Жанр: Юмор
Рассказы
...- не
тут-то было; напер плечом - ни с места.
- Раскачка нужна, - заметил шофер и, в то время как я
отирал пот с лица, одной рукой крутанул ручку.
Это был молодецкий рывок; тем не менее мотор не
заработал.
- Всегда заводился, - промолвил шофер. - Отчего нынче -
не пойму...
Засунув руки в карманы, он устремил на славную машину
презрительный взгляд. Потом еще раз взялся за ручку,
дернул. И вдруг ни с того ни с сего в машине зашумело.
- Видите, - сказал шофер, вскочил внутрь и стал
передвигать какие-то рычаги.
Машина тронулась. Чудный миг!
Но надо уметь ездить. Когда едешь на автомобиле, не надо
смотреть по сторонам, как будто тебе интересно, что о тебе
говорят, а нужно глядеть прямо перед собой, слегка
откинувшись, и молчать; разве только за полчаса процедить
сквозь зубы, что, дескать, у машины легкий ход или что, мол,
она хорошо взяла этот подъем. Кроме подъема, автомобиль
берет еще повороты; километры он не берет, а делает. Можно
также говорить о том, что дорога плохая. Но нельзя подавать
шоферу советы. Подавая советы шоферу, ты только
доказываешь, что первый раз едешь на автомобиле.
Шоферы - вс¬ народ молодой. Много еще воды утечет,
прежде чем мы прочтем в каком-нибудь рассказе: "Верный
старик шофер взялся дрожащей рукой за руль..." или:
"Преданный шофер Петр, еще крепкий для своих лет, обвязал
себе шею ярким праздничным шарфом, чтобы везти молодую пару
под венец". Когда-нибудь будут писать о "просторном
дедовском авто", как прежде писали о старинных каретах и о
старых, видавших виды шоферах, подобно тому как теперь
попадаются иной раз старые, видавшие виды извозчики. Мы
всегда представляем себе будущее полным новизны; между тем в
нем тоже будет много старого, устарелого. Хотите заглянуть
в будущее? Вот, например: "Старенький шарманщик играл
детям на стареньком охрипшем радиоорганчике, оснащенном еще
электронными лампами..."
Так где мы остановились с нашей славной машиной? Да, да;
сперва на одном холме, оттого что "в моторе задребезжало",
потом на другом, оттого что мотор что-то закапризничал;
потом где-то на деревенской площади, оттого что лопнула
камера. На это зрелище сбежалось все село. Когда лопается
шина, шофер чувствует себя, как рыба в воде. "Подержи-ка
вот это, Франтишек", - говорит он какому-нибудь юному
обитателю деревни. И Франтишек, вспыхнув от гордости, берет
и держит. "Подай-ка мне вон то, Франтишек", - говорит шофер
другому. "А ты, Франтишек, сбегай, принеси пачку
сигарет...", "Пойди сюда, Франтишек, накачивай". Дюжины
юных Франтишеков трудятся вокруг шофера; один,
воспользовавшись моментом, гуднул в гудок - и сейчас же
убежал. И через какие-нибудь четверть часа славная машина
покидает деревню с ее услужливыми Франтишеками.
Хуже, если славная машина остановится на площади
какого-нибудь городка. Тут она привлекает массу зрителей и,
радуясь их вниманию, просто отказывается ехать дальше. Ее
обступает все мужское население "нашего старинного, но
передового города"; женщины в таких делах не участвуют:
покататься они не прочь, но более глубокого интереса к
машине лишены. Зато налицо - восемь старцев, пользующихся
случаем выбранить "дураков, разъезжающих на автомобилях".
Затем - большинство молодых людей, которые подают шоферу
советы и утверждают, что машина - плохая, прибегая при этом
к разным техническим терминам. Затем - целая туча
школьников, то есть Франтишеков, застывших в молчаливом
изумлении. Наконец местный учитель и полицейский,
удерживающие Франтишеков на почтительном расстоянии от
машины, которая может ведь вдруг поехать. Но машина
славная: она не поедет. Шофера не видно: из-под капота
торчат одни ноги. Изнутри машины доносятся какие-то звуки,
но это не шум мотора, а ругань шофера по адресу магнето или
чего-то еще. В конце концов пятьдесят Франтишеков с
победным кличем катят славную машину через всю площадь в
тень. Толпа все растет. Настроение приподнятое,
торжественное. Не понимаю, отчего шофер так сердится, что
мотор заглох.
К сожалению, через час толпа расходится: старики
отправляются брюзжать в трактир, молодые люди - раз уж
собрались! - идут играть в кегли, а Франтишеки разлетаются
во все стороны, как воробьи. Только две женщины стоят и
болтают у колодца, как стояли час тому назад, а может, и
сотки лет...
И вот славная машина, сделав все от нее зависящее, чтобы
развлечь городишко, начинает погромыхивать, обнаруживая
готовность ехать дальше. Последний Франтишек, с выбившейся
сзади рубашкой, бежит за ней, крича:
- Щислив-о-о-о-о!
Но чудесней всего, когда славная машина остановится ночью
где-нибудь в поле или в лесу и - ни с места, и вы по очереди
то толкаете ее, то любуетесь на дивные звезды: это
мгновение, когда вам становится доступна вся красота
мироздания.
Уверяю вас: никогда ни одно путешествие верхом или в
наемном экипаже, пешком или в паланкине не могло и не может
сравниться в смысле романтичности и обилия приключений с
автомобильной поездкой. Надо только, чтоб была славная
машина.
¶1925§
¶Карел Чапек. О пяти хлебах§
Перевод Н. Аросевой
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
...Что я против Него имею? Я вам скажу прямо, сосед:
против Его учения я не имею ничего. Нет. Как-то слушал я
Его проповедь и, знаете, чуть не стал Его учеником.
Вернулся я тогда домой и говорю двоюродному брату,
седельщику: надо бы тебе Его послушать; Он, знаешь ли,
по-своему пророк. Красиво говорит, что верно, то верно; так
за душу и берет. У меня тогда в глазах слезы стояли, и
больше всего мне хотелось закрыть свою лавочку и идти за
Ним, чтобы никогда уже не терять из виду. "Раздай все, что
имеешь, - говорил Он, - и следуй за мной. Люби ближнего
своего, помогай бедным и прощай тем, кто тебя обидел", и все
такое прочее. Я простой хлебопек, но когда я слушал Его,
то, скажу вам, родилась во мне удивительная радость и боль,
- не знаю, как это объяснить: тяжесть такая, что хоть
опускайся на колени и плачь, - и при этом так чудно и легко,
словно все с меня спадает, понимаете, все заботы, вся злоба.
Я тогда так и сказал двоюродному брату - эх, ты, лопух, хоть
бы постыдился, все сквернословишь, все считаешь, кто и
сколько тебе должен, и сколько тебе надо платить: десятину,
налоги, проценты; роздал бы ты лучше бедным все свое добро,
бросил бы жену, детей, да и пошел бы за Ним...
А за то, что Он исцеляет недужных и безумных, за это я
тоже Его не упрекну. Правда, какая-то странная и
неестественная сила у Него; но ведь всем известно, что наши
лекари - шарлатаны, да и римские ничуть не лучше наших;
денежки брать, это они умеют, а позовите их к умирающему -
только плечами пожмут да скажут, что надо было звать раньше.
Раньше! Моя покойница жена два года страдала кровотечением;
уж я водил-водил ее по докторам; вы и представить себе не
можете, сколько денег выбросил, а так никто и не помог. Вот
если б Он тогда ходил по городам, пал бы я перед Ним на
колени и сказал бы: Господи, исцели эту женщину! И она
дотронулась бы до Его одежды - и поправилась бы. Бедняжка
такого натерпелась, что и не расскажешь... Нет, это хорошо,
что Он исцеляет больных. Ну, конечно, лекаришки шумят,
обман, мол, это и мошенничество, надо бы запретить Ему и все
такое прочее; да что вы хотите, тут столкнулись разные
интересы. Кто хочет помогать людям и спасать мир, тот
всегда натыкается на чей-нибудь интерес; на всех не угодишь,
без этого не обходится. Вот я и говорю - пусть себе
исцеляет, пусть даже воскрешает мертвых, но то, что Он
сделал с пятью хлебами - это уж нехорошо. Как хлебопек,
скажу вам - большая это была несправедливость по отношению к
хлебопекам.
Вы не слыхали об этих пяти хлебах? Странно; все
хлебопеки из себя выходят от этой истории. А было, говорят,
так: пришла к Нему большая толпа в пустынное место, и Он
исцелял больных. А как подошло к вечеру, приблизились к
нему ученики Его, говоря: "Пусто место сие, и время
позднее. Отпусти людей, пусть вернутся в города свои, купят
себе пищи". Он тогда им и говорит: "Им нет нужды уходить,
дайте вы им есть". А они Ему: "Нет у нас здесь ничего,
кроме пяти хлебов и двух рыб". Тогда Он сказал: "Принесите
же мне сюда". И, велев людям сесть на траву и взяв те пять
хлебов и две рыбы, взглянул на небо, благословил их и,
отламывая, стал давать хлеб ученикам, а они - людям. И ели
все и насытились. И собрали после этого крошек - двенадцать
корзин полных. А тех, которые ели, было около пяти тысяч
мужей, не считая детей и женщин.
Согласитесь, сосед, ни одному хлебопеку не придется
этакое по вкусу, да и с какой стати? Если это войдет в
привычку, чтобы каждый мог насытить пять тысяч людей пятью
хлебами и двумя рыбками - тогда хлебопекам по миру идти, что
ли? Ну, рыбы - ладно; сами по себе в воде водятся, и их
может ловить всякий сколько захочет. А хлебопек должен по
дорогой цене муку покупать и дрова, нанимать помощника и
платить ему; надо содержать лавку, надо платить налоги и
мало ли что еще, так что в конце концов он рад бывает, если
останется хоть какой-нибудь грош на жизнь, лишь бы не
побираться. А Этот - Этот только взглянет на небо, и уже у
Него достаточно хлеба, чтобы накормить пять или сколько там
тысяч человек! Мука Ему ничего не стоит, и дрова не надо
невесть откуда возить, и никаких расходов, никаких трудов -
конечно, эдак можно и задаром хлеб раздавать, правда? И Он
не смотрит, что из-за этого окрестные хлебопеки теряют
честно заработанные деньги! Нет, скажу я вам, это -
неравная конкуренция, и надо бы это запретить Пусть тогда
платит налоги, как мы, если вздумал заниматься
хлебопечением! На нас уже наседают люди, говорят: как же
так, экие безбожные деньги вы просите за паршивый хлебец!
Даром надо хлеб раздавать, как Он, да какой еще хлебушек-то
у Него - белый, пышный, ароматный, пальчики оближешь! Нам
уже пришлось снизить цены на булочные изделия; честное
слово, продаем ниже себестоимости, лишь бы не закрывать
торговли; но до чего мы этак докатимся - вот над чем ломают
себе голову хлебопеки! А в другом месте, говорят, Он
насытил четыре тысячи мужей, не считая детей и женщин, семью
хлебами и несколькими рыбами, но там собрали только четыре
корзины крошек; верно, и у Него хуже дело пошло, но нас,
хлебопеков, Он разорит начисто. И я говорю вам: это Он
делает только из вражды к нам, хлебопекам. Рыбные торговцы
тоже кричат, - ну, эти уж и не знают, что запрашивать за
свою рыбу; рыбная ловля далеко не столь почетное ремесло,
как хлебопечение.
Послушайте, сосед: я старый человек и одинок на этом
свете; нет у меня ни жены, ни детей, много ли мне нужно.
Вот на днях только предлагал я своему помощнику - пусть
берет мою пекарню себе на шею. Так что тут дело не в
корысти; честное слово, я предпочел бы раздать свое скромное
имущество и пойти за Ним, чтобы проповедовать любовь к
ближнему и делать все то, что Он велит. Но раз я вижу, как
Он враждебно относится к нам, хлебопекам, то и скажу: "Нет,
нет! Я, как хлебопек, вижу - никакое это не спасение мира,
а просто разорение для нашего брата. Мне очень жаль, но я
этого не позволю. Никак нельзя".
Конечно, мы подали на Него жалобу Ананию и наместнику -
зачем нарушает цеховой устав и бунтует людей. Но вам самому
известно, какая волокита в этих канцеляриях. Вы меня
знаете, сосед; я человек мирный и ни с кем не ищу ссоры. Но
если Он явится в Иерусалим, я стану посреди улицы и буду
кричать: "Распните его! Распните его!"
¶1937§
¶Карел Чапек. Восток§
Перевод Д. Горбова
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Выиграли ли вы круглую сумму в лотерею, нашли ли мешок
червонцев, или уступили тайной жажде окружить свои домашние
грезы восточной роскошью, - но только вы решили купить себе
красивый персидский ковер. Такого рода операция с
персидскими коврами уже сама по себе - целое событие:
прежде всего во время покупки вы должны курить, так как это
создает какую-то восточную атмосферу; во-вторых, должны
шагать по грудам драгоценных ковров с таким видом, будто вам
в жизни ни по чему другому шагать не приходилось; должны
держаться специалистом, который каждый ковер потрогает,
пощупает с лица, с изнанки, что-то невнятно бормоча себе под
нос; дальше следует ряд особых церемоний, от специального
персидского жаргона до ожесточенного турецкого торга о цене,
когда вы доводите продавца буквально до слез, причем он
уверяет, что вынужден только из личной симпатии к вам отдать
так дешево, себе в убыток, ну просто даром. Говорю вам, тут
целый ряд острых ощущений. Но пока вы ступили только на
порог Востока. Наконец вы остановили свой выбор на самом
дешевом "казачке" и мчитесь домой, полный розовых мечтаний о
том, как он будет выглядеть перед вашей постелью. Первый
ковер... Это чем-то похоже на первую любовь.
На другой день у вашей двери раздается звонок.
Появляется очень вежливый юркий человечек; он подталкивает
перед собой молчаливого господина и уже в дверях сообщает,
что пришел к вам, как к замечательному, изумительному
знатоку персидских ковров; что привел с собой своего друга,
разъезжающего по торговым делам и вчера только вернувшегося
из этого... как его... из Константинополя - с коврами, -
которые, сударь мой, только для понимающих, что он привел
его прямо к вам, чтоб вы взглянули - о, ничего больше,
только взглянули на его товар, только испытали это
наслаждение. Тут он отворяет дверь и кричит:
- Иди сюда, Вацлав!
Входит слуга с гигантским рулоном ковров на спине. У
господина из Константинополя в самом деле эдакая персидская
физиономия, но он молчит. А юркий человечек с Вацлавом
развертывают первый ковер.
- Славная штучка, а? Вот бы вам такой... Вы
притворяетесь, будто "штучка" вам что-то не по вкусу.
- Я так и знал! - заявляет человечек торжествующе. -
Вы, сударь, исключительный знаток. Так вот вам ширазский.
Прямо для вас. Это может оценить только специалист.
Вам кажется, что этот ширазский дороговат. Тогда юркий
человечек о чем-то шепчется с молчаливым спутником
восточного вида не то по-персидски, не то по-турецки.
- Also meinetwegen (1), - буркает перс.
И юркий человечек объявляет, что его друг отдает вам этот
ковер просто так, совсем даром, только ради вас: всего за
четыре тысячи. Вы устояли против всех соблазнов: не
приняли в подарок ни ширванского, ни генчского, ни
бухарского, ни белуджистанского, не говоря уже о керманах,
циновках и всяких молитвенных; сумели уклониться на этот раз
от всего, ради чего услужливый коротыш уверял вас, что вы -
поразительный знаток и что настоящий товар лежит еще на
таможне, увидите-заплачете от восторга. После чего он
уводит перса с Вацлавом, пообещав опять прийти завтра.
Ладно
Через три часа к вам звонит господин в цилиндре. Подает
визитную карточку и представляется: такой-то и такой-то,
фабрикант, находится временно в стесненном положении, должен
платить по векселям, решил продать свою собственную
коллекцию ковров и... Вот он уже кричит на лестницу:
- Вацлав, komm her! (2)
И Вацлав несет на спине новую груду ковров. Господин в
цилиндре конфиденциально сообщает, что у него семейное
несчастье, он готов отдать эти ковры за любую цену, сколько
дадут, словом, ниже стоимости, но только знатоку,
специалисту, понимающему в коврах; например, вот этот
древний хаммадинский, вздыхает господин в цилиндре, или вот
этот сказочный моссульский. Как ни удивительно, но на всех
коврах, составляющих семейную собственность, оказываются
инвентарные номера и свежие таможенные пломбы.
Вы отклоняете домогательства опечаленного посетителя. На
другой день к вам является какой-то тощий субъект и просит
разрешения переговорить с вами наедине; потом смущенно
объясняет, что у него... у него есть персидские ковры...
прямо музейные экспонаты... приобретены при особых
обстоятельствах, конкретно, он выкрал их из царьградского
сераля и доставил контрабандой в Прагу, - но, прошу вас,
никому ни слова об этом, в общем, для знатока - вещи
уникальные и по небывало низкой цене. И вот уже опять
появляется Вацлав с грузом ковров, опять на них пломбы и
инвентарные номера; и если вы опять упустили такой
исключительно выгодный случай... так особенно не
огорчайтесь завтра к вам придет русская супружеская пара
благородного происхождения, при побеге не захватившая с
собой ничего, кроме дорогих персидских ковров, с которыми
теперь под давлением нужды вынуждена расстаться; Вацлав уже
ждет в коридоре, и на них опять инвентарные номера. Потом
является роскошный левантский еврей; он торгует коврами
там-то и там-то, а здесь у него несколько штук, которых он
никому не показывает: они - только для знатоков. За ним -
какой-то молодой проныра; Вацлава с ним нет, но он знает
один изумительный персидский ковер, который продали бы, если
бы нашелся понимающий покупатель. Затем вас посещают один
за другим венский адвокат, вдова в стесненном положении,
грек, который не может уплатить пошлины и поэтому продает по
дешевке роскошные ковры, но непременно специалисту.
Словом, если у вас только есть глаза и уши, вы за неделю
научитесь различать переплетенье, материал, возраст,
свежесть тонов и чистоту рисунка; познакомитесь с
мошенниками, знатоками, оригиналами, гениальными дельцами и
мелкими жуликами; совершите своего рода путешествие на
Восток; и, кроме того, сведете знакомство с удивительным, в
одно и то же время старинным и современным ловким способом
торговли, какого, пожалуй, ни в одной другой отрасли уже не
встретишь. А это стоит того!
¶1923§
----------------------------------------------------------
1) - Ну, ладно (нем).
2) - пойди сюда! (нем)
¶Карел Чапек. О картинах§
Перевод Д. Горбова
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
Как раз в день торжественного открытия недели
изобразительных искусств в газетах появилось одно из тех
сообщений, с которыми мы встречаемся все чаще и чаще. Некий
коллекционер приобрел старинную картину, чья подлинность
была установлена опытными экспертами; тем не менее картина
оказалась поддельной, и коллекционер потерпел убыток в сумме
27 тысяч чешских крон.
По природе я не злораден. Но, читая сообщения об
обманутых собирателях полотен знаменитых старых мастеров, я
не в силах отделаться от чувства, которое можно выразить
словами: так им и надо! Они пострадали из-за того, что
задались целью покупать картины старые и знаменитые. А
пойди они в мастерскую какого-нибудь художника, еще не
успевшего стать знаменитым покойником, и унеси оттуда под
мышкой какую-нибудь его картину, у них была бы хоть
уверенность, что картина и подпись на ней - подлинные.
Покупать непосредственно у художников или во всяком случае
при их жизни, - вот самый простой способ оградить себя от
подделок. Кроме того, это самый простой способ поддерживать
изобразительные искусства, чтобы художники могли жить и
творить. Кто покупает только старые картины, тот кормит
одних торговцев, агентов и спекулянтов старыми картинами.
Спору нет: они тоже хотят жить, но искусству, подлинному
искусству от этого ни тепло, ни холодно.
Читая биографии тех старых мастеров, чьи произведения
нынче благодаря их стоимости имеет смысл подделывать, мы
убеждаемся, что обычно при жизни этих художников на их
картины не было такого спроса и что им даже не снились те
суммы, которые платят за эти картины теперь. Миколаш Алеш
(1) получал за свои классические рисунки по гульдену либо
оплачивал ими свои счета в трактире. Если бы тогда нашелся
коллекционер, который давал Алешу хоть пятую часть того, что
платят за его картины теперь, покойный Алеш мог бы жить
иначе и творить свободней, а не выполнять заказы, часто
совершенно нелепые.
Все дело в том, что большинство так называемых
коллекционеров по существу не понимают искусства и не имеют
к нему серьезного, чуткого подхода; они не решаются судить о
художественной ценности произведений живого автора и боятся
сделать неудачную покупку. При жизни Навратила (2) никто не
ценил его картины на вес золота, так как в них не видели
ничего выдающегося. А теперь Навратил котируется, как акции
Смиховского пивоваренного завода, и покупается примерно с
той же целью: поместить капитал да, быть может, еще и
нажиться в случае повышения в цене. Покупая Навратила,
ничем не рискуешь - разве только наткнуться на подделку; а
выбирать среди современных картин - тут, друзья мои,
требуется немножко художественного чутья и способность
угадывать талант, еще не получивший официально установленной
музейной оценки. Может быть, вот этот молодой мастер, у
которого в данный момент ни гроша за душой, лет через
пятьдесят после своей смерти станет знаменитым старым
мастером, за поддельные картины которого коллекционеры будут
платить десятки тысяч крон; а пока что - картины его идут по
нескольку сотенных, и это уже дает ему возможность жить и
писать.
Но, понятное дело, гораздо эффектней указывать на стену:
дескать, вот тут у меня Пипенгаген (3), а тут ранний рисунок
Чермака (4), - нежели говорить: это один ныне здравствующий
художник и голову даю на отсечение - картина хорошая.
У нас до сих пор не нашлось ни Третьякова, ни Щукина (5),
ни Немеса (6), ни Камондо (7), ни как еще там эти великие
коллекционеры зовутся - которые, обладая вкусом и уменьем
ориентироваться в развитии современного изобразительного
искусства, собирали бы воедино выдающиеся художественные
ценности и в то же время несли бы по отношению к создающим
эти ценности художникам функцию мецената - или нет, нечто
еще более нужное: функцию сочувственной культурной среды,
избавляющей художника от необходимости творить в атмосфере
безразличия и непонимания. Для развития искусства,
создаваемого ныне здравствующими художниками, необходимо
наличие людей, им интересующихся, а не коллекционеров,
гоняющихся за ценностями, созданными рукой давно умерших, за
аттестациями и экспертизами, вместо того чтобы подходить к
картине с мерилом, которого не может заменить никакой
эксперт, - с непосредственной оценкой ее художественных
достоинств.
¶1934§
---------------------------------------------------------
1) - Алеш Миколаш (1852-1913)-выдающийся чешский
художник, в его творчестве преобладают темы национальной
истории и народных легенд. Основная работа - декорирование
Национального театра, для фойе которого он создал цикл
картонов "Родина".
2) - Навратил Иозеф (1798-1865) - чешский художник,
известен как мастер декоративной фресковой живописи.
3) - Пипенгаген Август Бедржих (1791-1868) - чешский
художник-пейзажист.
4) - Чермак Ярослав (1830-1878) - крупный чешский
живописец и график. Обращался главным образом к темам
чешской истории и национально-освободительной борьбы
славянских народов.
5) - Щукин С. И. - известный русский коллекционер
произведений новой западноевропейской живописи. На основе
его коллекций в 1918 году был организован музей западного
искусства в Москве.
6) - Немее Марсель (1866-1930) - венгерский художник и
коллекционер картин.
7) - Кшюндо Исаак - французский коллекционер предметов
искусства, передал свою коллекцию в 1914 году в Луврский
музей в Париже.
¶Карел Чапек. Лазарь§
Перевод Н. Аросевой
"hr"
Файл с книжной полки Несененко Алексея
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/ "hr"
И до Вифании дошел слух, что галилеянин схвачен и брошен
в темницу.
Услыхав об этом, Марфа всплеснула руками и из глаз ее
брызнули слезы.
- Видите, - сказала она, - я говорила! Зачем Он пошел в
Иерусалим, зачем не остался здесь! Здесь бы никто не узнал
о Нем... Он мог бы спокойно плотничать... устроил бы
мастерскую у нас во дворике...
Лазарь был бледен, и глаза его лихорадочно блестели.
- Это глупые речи, Марфа, - сказал он. - Он должен был
идти в Иерусалим. Должен был восстать против этих... этих
фарисеев и мытарей, должен был сказать им в глаза, что и
как... Вы, женщины, не понимаете этого.
- Я понимаю, - тихо и страстно проговорила Мария. - И я
знаю, что случится. Случится чудо. Он двинет пальцем - и
стены темницы откроются... и все узнают Его, падут перед
Ним на колени и будут кричать: "Чудо!"
- Как бы не так, - глухо ответила Марфа. - Он никогда не
умел заботиться о себе. Ничего Он для себя не сделает,
ничем себе не станет помогать. Разве что, - добавила она,
широко раскрыв глаза, - разве что другие Ему помогут. Быть
может, Он ждет, что Ему придут на помощь... все те, кто
слышал Его... все, которым Он помогал... что они препояшут
чресла мечами и прибегут...
- Конечно! - заявил Лазарь. - Вы не бойтесь, девушки,
ведь за Ним - вся Иудея! Не хватает еще, чтобы... хотел бы
я посмотреть... Марфа, собери вещи в дорогу. Пойду в
Иерусалим.
Мария поднялась.
- Я тоже иду с тобой. Хочу видеть, как раскроются стены
темницы, и Он явится в небесном сиянии... Марфа, это будет
великолепно!
Марфа хотела что-то сказать, но промолчала.
- Идите, дети, - проговорила она. - Кто-то должен
остаться стеречь дом... и кормить кур и коз... Сейчас я
приготовлю вам одежды и хлебцы на дорогу. Я так рада, что
вы там будете.
Когда она вернулась, раскрасневшись от кухонного жара,
Лазарь был иссиня-бледен и встревожен.
- Мне нездоровится, Марфочка, - буркнул он. - Как на
улице?
- Очень тепло, - ответила Марфа. - Хорошо вам будет
идти.
- Тепло, тепло, - возразил Лазарь. - Но там, на холмах
Иерусалима, всегда дует холодный ветер.
- Я приготовила тебе теплый плащ, - сказала Марфа.
- Теплый плащ... - недовольно пробормотал Лазарь. -
Вспотеешь в нем, потом обдует холодом, и готово! Ну-ка,
пощупай, нет ли у меня жара? Не хотелось бы мне заболеть в
дороге... на Марию надежда плохая... А какой Ему будет от
меня толк, если я, например, заболею?
- У тебя нет жара, - успокаивала его Марфа, думая про
себя: "Боже, какой стал Лазарь странный с тех пор... с тех
пор, как воскрес из мертвых!"
- Тогда меня тоже продуло, когда... когда я так сильн
...Поділитися у соцмережах
