Жанр: Юмор
Рассказы
...мпион 1928 года по метанию диска.
2) - Гиршфельд Эмиль - немецкий спортсмен, чемпион мира
по метанию диска в 1928 году.
3) - Непомуцкий Ян (ум. в 1393 г) - чешский епископ,
противившийся указу короля Вацлава IV (1378-1419),
запрещавшего раздавать по усмотрению папы и епископов
церковные приходы и земли. За свое сопротивление был,
по приказанию короля, брошен в Влтаву. В 1729 году
по настоянию католического духовенства был причислен
к лику святых.
¶Карел Чапек. Человек и фотоаппарат§
Перевод Д. Горбова
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
¶I§
Кажется, большинство имеющих фотоаппарат получают его в
подарок - на рождество или именины. Фотографический аппарат
относится к предметам, о которых нормальный человек мечтает
с детства, в то же время считая их излишними. Но к подаркам
у человека никогда нет правильного профессионального
подхода: подаренным фотоаппаратом владелец его стреляет
направо и налево, как буйный помешанный, которому попал в
руки браунинг, - сам изумляясь, что иногда получается
снимок. При этом он никогда не пытается постичь великие
тайны - например, что же, собственно, делается там внутри:
он явно избегает касаться таких технических подробностей,
как шторка, резкость или, скажем, экспозиция. У него к
аппарату отношение отчасти суеверное: бог пошлет - выйдет;
не пошлет - не выйдет. Говорю вам: с дареным фотоаппаратом
профессионально работать невозможно.
Если вы хотите заниматься фотографией профессионально, то
купите себе аппарат сами. Но предварительно надо примерно в
течение года объявлять при встрече всем знакомым, что вы
собираетесь приобрести фотоаппарат.
- Покупайте Альфу, - авторитетно посоветует один. - У
меня Альфочка. Снимает изумительно.
- Я бы Альфу даром не взял, - с возмущением заявит
другой. - Если хотите иметь хороший аппарат, покупайте
только Дюрреншмидта. У меня Дюрреншмидт. Вот это снимки!
- С Дюрреншмидтом пропадете, - предупреждает третий. -
Купите себе лучше зеркальную камеру. Зеркалка надежней
всех.
- Зачем зеркалка? - возражает четвертый. - Я двадцать
лет старой Коппелкой снимаю - таких снимков больше нигде не
найдешь.
- Да ну ее! - протестует пятый. - Что можно сделать с
этим старым ящиком. Покупайте только Элку. У меня Элочка,
и я вам говорю...
- Не слушайте никого, - ворчит шестой. - Ни один аппарат
не даст вам таких снимков, как Арцо. У меня по крайней мере
Арцо.
И так далее. Вооружившись этими сведениями {весьма
противоречивыми, как полагается настоящим профессиональным
сведениям), вы входите в магазин фотографических аппаратов и
пробуете произвести внушительное впечатление на продавца,
произнеся несколько ученых слов, вроде "линзы", "матового
стекла" или "бленды". Но продавец не поддается: он
обрушивает на вас всякие "светосилы", "фокусные расстояния",
"шейнеры", "компуры", "преломления света", "углы
изображения" и другие магические слова, с их помощью ясно
доказывая вам, что вы обязательно должны купить аппарат
Нидермейера и никакой другой. С этого момента вы говорите
при встрече всем своим знакомым:
- Покупайте Нидермейера. Я с другим аппаратом и возиться
нипочем бы не стал. Вы не представляете себе, какая у
Нидермейера изумительная глубина резкости!
Но путь к созданию фотоснимков долог. Прежде всего вам,
может быть, и удастся открыть аппарат, но закрыть вы его все
равно не закроете: где-то что-то держит; видимо, в
конструкции какая-то ошибка. Вы бежите с ним к продавцу:
дескать, аппарат не закрывается.
- Да как же ему закрыться, - ворчит продавец, - когда вы
не утопили объектив.
На другой день вы опять у того же продавца: в общем,
этот объектив не завинчивается.
- Да как же он может завинчиваться, - говорит продавец, -
когда вы не отвели защелку.
Так вы узнаете, что самое сложное в искусстве
фотографирования - открывать и закрывать фотоаппарат. Точно
так же штатив, прежде чем привыкнет к вам, устроит целый ряд
подвохов: например, как ни удивительно, одна нога у него
окажется длинней других; либо он подставит вам ножку; либо
окажет энергичное сопротивление вашим попыткам сложить его.
Установка и складывание штатива - тоже один из самых трудных
элементов искусства фотографирования.
Если вам удалось овладеть этими техническими хитростями,
можете приступать к самому фотографированию. Вы
устанавливаете штатив, открываете аппарат и начинаете
показывать всем любителям, как надо это делать.
¶II§
Первый снимок - один из самых напряженных моментов в
жизни человека. Прежде всего вы уверены, что доставите
своим родственникам огромное удовольствие, снимая их; и вы
предлагаете им это, как доказательство своего доброго
отношения.
- Обязательно сегодня? - спрашивает родственник без
всякого энтузиазма.
Такая неблагодарность вызывает досаду, но вы, подавив это
чувство, объясняете, что сейчас как раз подходящее освещение
и что это займет только одну минутку.
- Ну, тогда поскорей, - недовольно отвечает родственник и
садится куда-то в тень, тогда как вы заранее очень удобно
приладили фотоаппарат в другом месте.
И вам приходится долго упрашивать родственника, прежде
чем он согласится пересесть ближе.
Но вот, наконец, он сидит, хмурый, сердитый. Скорей за
дело! Прежде всего определить экспонометром
продолжительность выдержки. Ага, диафрагма 6, при выдержке
1/25. Для верности - еще раз. Господи, теперь при той же
выдержке получается диафрагма 18.
- Ну как? Готово? - ворчит родственник.
- Сейчас, сейчас.
А теперь выходит - диафрагма 9 при выдержке 1/5. Ах, это
из-за той тучки. Теперь скорей! Сперва навести на резкость
по матовому стеклу. Нет, сперва открыть объектив, потом
навести на резкость. Нет, сперва отвести защелку на
объективе. А теперь наводить. Так. Вот на матовом стекле
появилось изображение.
- Отлично, - с облегчением вздыхает фотолюбитель.
- Есть? - радостно произносит родственник, встает и
хочет идти.
Вы вынуждены, преодолевая бурный протест, снова усадить
его на место и еще раз навести на резкость.
- Сейчас! - восклицает любитель, устанавливает диафрагму
на 9, выдержку на 1/25 (господи, надо было на одну пятую,
кажется! Ну уж ладно), нажимает спуск и...
- Слава богу, - произносит родственник, вскакивая.
- Погоди, погоди! - кричит любитель. - Я забыл завести
затвор!
Опять наводка. Диафрагма, выдержка в порядке (если не
считать того, что как раз в этот момент появилось солнце; да
уж ладно!).
Только не забыть завести затвор!
С бьющимся сердцем нажимаем спуск. Чик - готово!
Великий миг создания первого снимка прожит. Любитель
отирает пот со лба: "Уф!"
- Долгонько, - ядовито бормочет родственник, удаляясь.
Но вы прощаете его грубость. Пускай идет себе,
противный! Вот увидит свой снимок...
Вдруг любитель бледнеет, увидев, что оставил кассету в
кармане и фотографировал просто на матовое стекло.
"Спасибо, хоть пластинки ни одной не испортил", -
радуется любитель спустя некоторое время и начинает искать
себе новую, более терпеливую жертву.
Теперь уж все пойдет как по маслу: усадить, навести, не
забыть завести затвор, вытащить матовое стекло, вставить
кассету, нажать спуск, чик! - и готово. Ха-ха, сущие
пустяки! Теперь только удалить бумагу с фильмпака - вот он,
снимок!.. "Черт побери, - вдруг вспоминает любитель, - я же
забыл выдуть задвижку кассеты!"
Теперь пойдет веселей. Сперва расставить штатив, потом
навинтить на него аппарат... Нет, сперва навинтить, потом
расставить. Открыть аппарат. (Да что с ним такое, с
проклятым? Не хочет открываться! Только не нервничать!
Открывать понемногу и... Ах ты черт! Где-то держит! Чтоб
ему пусто было...)
Ну теперь уж пойдет. Открыть аппарат - ура! Вставить
матовое стекло, открыть объектив, навести, установить
диафрагму и выдержку, завести затвор, вынуть матовое стекло,
вставить кассету, поднять задвижку, нажать спуск, чик - все!
Да, но мы, кажется, забыли вытащить бумажную упаковку?
Одиннадцать кадров из первой дюжины отснято. Все члены
семьи, включая собаку и кошку, отбыли свою повинность перед
аппаратом. Теперь еще двенадцатая и, милые вы мои, отдаю
проявить и отпечатать всю дюжину!
- Страшно хочется знать, - бормочет себе под нос
любитель, - как-то мои снимки вышли.
И вот - можете себе представить! - в этот момент во всей
вселенной не находится двенадцатого объекта, который
согласился бы фотографироваться. Ни гость не зайдет, ни
нищий не позвонит; собака не выходит из конуры, кошка - в
бегах. Любитель шарит взглядом вокруг, ища, во что бы
прицелиться. Вон то дерево? Гм, оно совсем голое. Общий
вид из окна? Ерунда. Тогда, может быть, внутренность своей
комнаты?
Брр!.. Господи, хоть бы что-нибудь подходящее! Только
бы закончить дюжину и отдать проявить. И уже завтра
смотреть на первые свои снимки. Ах, только завтра!.. Да,
но где же взять двенадцатый?
Наконец двенадцатый тоже сделан, и любитель мчится в
мастерскую при магазине проявлять свои первые достижения.
Первая дюжина. Постойте, кто же у нас там? Любитель
перебирает в памяти все сделанные им снимки и обнаруживает,
что у него на двенадцати кадрах тринадцать снимков!
На другой день он бежит смотреть на них, проявленные и
отпечатанные.
- Ну, как вышло? - кричит он уже с порога.
- Прекрасно, - отвечает продавец, озаряясь
покровительственно-ободряющей улыбкой. - Почти все удачно;
только восемь или девять чуть-чуть не того, туманно.
Счастливый создатель снимков перебирает их один за другим
дрожащими руками.
- А... на этом вот ничего не видно!
- Пустяки. Вы забыли поднять задвижку, - говорит
продавец.
- Ага. А этот... этот удачный, только... только
чуть-чуть перекошен.
- Немножко на резкость не навели, - успокаивает продавец.
- Ага... А у этого верхняя половина черная. Отчего это?
- Плохо подняли задвижку.
- А вот совсем черный!
- Это ничего. Видимо, оставили открытым объектив.
- Ага. А это что такое, скажите, пожалуйста?
- Это? Это вы на одну пленку два снимка сделали.
- Ага. А почему вот здесь Иозеф Мах (1) так страшно
оскалился?
- Это улыбка, - отвечает продавец тоном знатока. - Но
для первых снимков, сударь, изумительно удачно!
¶III§
Один из неисследованных законов оптики гласит, что обычно
первые снимки выходят изумительно, но затем дело идет все
хуже и хуже. Чем ты становишься опытней и твоя работа
профессиональней, тем более хитрые ловушки расставляют тебе
наводка на резкость и выдержка, смещение перспективы, фон,
блеск очков и прочие оптические явления. Имейте в виду:
фотография - настоящий спорт; с нею связаны, во-первых,
известное честолюбие и, во-вторых, отчаянный азарт.
Это-спорт такой же волнующий, как охота на тигров или
лотерея: то промах, то небывалое везенье, то несчастные
дни, то целые фильмпаки, осененные благодатью; никогда не
знаешь заранее, что будет. Я сильно подозреваю, что тут все
дело в каком-то колдовстве или чуде, которое не зависит от
нас и совершенно не в нашей власти.
Может быть, оттого, что удачный снимок представляет собой
нечто дарованное свыше, нечто сверхъестественное, автор его
вправе без всякого стеснения им хвастаться. Я, например,
никогда не бегаю и не кричу о том, какую изумительную книгу
я написал или как мне удалась какая-нибудь статья; но в то
же время без малейших колебаний вытаскиваю из кармана
сделанную мной фотографию и громко требую от каждого, чтоб
он подтвердил, что она у меня замечательно удачна и что он в
жизни не видел такого снимка.
Тут исчезает всякая скромность и благородная сдержанность
самооценки: тут, милый, хвали, хвали меня, восхищайся моим
талантом! Гордость фотографа по поводу удачного снимка -
чувство довольно сложное: человек с фотоаппаратом, с одной
стороны, хвастает своим искусством и личным своим
достижением, а с другой - добивается похвал своему
фотоаппарату и выслушивает их с довольной физиономией, как
будто фотоаппарат - составная часть его личного достоинства,
чем доказывает, что авторское тщеславие - составная часть
тщеславия собственника.
Но бойтесь другой гордости, которая человеку с
фотоаппаратом не к лицу: гордости художника. Хороший
фотолюбитель - собиратель явлений действительности;
подлинная прелесть его снимков заключается в неисчерпаемой
красоте реальных предметов, воспроизведенных светом. Или
очарование личного контакта. Портреты милых нам людей.
Интимность воспоминаний. Все это - гораздо более ценно, чем
фабрикация картинок, похожих на нарисованные, имитирование
литографии или офорта, - погоня за настроением, светотенью и
прочими живописными трюками.
Если вы не дорожите и не способны любоваться простой,
голой действительностью, лучше не устремляйте на нее своего
объектива, которому самим господом богом положено правильно
и отчетливо ее отражать (при условии, что вы не забыли
сделать надлежащую наводку на резкость).
Не менее своеобразно и отношение фотографируемого к
сделанному с него снимку. Самый безропотный чувствует себя
болезненно задетым, если лицо его вышло на фотографии
недостаточно выразительным или на нем застыла какая-то
глуповатая улыбка. И самый отъявленный скептик радуется,
видя, что лицо его приобрело на фотографии серьезное,
глубокомысленное выражение, отмечено печатью мужественной
красоты. Я думаю, дьявол - и тот очень огорчился бы, если
бы его фотокарточка выдала все его безобразие и ту низкую
роль, которую он играет во вселенной. Отсюда ясно следует,
что каждый человек относится к самому себе с нежностью и
даже с уважением; что он хочет быть красивым, ярким,
способным вызвать любовь с первого взгляда.
Есть люди, которых прямо терзает страх, что они никогда
не выйдут на фотографии так, как им хотелось бы. И вдруг
иной раз получилось, что лицо их глядит со снимка - милое,
живое, интересное. Они долго с удовлетворением созерцают
это свое лучшее я, - потом вдруг разражаются:
- Послушайте, да у вас просто чудесный аппарат!
¶1930§
-------------------------------------------------------
1) - Мах Иозеф (1883-1951) - чешский поэт, журналист и
переводчик.
¶Карел Чапек. Ясновидец§
Перевод Т. Аксель и О. Молочковского
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
- Меня не так легко провести, уверяю вас, господин
прокурор, - сказал Яновиц. - Недаром я еврей, а? Но то,
что делает этот человек, выше моего разумения. Тут не
только графология, тут бог весть что такое. Представьте
себе, дают ему образец почерка в незапечатанном конверте.
Он даже не поглядит, только сунет пальцы в конверт, пощупает
бумагу и при этом малость скривит рот, словно ему больно. И
тут же начинает описывать характер человека по почерку...
Да как описывать, - диву даешься! Все насквозь видит! Я
дал ему в конверте письмо старого Вейнберга, так он все
выложил и что у старика диабет и что он на краю банкротства.
Что вы на это скажете?
- Ничего, - сухо ответил прокурор. - Может, он знает
старого Вейнберга.
- Но ведь он даже не видел почерка, - живо возразил
Яновиц. - Он уверяет, что у каждого почерка свой флюид,
который вполне отчетливо ощутим. Это, говорит он, такое же
физическое явление, как радиоволны. Господин прокурор, тут
нет жульничества: этот самый князь Карадаг даже денег не
берет, он, говорят, из очень старинной бакинской семьи, мне
один русский рассказывал. Да что я буду вас убеждать,
приходите лучше сами поглядеть, сегодня вечером он будет у
нас. Обязательно приходите!
- Послушайте, господин Яновиц, - отвечал прокурор, - все
это очень мило, но иностранцам я верю мало, от силы
наполовину, особенно если источники их существования мне
неизвестны. Русским я верю еще меньше, а этим факирам, и
совсем мало. Если же он вдобавок князь, то я не верю ему ни
на грош. Где, вы говорите, он научился этому? Ага, в
Персии. Оставьте меня в покое, господин Яновиц. Восток -
это сплошное шарлатанство.
- Ну, что вы, господин прокурор, - возразил Яновиц. -
Этот молодой человек все объясняет с научной точки зрения.
Никакой магии или потусторонних сил. Говорю вам, чисто
научный метод.
- Тем более это шарлатанство, - изрек прокурор. -
Удивляюсь вам, господин Яновиц. Всю жизнь вы обходились без
"чисто научных методов", а теперь ухватились за них. Ведь
будь здесь что-нибудь серьезное, все это давно было бы
известно науке, как вы полагаете?
- М-да... - промычал Яновиц, слегка поколебленный. - Но
ведь я сам свидетель того, как он раскусил старого
Вейнберга. Это было просто гениально. Знаете что, господин
прокурор, приходите все-таки посмотреть. Если это
жульничество, вы сразу увидите, на то вы и специалист. Вас
ведь никто не проведет, а?
- Да, едва ли, - скромно отозвался прокурор. - Ладно, я
приду, господин Яновиц. Приду только затем, чтобы раскусить
этот ваш феномен. Просто позор, до чего у нас легковерны
люди. Но вы ему не говорите, кто я такой. Вот погодите, я
ему покажу один почерк, это будет необычный случай.
Ручаюсь, что я изобличу его в обмане.
Надобно вам сказать, что прокурору (или, точнее говоря,
старшему государственному прокурору доктору прав господину
Клапке) предстояло на ближайшей сессии суда присяжных
выступить обвинителем по делу Гуго Мюллера, обвиняемого в
убийстве с заранее обдуманным намерением. Фабрикант и богач
Гуго Мюллер был обвинен в том, что, застраховав на громадную
сумму жизнь своего младшего брата Отто, утопил его в
Доксанском пруду (1). Подозревали его и в том, что
несколько лет назад он отправил на тот свет свою любовницу,
но этого, разумеется, нельзя было доказать. В общем, это
был крупный процесс, и Клапке хотелось блеснуть на нем. Он
работал над делом Мюллера со всей свойственной ему энергией
и проницательностью, стяжавшими ему славу одного из самых
грозных прокуроров. Дело, однако, было не вполне ясное, и
прокурор отдал бы что угодно, хотя бы за одно бесспорное
доказательство. Но, для того чтобы отправить Мюллера на
виселицу, обвинителю приходилось больше полагаться на свое
красноречие, чем на материалы следствия. Да будет вам
известно, что добиться смертного приговора для убийцы - дело
чести прокурора.
В тот вечер Яновиц даже немножко волновался, представляя
ясновидца прокурору.
- Князь Карадаг, - сказал он тихим голосом. - Доктор
Клапка... Пожалуй, можно начинать, не так ли?
Прокурор испытующе взглянул на этот экзотический
экземпляр. Перед ним стоял худощавый молодой человек в
очках, лицом похожий на тибетского монаха. Пальцы у него
были тонкие, воровские. "Авантюрист!" - решил прокурор.
- Господин Карадаг, - тараторил Яновиц. - Пожалуйте
сюда, к столику. Бутылка минеральной воды там уже
приготовлена. Зажгите, пожалуйста, торшер, а люстру мы
погасим, чтобы она вам не мешала. Так. Прошу потише,
господа. Господин про... м- м, господин Клапка принес
некое письмо. Если господин Карадаг будет столь любезен,
что...
Прокурор откашлялся и сел так, чтобы получше видеть
ясновидца.
- Вот письмо, - сказал он и вынул из кармана
незапечатанный конверт. - Пожалуйста.
- Благодарю, - глухо сказал ясновидец, взял конверт и,
прикрыв глаза, повертел его в руках. Вдруг он вздрогнул и
покачал головой. - Странно! - пробормотал он и отпил воды,
потом сунул свои тонкие пальцы в конверт и замер. Его
смуглое лицо побледнело.
В комнате стояла такая тишина, что слышен был легкий хрип
Яновица, который страдал одышкой.
Тонкие губы Карадага дрожали и кривились, словно он
держал в руках раскаленное железо, на лбу выступил пот.
- Нестерпимо! - пробормотал он, вынул пальцы из
конверта, вытер их платком и с минуту водил ими по скатерти,
будто точил их, как ножи. Потом нервно отпил глоток воды и
осторожно взял конверт.
- В человеке, который это писал, - сухо начал он, - есть
большая внутренняя сила, но... - Карадаг, видимо, искал
слово, - такая, которая подстерегает... Это страшно! -
воскликнул он и выпустил конверт из рук. - Не хотел бы я,
чтобы этот человек был моим врагом.
- Почему? - не сдержался прокурор. - Он совершил
что-нибудь нехорошее?
- Не задавайте вопросов, - сказал ясновидец. - В каждом
вопросе кроется ответ. Я знаю лишь, что он способен на что
угодно... на великие и ужасные поступки. У него чудовищная
сила воли... и жажда успеха... богатства... Жизнь
ближнего для него не помеха. Нет, он незаурядный
преступник. Тигр ведь тоже не преступник. Тигр -
властелин. Этот человек не способен на подлости... но он
уверен, что распоряжается судьбами людей. Когда он выходит
на охоту, люди для него - добыча. Он убивает их.
- Он стоит по ту сторону добра и зла, - пробормотал
прокурор, явно соглашаясь с ясновидцем.
- Все это только слова, - ответил тот. - Никто не стоит
по ту сторону добра и зла. У этого человека свой строгий
моральный кодекс. Он никому ничего не должен, он не крадет
и не обманывает. Убить для него все равно, что дать шах и
мат на шахматной доске. Такова его игра, и он честно
соблюдает ее правила. - Ясновидец озабоченно наморщил лоб.
- Не знаю, что это значит, но я вижу большой пруд и на нем
моторную лодку.
- А дальше что? - затаив дыхание, воскликнул прокурор.
- Больше ничего не видно, все расплывается. Как-то
странно расплывается и становится туманным под натиском
жестокой и безжалостной воли человека, приготовившегося
схватить добычу. Но в ней нет охотничьей страсти, есть
только доводы рассудка. Абсолютная рассудочность в каждой
детали. Словно решается математическая задача или
техническая проблема. Этот человек никогда ни в чем не
раскаивается, он уверен в себе и не боится упреков
собственной совести. Мне кажется, что он на всех смотрит
свысока, он очень высокомерен и самолюбив Ему нравится, что
люди его боятся. - Ясновидец выпил еще глоток воды. - Но
вместе с тем он актер. По сути дела он честолюбец, который
любит позировать перед людьми. Ему хотелось бы поразить мир
своими деяниями... Хватит, я устал. Он мне антипатичен.
- Слушайте, Яновиц, - обратился к хозяину взволнованный
прокурор. - Ваш ясновидец в самом деле поразителен. Он
нарисовал точнейший портрет: сильный и безжалостный
человек, для которого люди только добыча; мастер в своей
игре; рассудочная натура, которая логически обосновывает
свои поступки и никогда не раскаивается; джентльмен и притом
позер. Господин Яновиц, этот Карадаг разгадал его
полностью!
- Вот видите, - обрадовался польщенный Яновиц. - Что я
вам говорил! Это было письмо от либерецкого Шлифена, а?
- Что вы! - воскликнул прокурор. - Господин Яновиц, это
письмо одного убийцы.
- Неужели! - изумился Яновиц. - А я-то думал, что оно
от текстильщика Шлифена. Он, знаете ли, великий разбойник,
этот Шлифен.
- Нет. Это было письмо Гуго Мюллера, этого братоубийцы.
Вы обратили внимание, что ясновидец упомянул о пруде и
моторной лодке. С этой лодки Мюллер бросил в воду своего
брата.
- Быть не может, - изумился Яновиц. - Вот видите,
господин прокурор, какой изумительный талант!
- Бесспорно, - согласился тот. - Как он анализировал
характер этого Мюллера и мотивы его поступков! Это просто
феноменально! Даже я не сделал бы этого с такой глубиной.
А ясновидец только пощупал письмо, и пожалуйста... Господин
Яновиц, здесь что-то есть. Видимо, человеческий почерк
действительно испускает некие флюиды или нечто подобное.
- Я же вам говорил! - торжествовал Яновиц. - А кстати,
господин прокурор, покажите мне почерк убийцы. Никогда в
жизни не видывал!
- Охотно, - сказал прокурор и вытащил из внутреннего
кармана тот самый конверт. - Кстати, письмо интересно само
по себе... - добавил он, извлекая листок из конверта, и
вдруг изменился в лице, - вернее... Собственно говоря,
господин Яновиц, это письмо-документ из судебного дела...
так что я не могу вам его показать. Прошу прощения...
Через несколько минут прокурор бежал домой, не замечая
даже, что идет дождь. "Я - осел! - твердил он себе с
горечью. - Я - кретин! И как только могло это со мной
случиться?! Идиот! Вместо письма Мюллера второпях вынуть
из дела собственные заметки к обвинительному заключению и
сунуть их в конверт! Обормот! Стало быть, это мой почерк!
Покорно благодарю! Погоди же, мошенник, теперь-то я тебя
подстерегу!"
"А впрочем, - прокурор начал успокаиваться, - он ведь не
сказал ничего очень дурного. Сильная личность, изумительная
воля, не способен к подлостям... Согласен. Строгий
моральный кодекс... Очень даже лестно! Никогда ни в чем не
раскаиваюсь... Ну и слава богу, значит, не в чем: я только
выполняю свой долг. Насчет рассудочной натуры тоже
правильно. Вот только с позерством он напутал... Нет,
все-таки он шарлатан!"
Прокурор вдруг остановился. "Ну, ясно! - сказал он
себе. - То, что говорил этот князь, приложимо почти к
каждому человеку. Все это просто общие места. Каждый
человек немного позер и честолюбец. Вот и весь фокус: надо
говорить так, чтобы каждый мог узнать самого себя. Именно в
этом все дело", - решил прокурор и, раскрыв зонтик, зашагал
домой своей обычной энергической походкой.
- Господи, боже мой, - огорчился председатель суда,
снимая судейскую мантию. - Уже семь часов! Ну и затянули
опять! Еще бы, прокурор говорил два часа. Но выиграл
процесс! При таких слабых доказательствах добиться
смертного приговора, - это называется успех! Да, пути
присяжных заседателей неисповедимы. А здорово он выступал!
- продолжал председатель, моя руки. - Главное, как он
охарактеризовал этого Мюллера - великолепный психологический
портрет. Этакий чудовищный, нечеловеческий характер,
слушаешь и прямо бросает в дрожь. Помните, коллега, как он
сказал: "Это незаурядный преступник. Он не способен на
подлости, не крадет, не обманывает. Но, убивая человека, он
спокоен, словно делает на доске шах и мат. Он убивает не в
состоянии аффекта, а холодно, в здравом уме и твердой
памяти, словно решает задачу или техническую проблему..."
Превосходно сказано, коллега! И дальше: "Когда он выходит
на охоту, человек для него лишь добыча..." Сравнение с
тигром было, пожалуй, слишком театрально, но присяжным оно
понравилось.
- Или, например, когда он сказал: "Этот убийца никогда
ни в чем не раскаивае
...Поділитися у соцмережах
