Жанр: Юмор
Рассказы
...ть головой, лишь глаза прикрыла.
— Марина, не был ли это сосед твой Влага, сын Василя? Марина прикрыла
свои страдальческие очи.
— Марина Матейова, а не хозяин ли Когут, по прозвищу Ванька, что стоит
здесь, учинил это? Не Мартин ли Дудаш, твой сосед? Марина, не Баран ли это
был, по имени Шандор? Марина, стоит тут Андрей Воробец, не он ли содеял зло?
Марина, вот теперь перед тобой Климко Безухий, не он ли? И не этот ли мужик,
не Штепан ли Бобот? Марина, а может, сотворил беду Татка, лесник, сын Михала
Татки? Марина...
В эту минуту распахнулась дверь, и вошел Юрай Чуп, брат Марины
Матейовой. Марина вздрогнула, глаза у нее полезли из орбит.
— Марина, — продолжал староста, — кто же убил тебя? Не приходил ли
сюда Федор, по имени Терентик? Но Марина уже не отвечала.
— Молитесь! — сказал Юрай Чуп, и все мужчины опустились на колени.
Наконец староста поднялся и сказал:
— Впустите сюда женщин!
— Рано еще, — вмешался старый Дудаш. — Усопшая раба божия, Марина
Матейова, во имя бога, дай знак: не убил ли тебя Дюро, пастух? Наступила
тишина.
— Марина Матейова, душа, представшая перед господом, не Иван ли Тот,
Иванов сын, убил тебя? У всех перехватило дыхание.
— Марина Матейова, во имя бога живого, ведь выходит, что убил тебя
родной брат, Юрай Чуп?
— Я убил, — сказал Юрай Чуп. — Господь повелел мне: убей Марину, в
нее вселился злой дух.
— Закройте ей глаза, — приказал староста. — А ты, Юрай, пойдешь
теперь в Ясиню и явишься к жандармам. Убил, скажешь, Марину Матейову. И до
той поры не присядешь и крошки в рот не возьмешь. Иди, Юрай!
После этих слов староста отворил дверь и впустил в избу женщин, чтоб
они оплакали покойницу.
Знаете, я до сих пор не пойму, от этих ли овчинных кожухов, от
утомления ли, но в том, что я видел и слышал, было так много поразительной
красоты, а может — величия! Я должен был выйти на мороз, потому что у меня
закружилась голова, ей-богу, что-то росло в душе, словно долг велел мне
подняться и сказать: "Люди божьи, божьи люди! Мы будем судить Юрая Чупа
светским судом, но в вас живет закон божий". Я готов был поклониться им в
пояс; но жандарму это делать не положено; потому я вышел вон и так долго
себя костерил, пока снова не обрел свою жандармскую душу.
Знаете, жандармская служба — ремесло грубое. Утром нашел я в халупе
Юрая Чупа долларовые бумажки, которые покойница Марина получала от мужа из
Америки. Разумеется, пришлось об этом доложить, ну, в суде и состряпали дело
об убийстве с целью ограбления. Юрая приговорили к смерти через повешение.
Но лично меня никто не убедит, что тот свой крестный путь он проделал лишь
своей волей. Мне хорошо известно, что в силах человеческих, а что выше
человеческих сил. И думаю, теперь я немножко представляю себе, что такое суд
божий.
¶Карел Чапек. Поэт§
Перевод Т. Аксель и О. Молочковского
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Заурядное происшествие: в четыре часа утра на Житной
улице автомобиль сбил с ног пьяную старуху и скрылся, развив
бешеную скорость. Молодому полицейскому комиссару Мейзлику
предстояло отыскать это авто. Как известно, молодые
полицейские чиновники относятся к делам очень серьезно.
- Гм... - сказал Мейзлик полицейскому номер 141. -
Итак, вы увидели в трехстах метрах от вас быстро удалявшийся
автомобиль, а на земле - распростертое тело. Что вы прежде
всего сделали?
- Прежде всего подбежал к пострадавшей, - начал
полицейский, - чтобы оказать ей первую помощь.
- Сначала надо было заметить номер машины, - проворчал
Мейзлик, - а потом уже заниматься этой бабой... Впрочем, и
я, вероятно, поступил бы так же, - добавил он, почесывая
голову карандашом. - Итак, номер машины вы не заметили.
Ну, а другие приметы?
- По-моему, - неуверенно сказал полицейский номер 141, -
она была темного цвета. Не то синяя, не то темно-красная.
Из глушителя валил дым, и ничего не было видно.
- О господи! - огорчился Мейзлик. - Ну, как же мне
теперь найти машину? Бегать от шофера к шоферу и
спрашивать: "Это не вы переехали старуху?" Как тут быть,
скажите сами, любезнейший?
Полицейский почтительно и равнодушно пожал плечами.
- Осмелюсь доложить, у меня записан один свидетель. Но
он тоже ничего не знает. Он ждет рядом в комнате.
- Введите его, - мрачно сказал Мейзлик, тщетно стараясь
выудить что-нибудь в куцем протоколе. - Фамилия и
местожительство? - машинально обратился он к вошедшему, не
поднимая взгляда.
- Кралик Ян - студент механического факультета, -
отчетливо произнес свидетель.
- Вы были очевидцем того, как сегодня в четыре часа утра
неизвестная машина сбила Божену Махачкову?
- Да. И я должен заявить, что виноват шофер. Судите
сами, улица была совершенно пуста, и если бы он сбавил ход
на перекрестке...
- Как далеко вы были от места происшествия? - прервал
его Мейзлик.
- В десяти шагах. Я провожал своего приятеля из... из
пивной, и когда мы проходили по Житной улице...
- А кто такой ваш приятель? - снова прервал Мейзлик. -
Он тут у меня не значится.
- Поэт Ярослав Нерад, - не без гордости ответил
свидетель. - Но от него вы ничего не добьетесь.
- Это почему же? - нахмурился Мейзлик, не желая
выпустить из рук даже соломинку.
- Потому, что он... у него... такая поэтическая натура.
Когда произошел несчастный случай, он расплакался, как
ребенок, и побежал домой... Итак, мы шли по Житной улице,
вдруг откуда-то сзади выскочила машина, мчавшаяся на
предельной скорости...
- Номер машины?
- Извините, не заметил. Я обратил внимание лишь на
бешеную скорость и говорю себе - вот...
- Какого типа была машина? - прервал его Мейзлик.
- Четырехтактный двигатель внутреннего сгорания, -
деловито ответил студент механик. - Но в марках я, понятно,
не разбираюсь.
- А какого цвета кузов? Кто сидел в машине? Открытая
или лимузин?
- Не знаю, - смущенно ответил свидетель. - Цвет,
кажется, черный. Но, в общем, я не заметил, потому что,
когда произошло несчастье, я как раз обернулся к приятелю:
"Смотри, говорю, каковы мерзавцы: сбили человека и даже не
остановились".
- Гм... - недовольно буркнул Мейзлик. - Это, конечно,
естественная реакция, но я бы предпочел, чтобы вы заметили
номер машины. Просто удивительно, до чего не наблюдательны
люди. Вам ясно, что виноват шофер, вы правильно заключаете,
что эти люди мерзавцы, а на номер машины вы - ноль внимания.
Рассуждать умеет каждый, а вот по-деловому наблюдать
окружающее... Благодарю вас, господин Кралик, я вас больше
не задерживаю.
Через час полицейский номер 141 позвонил у дверей поэта
Ярослава Нерада.
- Дома, - ответила хозяйка квартиры. - Спит.
Разбуженный поэт испуганно вытаращил заспанные глаза на
полицейского. "Что же я такое натворил?" - мелькнуло у него
в голове.
Полицейскому, наконец, удалось объяснить Нераду, зачем
его вызывают в полицию.
- Обязательно надо идти? - недоверчиво осведомился поэт.
- Ведь я все равно уже ничего не помню. Ночью я был
немного...
- Под мухой, - понимающе сказал полицейский. - Я знаю
многих поэтов. Прошу вас одеться. Я подожду.
По дороге они разговаривали о кабаках, о жизни вообще, о
небесных знамениях и о многих других вещах; только политике
были чужды оба. Так, в дружеской и поучительной беседе они
дошли до полиции.
- Вы поэт Ярослав Нерад? - спросил Мейзлик. - Вы были
очевидцем того, как неизвестный автомобиль сбил Божену
Махачкову?
- Да, - вздохнул поэт.
- Можете вы сказать, какая это была машина? Открытая,
закрытая, цвет, количество пассажиров, номер?
Поэт усиленно размышлял.
- Не знаю, - сказал он. - Я на это не обратил внимания.
- Припомните какую-нибудь мелочь, подробность, -
настаивал Мейзлик.
- Да что вы! - искренне удивился Нерад. - Я никогда не
замечаю подробностей.
- Что же вы вообще заметили, скажите, пожалуйста? -
иронически осведомился Мейзлик.
- Так, общее настроение, - неопределенно ответил поэт.
Эту, знаете ли, безлюдную улицу... длинную...
предрассветную... И женская фигура на земле... Постойте!
- вдруг вскочил поэт. - Ведь я написал об этом стихи, когда
пришел домой.
Он начал рыться в карманах, извлекая оттуда счета,
конверты, измятые клочки бумаги.
- Это не то, и эго не то... Ага, вот оно, кажется. - И
он погрузился в чтение строчек, написанных на вывернутом
наизнанку конверте.
- Покажите мне, - вкрадчиво предложил Мейзлик.
- Право, это не из лучших моих стихов, - скромничал поэт.
- Но, если хотите, я прочту.
Закатив глаза, он начал декламировать нараспев:
Дома в строю темнели сквозь ажур,
Рассвет уже играл на мандолине.
Краснела дева
В дальний Сингапур
Вы уносились в гоночной машине.
Повержен в пыль надломленный тюльпан.
Умолкла страсть Безволие... Забвенье
О шея лебедя!
О грудь!
О барабан и эти палочки -
трагедии знаменье!
- Вот и все, - сказал поэт.
- Извините, что же все это значит? - спросил Мейзлик. -
О чем тут, собственно, речь?
- Как о чем? О происшествии с машиной, - удивился поэт.
- Разве вам непонятно?
- Не совсем, - критически изрек Мейзлик. - Как-то из
всего этого я не могу установить, что "июля пятнадцатого
дня, в четыре часа утра, на Житной улице автомобиль номер
такой-то сбил с ног шестидесятилетнюю нищенку Божену
Махачкову, бывшую в нетрезвом виде. Пострадавшая отправлена
в городскую больницу и находится в тяжелом состоянии". Обо
всех этих фактах в ваших стихах, насколько я мог заметить,
нет ни слова. Да-с.
- Все это внешние факты, сырая действительность, - сказал
поэт, теребя себя за нос. - А поэзия - это внутренняя
реальность. Поэзия - это свободные сюрреалистические
образы, рожденные в подсознании поэта, понимаете? Это те
зрительные и слуховые ассоциации, которыми должен
проникнуться читатель. И тогда он поймет, - укоризненно
закончил Нерад.
- Скажите пожалуйста! -воскликнул Мейзлик - Ну, ладно,
дайте мне этот ваш опус. Спасибо. Итак, что же тут
говорится? Гм... "Дома в строю темнели сквозь ажур..."
Почему в строю? Объясните-ка это.
- Житная улица, - безмятежно сказал поэт. - Два ряда
домов. Понимаете?
- А почему это не обозначает Национальный проспект? -
скептически осведомился Мейзлик.
- Потому, что Национальный проспект не такой прямой, -
последовал уверенный ответ.
- Так, дальше: "Рассвет уже играл на мандолине..."
Допустим. "Краснела дева..." Извиняюсь, откуда же здесь
дева?
- Заря, - лаконически пояснил поэт.
- Ах, прошу прощения. "В дальний Сингапур вы уносились в
гоночной машине"?
- Так, видимо, был воспринят мной тот автомобиль, -
объяснил поэт.
- Он был гоночный?
- Не знаю. Это лишь значит, что он бешено мчался.
Словно спешил на край света.
- Ага, так. В Сингапур, например? Но почему именно в
Сингапур, боже мой?
Поэт пожал плечами.
- Не знаю, может быть, потому, что там живут малайцы.
- А какое отношение имеют к этому малайцы? А?
Поэт замялся.
- Вероятно, машина была коричневого цвета, - задумчиво
произнес он. - Что-то коричневое там непременно было.
Иначе откуда взялся бы Сингапур?
- Так, - сказал Мейзлик. - Другие свидетели говорили,
что авто было синее, темно-красное и черное. Кому же
верить?
- Мне, - сказал поэт. - Мой цвет приятнее для глаза.
- "Повержен в пыль надломленный тюльпан", - читал далее
Мейзлик. - "Надломленный тюльпан" - это, стало быть, пьяная
побирушка?
- Не мог же я так о ней написать! - с досадой сказал
поэт. - Это была женщина, вот и все. Понятно?
- Ага! А это что: "О шея лебедя, о грудь, о барабан!" -
Свободные ассоциации?
- Покажите, - сказал, наклоняясь, поэт. - Гм... "О шея
лебедя, о грудь, о барабан и эти палочки"... Что бы все это
значило?
- Вот и я то же самое спрашиваю, - не без язвительности
заметил полицейский чиновник.
- Постойте, - размышлял Нерад. - Что-нибудь подсказало
мне эти образы... Скажите, вам не кажется, что двойка
похожа на лебединую шею? Взгляните.
И он написал карандашом "2".
- Ага! - уже не без интереса воскликнул Мейзлик. - Ну,
а это: "о грудь"?
- Да ведь это цифра три, она состоит из двух округлостей,
не так ли?
- Остаются барабан и палочки! - взволнованно воскликнул
полицейский чиновник.
- Барабан и палочки... - размышлял Нерад. - Барабан и
палочки... Наверное, это пятерка, а? Смотрите, - он
написал цифру 5. - Нижний кружок словно барабан, а над ним
палочки.
- Так, - сказал Мейзлик, выписывая на листке цифру "235".
- Вы уверены, что номер авто был двести тридцать пять?
- Номер? Я не заметил никакого номера, - решительно
возразил Нерад. - Но что-то такое там было, иначе бы я так
не написал. По-моему, это самое удачное место? Как вы
думаете?
Через два дня Мейзлик зашел к Нераду. На этот раз поэт
не спал. У него сидела какая-то девица, и он тщетно пытался
найти стул, чтобы усадить полицейского чиновника.
- Я на минутку, - сказал Мейзлик. - Зашел только сказать
вам, что это действительно было авто номер двести тридцать
пять.
- Какое авто? - испугался поэт.
- "О шея лебедя, о грудь, о барабан и эти палочки!" -
одним духом выпалил Мейзлик. - И насчет Сингапура
правильно. Авто было коричневое.
- Ага! - вспомнил поэт. - Вот видите, что значит
внутренняя реальность. Хотите, я прочту вам два-три моих
стихотворения? Теперь-то вы их поймете.
- В другой раз! - поспешил ответить полицейский
чиновник. - Когда у меня опять будет такой случай, ладно?
¶1928§
¶Карел Чапек. Покушение на убийство§
Перевод Т. Аксель и О. Молочковского
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
В тот вечер советник Томса кейфовал и, нацепив радионаушники, с
благодушной улыбкой слушал славянские танцы Дворжака. "Вот это музыка!" -
удовлетворенно приговаривал он. Вдруг на улице что-то дважды хлопнуло, и из
окна на голову советника со звоном посыпались стекла. Томса жил в первом
этаже.
Советник поступил так, как поступил бы каждый из нас: он несколько
секунд подождал, что будет дальше, потом снял наушники и со строгим видом
огляделся: что такое произошло? И только после этого перепугался, увидев,
что окно, у которого он сидел, прострелено в двух местах, а дверь напротив
расщеплена и в ней засела пуля. Первым побуждением Томсы было с пустыми
руками выбежать на улицу и схватить преступника за шиворот. Но когда человек
в летах и ему свойственна известная степенность, он обычно пропускает первый
импульс и действует уже по второму. Поэтому Томса кинулся к телефону и
вызвал полицейский участок.
- Алло, срочно пошлите кого-нибудь ко мне. На меня только что
покушались.
- А где это? - осведомился сонный и апатичный голос.
- У меня дома! - вскипел Томса, словно полиция была в чем-то виновата.
- Это же безобразие - ни с того ни с сего стрелять в мирного гражданина,
который сидит у себя дома. Необходимо строжайшее расследование! Этого еще не
хватало, чтобы...
- Ладно, - прервал его сонный голос. - Пошлем кого-нибудь.
Советник сгорал от нетерпения; ему казалось, что этот кто-то тащится
целую вечность. А на самом деле уже через двадцать минут к нему явился
рассудительный полицейский инспектор и с интересом осмотрел простреленное
окно.
- Кто-то выстрелил в окно, сударь, - деловито объявил он.
- Это я и без вас знаю, - рассердился Томса. - Ведь я сидел тут, у
самого окна.
- Калибр семь миллиметров, - заметил инспектор, выколупывая ножом пулю
из двери. - Похоже, что из армейского револьвера старого образца. Обратите
внимание, этот тип должен был влезть на забор. Стой он на тротуаре, пуля
пролетела бы выше. Значит, он целился в вас, сударь.
- Это замечательно! - с горечью отозвался Томса. - А я было подумал,
что он просто хотел угодить в дверь.
- Кто же это сделал? - осведомился инспектор, не давая сбить себя с
толку.
- Извините, я не могу дать вам его адрес, - иронически ответил
советник. - Я этого господина не видел и позабыл пригласить его в дом.
- М-да, дело не так-то просто, - невозмутимо сказал инспектор. - Ну, а
кого вы подозреваете?
У Томсы уже лопалось терпение.
- Что значит подозреваю! - воскликнул он раздраженно. - Молодой
человек, я ведь не видел этого мерзавца. Даже если бы он постоял там, ожидая
от меня воздушного поцелуя, в темноте я его все равно не узнал бы. Знай я,
кто он такой, стал бы я вас беспокоить, как вы думаете!
- Ну да, - успокоительно отозвался инспектор. - Но, может быть, вы
вспомните, кому ваша смерть могла быть выгодна, кто хотел бы вам отомстить?
Учтите, это не грабеж. Грабитель не стреляет без крайней необходимости.
Может быть, у вас есть враги? Вот об этом вы и скажите, а мы расследуем.
Томса смутился: об этой стороне дела он не подумал.
- Понятия не имею, - неуверенно начал он, мысленным взором окидывая всю
свою тихую жизнь чиновника и старого холостяка. - Откуда бы у меня взялись
враги? - продолжал он с удивлением. - Честное слово, я ни одного не знаю.
Нет, это исключено. - И он покачал головой. - Я ведь ни с кем не встречаюсь,
живу замкнуто, никуда не хожу, ни во что не вмешиваюсь... За что мне мстить?
Инспектор пожал плечами.
- Я тем более не знаю, сударь. Но, может быть, к завтрашнему дню вы
вспомните? Вы не боитесь оставаться здесь?
- Нет, не боюсь, - сказал Томса и задумался.
"Странное дело, - смущенно твердил он себе, оставшись один - почему,
да, почему в меня стреляли? Ведь я живу прямо-таки отшельником. Отсижу на
службе и иду домой... у меня и знакомых-то нет! Почему же меня хотели
застрелить?" - удивлялся он. В душе росла горечь от такой несправедливости.
Ему становилось жаль самого себя. "Работаю как вол, - думал он, - даже беру
работу на дом, не расточительствую, не знаю никаких радостей, живу, как
улитка в раковине, и вдруг, бац! Кому-то вздумалось пристукнуть меня. Боже,
откуда у людей такая беспричинная злоба?" Советник был изумлен и подавлен.
"Кого я обидел? Почему кто-то так неистово ненавидит меня?"
"Нет, тут, наверное, ошибка, - размышлял он, сидя на кровати с одним
ботинком в руке. - Ну, конечно, меня спутали с кем-то. С тем, кому хотели
отомстить. Да, это так, - решил он с облегчением. - За что, за что
кто-нибудь может ненавидеть именно меня?"
Ботинок вдруг выпал из руки советника. Не без смущения он вспомнил, как
недавно сболтнул страшную глупость: в разговоре со знакомым, неким Роубалом,
допустил бестактный намек на его жену. Всему свету известно, что жена
изменяет Роубалу и путается с кем попало; да и сам Роубал знает, но не хочет
подавать виду. А я, олух этакий, так глупо брякнул об этом!.. Советнику
вспомнилось, как Роубал с трудом перевел дыхание и стиснул кулаки. "Боже, -
ужаснулся Томса, - как я обидел человека! Ведь он безумно любит свою жену.
Я, конечно, попытался перевести разговор на другую тему, но как Роубал
закусил губу! Вот уж у кого есть причина меня ненавидеть! Конечно, не может
быть и речи о том, что в меня стрелял он. Но я бы не удивился, если..."
Томса оторопело уставился в пол. "Или вот, например, мой портной... -
вспомнил он с тягостным чувством, - пятнадцать лет он шил на меня, а потом
мне сказали, что у него открытая форма туберкулеза. Понятное дело, всякий
побоится носить платье, на которое кашлял чахоточный. И я перестал у него
шить. А он пришел просить, сижу, мол, без работы, жена болеет, надо
отправить детей в деревню... не удостою ли я его вновь своим доверием. О
господи, как он был бледен и как болезненно обливался потом! "Господин
Колинский, - сказал я ему, - ничего не выйдет, мне нужен портной получше, я
был вами недоволен". - "Я буду стараться, господин Томса", - умолял он,
потный от испуга и растерянности, и чуть не расплакался. "А я, - вспомнил
советник, - я спровадил его, сказав: "Ну, там видно будет", - хорошо
известная беднякам фраза! Портной тоже может меня ненавидеть, - ужаснулся
советник, - ведь это страшно: просить кого-нибудь о спасении жизни и
получить такой бездушный отказ! Но что мне было делать? Я знаю, он в меня не
стрелял, но..."
У советника становилось все тяжелее на душе. Вспомнилось еще кое-что...
"Как это было нехорошо, когда я на службе взъелся на нашего курьера. Никак
не мог найти один документ, ну, и вызвал этого старика, накричал на него при
всех, как на мальчишку. Что, мол, за беспорядок, вы идиот, во всем здесь
хаос, надо гнать вас в шею!.. А документ потом нашелся у меня в столе!
Старик тогда даже не пикнул, только дрожал и моргал глазами..." Советника
бросило в жар. "Но ведь не следует извиняться перед подчиненными, даже если
немного обидишь их, - успокаивал он себя. - Как, должно быть, подчиненные
ненавидят своих начальников. Ладно, я подарю этому старику какой-нибудь
старый костюм... Нет, ведь и это его унизит..."
Советник уже не мог лежать в постели, одеяло душило его. Он сел и,
обняв колени, уставился в темноту; мучительные воспоминания не покидали
его... "Или, например, инцидент с молодым сослуживцем Моравеком; Моравек -
образованный человек, пишет стихи. Однажды он плохо составил письмо, и я
сказал ему: "Переделайте, коллега!" И хотел бросить эту бумагу на стол, а
она упала на пол, и Моравек нагнулся, покраснев до ушей... Избил бы себя за
это! - пробормотал советник. - Я же люблю этого юношу, и так его унизить,
пусть даже неумышленно!.."
В памяти Томсы всплыло еще одно лицо: бледная, одутловатая физиономия
сослуживца Ванкла. "Бедняга Ванкл, он хотел стать начальником вместо меня.
Это дало бы ему на несколько сотен в год больше, у него шестеро детей...
Говорят, он мечтает отдать свою старшую дочь учиться пению, а денег не
хватает. И вот я обогнал его по службе, потому что он такой тяжелодум и
работяга. Жена у него злая, тощая, ожесточенная вечными нехватками. В обед
он жует сухую булку..."
Советник тоскливо задумался. "Бедняга Ванкл, ему должно быть обидно,
что я, одинокий, получаю больше, чем он. Но разве я виноват? Мне всегда
бывает неловко, когда этот человек укоризненно глядит на меня..."
Советник потер вспотевший лоб. "Да, - сказал он себе, - а вот на днях
кельнер обсчитал меня на несколько крон. Я вызвал владельца ресторана, и он
немедля уволил этого кельнера. "Вор! - кричал он. - Я позабочусь о том,
чтобы никто во всей Праге не взял вас на работу!" А кельнер не сказал ни
слова, повернулся и пошел. Тощие лопатки вздрагивали у него под фраком..."
Советнику не сиделось на постели. Он пересел к радиоприемнику и надел
наушники. Но радио молчало, была безмолвная ночь, тихие ночные часы. Томса
опустил голову на руки и стал вспоминать людей, встреченных им в жизни,
непонятных маленьких людей, с которыми он не находил общего языка и о
которых прежде никогда не думал.
Утром, немного бледный и растерянный, зашел он в полицейский участок.
- Ну, что, - спросил инспектор, - вспомнили вы, кто вас может
ненавидеть?
Советник покачал головой.
- Не знаю, - нерешительно сказал он. - Таких людей столько, что... - Он
безнадежно махнул рукой. - Кто из нас знает; сколько человек он обидел...
Сидеть у окна я больше не буду. И, знаете, я пришел попросить вас прекратить
это дело...
¶1928§
¶Карел Чапек. Гадалка§
Перевод Т. Аксель и О. Молочковского
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Каждый понимающий человек смекнет, что эта история не
могла произойти ни у нас, ни во Франции, ни в Германии,
потому что в этих странах, как известно, судьи обязаны
судить и карать правонарушителей согласно букве закона, а
отнюдь не по собственному разумению и совести. А так как в
нашей истории фигурирует судья, который выносит свое
решение, исходя не из статей законов, а из здравого смысла,
то ясно, что произошла она в Англии, и, в частности, в
Лондоне, точнее говоря, в Кенсингтоне, или нет, постойте,
кажется в Бромптоне, а может быть, в Бейсуотере (1) В общем,
где-то там Судья, о котором пойдет речь, - магистр права
мистер Келли, а женщину звали просто Мейерс Миссис Эдит
Мейерс.
Да будет вам известно, что эта почтенная дама обратила на
себя внимание полицейского комиссара Мак Лири.
- Дорогая моя, - сказал однажды вечером Мак Лири своей
супруге. - У меня не выходит из головы эта миссис Мейерс.
Хотел бы я знать, на какие средства она живет. Подумать
только сейчас, в феврале, она посылает кухарку за спаржей!
Кроме того, я выяснил, что у нее в день бывает около дюжины
посетительниц - начиная с лавочницы и до герцогини. Я знаю,
дорогая, вы скажете, что она, наверное, гадалка. А что,
если это только ширма, например, для сводничества или
шпионажа? Хотел бы я выяснить это дело.
- Хорошо, Боб, - сказала бравая миссис Мак Лири, -
предоставьте это мне.
И вот на следующий день миссис Мак Лири, - разумеется,
без обручального кольца, легкомысленно одетая и завитая, как
перезрелая девица, которой давно пора замуж, - позвонила у
дверей миссис Мейерс и, войдя, сделала испуганное лицо. Ей
пришлось немного подождать, пока миссис Мейерс примет ее.
- Садитесь, дитя мое, - сказала эта пожилая дама,
внимательно разглядывая смущенную посетительницу. - Чем
могу быть вам полезна?
- Я... я... - запинаясь, проговорила Мак Лири. - Я
хотела бы... завтра мне исполнится... двадцать лет... Мне
бы очень хотелось узнать свое будущее.
- Ах, мисс... как, извиняюсь, ваше имя? - осведомилась
миссис Мейерс и, схватив колоду карт, начала энергично
тасовать их.
- Джонс... - прошептала миссис Мак Лири.
- Дорогая мисс Джонс, - продолжала миссис Мейерг, - вы
ошиблись, я не занимаюсь гаданием. Так, иной раз случается,
как всякой старухе, раскинуть карты кому- нибудь из
знакомых.. Снимите карты левой рукой и разложите их на пять
кучек. Так Иногда для развлечения разложу
...Поділитися у соцмережах
