось: трах - направо, трах - налево, - как пистолетные
выстрелы. С утра до ночи все лаял, без передышки, никак
налаяться не мог; рад был без памяти, что как следует
научился.
Но у Воржишека не только забот было, что в кучерской
должности с Шулиткой ездить. Он каждый вечер обходил
мельницу и двор, проверял, все ли на месте, кидался на кур,
чтоб не кудахтали, как торговки на базаре, потом становился
перед дедушкой и пристально глядел на него, виляя хвостом,
как будто говоря: "Иди спать. Карел, я послежу за
порядком". Тут дедушка хвалил его и шел спать. А днем
дедушка часто ходил по деревням, по местечкам, закупая зерно
и кое-какой другой товар: семена клевера, чечевицу, мак.
Воржишек всегда бегал с ним и на обратном пути, ночью,
ничего не боясь, вел дедушку прямо домой, не давая ему
заблудиться.
Купил раз дедушка где-то семена, - ну да, тут вот, в
Зличке; купил и завернул в трактир. Воржишек остался за
дверями ждать. И ударил ему в нос приятный запах из кухни,
- ну такой аппетитный, нельзя не заглянуть. А там,
подумайте только, семья трактирщика ливерные колбаски ела.
Сел Воржишек и стал ждать, не упадет ли под стол какой
лакомый кусочек. А пока он ждал, остановил перед трактиром
свой воз дедушкин сосед, - как бишь его? Ну, скажем, Юдал.
Увидел Юдал дедушку в трактире, слово за слово, - и вот уже
оба соседа каждый на свой воз полезли, - вместе домой ехать.
Тронулись, - и совсем забыл дедушка о Воржишеке, который в
это время на кухне перед колбасками на задних лапках стоял.
Наевшись, встали домочадцы трактирщика из-за стола, а
кожу с колбас кошке на печь кинули. Воржншек облизнулся и
тут вспомнил, где с дедушкой расстался. Стал бегать, нюхать
по всему трактиру - дедушки как не бывало.
- Воржишек, - сказал ему трактирщик, - твой хозяин вон
где.
И показал рукой.
Воржишек сразу понял и домой побежал. Сперва по
большаку, а потом думает: "Что ж, я дурак? Через холмы,
напрямик, скорее!" И пустился по холму да лесом. Дело был
вечером, а там уж и ночь наступила; но Воржишек ничего как
есть не боялся. "У меня, думает, никто ничего не украдет".
Только голоден был, как собака.
Наступила ночь, взошла полная луна. И там, где деревья
расступались - у просеки или на вырубке, - луна стояла над
верхушками такая красивая, такая серебряная, что у Воржишека
сердце забилось от восторга. Лес шумел тихо-тихо, будто на
арфе играл. Воржишек бежал теперь по лесу, как по
черному-пречерному, коридору. Но вдруг впереди заблистал
серебристый свет и арфы громче заиграли. У Воржишека вся
шерсть дыбом; прижался он к земле и стал смотреть,
оцепенелый. Перед ним - серебряная лужайка, и на ней пляшут
собаки-русалки. Красивые белые собаки, ну белые-пребелые, -
прямо прозрачные и такие легонькие, - капли росы с травы не
стряхнут. То, что собаки - русалки, Воржишек сразу понял,
потому что не было у них того интересного запашка, по
которому собака настоящую собаку сразу узнает. Лежит
Воржишек в мокрой траве, глаза вытаращил. Танцуют русалки,
друг за дружкой гоняются, друг с дружкой грызутся, а то
кружатся - свой собственный хвост ловят, но все так легко,
так воздушно, что стебелек под ними не согнется. Воржишек
смотрел внимательно: если какая начнет чесаться либо блоху
ловить, значит - не русалка, а просто собака белая. Нет, ни
одна ни разу не почесалась, ни одна блох не ловит. Как пить
дать, русалки... А взошла луна высоко, подняли русалки
головы и так слабо, приятно завыли, запели. Куда там
оркестру в Национальном театре! Воржишек заплакал от
избытка чувств и охотно присоединил бы свой голос к общему
хору, да побоялся все испортить.
Окончив пение, все легли вокруг одной величественной
собачьей матроны, - как видно, могучей вилы либо колдуньи
собачьей, седой, дряхлой.
- Расскажи нам что-нибудь, - стали просить ее русалки.
Старая собака-вила, подумав, начала так:
- Расскажу я вам, как собаки сотворили человека. В раю
все звери мирно и счастливо рождались, жили, умирали, и
только одни собаки чем дальше, тем были вс¬ печальней. И
спросил господь бог собак: "Почему вы печальны, когда все
звери радуются?" И ответила самая старая собака: "Видишь
ли, господи, остальные звери всем довольны, ничего им не
нужно; а у нас, собак, в голове - кусок разума, и мы чере
...Поділитися у соцмережах
