Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...ения жизни представлял
такую запущенность, что несчастная женщина как будто
превратилась в камень... Этот вид поверг меня в самые
мрачные размышления.
Впрочем, другие органы не очень пострадали. Голова
была весьма выразительна. И хотя мозг не был развит,
как у некоторых мужчин, трупы которых мне доводилось
изучать, но он был богат извилинами. Испещренные тончайшими
тонами они говорили о мечтах, о мире идей.
Мне казалось, что я слышу эхо былых вздохов.
Нежные и довольно маленькие руки не имели продолговатой
формы, какая бывает у праздных женщин. Они
были коротки, привычны к сгибу. Заметно было, что
субъект постоянно держал мелкие предметы, которые не
портят, но сжимают форму руки. Вероятно, это была
швея или цветочница. Ей было около двадцати восьми
лет. Серо-голубые глаза под черными, густыми бровями
и смугловатый цвет лица показывали, что покойница
принадлежала к западной расе, не нормандской, не бретонской,
не южной, а среднего пояса.
Выражение лица было строгое или, вернее, гордое.
Сильно выгнутые, но не наклоненные брови свидетельствовали
о честной душе, неспособной к унижению и боровшейся
до самой смерти.
Левый бок тела, уже открытого в госпитале, свидетельствовал,
что причиной смерти была водянка в груди.
Эта женщина умерла 21 марта. За двенадцать дней до
смерти был последний вторник карнавала, 9 марта. Можно
было предположить, что она сделалась одной из
жертв балов этого времени. Страшный период, разом
наполняющий все госпитали, а вслед за тем и кладбища!
Его можно назвать пиром Минотавра'*. Сколько женщин
погибло, поглощенных заживо!
Припоминая смертельную скуку, унылую монотонность
бесцветной жизни, какую ведет работница, особенно
швея, в одиночестве на холодном чердаке, мы нимало
не удивляемся, если она уступит иногда молодой ветренице,
своей соседке или подруге более зрелого возраста,
имеющей в виду личный расчет. Удивительно и больно,
что тот, кто этим пользуется, выказывает такое бездушие,
так мало думает о бедном, легкомысленном создании,
что, будучи сам укрыт от холода мехами, не утруждает
себя узнать, есть ли у нее теплая одежда, огонь, все
необходимое, будет ли у нее завтра обед? Вы равнодушно
отпускаете от себя, ночью, в стужу, эту несчастную,
которая только что отдала вам свои ласки!.. Варвары! Вы
прикидываетесь ветрениками'. Неправда! Не хитрите! Вы
жадны и жестоки; вы боитесь будущего и предпочитаете
не знать, что последует затем... жизнь или смерть...
Но вернемся к покойнице. Несмотря на нравы, я усомнился,
судя по ее лицу, чтобы это была студентка,
постоянная посетительница этих балов. Таких легко узнать.
Покойница не могла иметь успеха на балах. Строго
очерченные нос и подбородок, тонкие, сжатые губы и некоторая
сдержанность в выражении должны были внушать
невольное уважение.
Дальнейшие исследования показали, что я не ошибался.
Это была провинциалка из мелкой торговой буржуазии.
Предоставленная самой себе, она не могла, несмотря
на свою природную честь, устоять против упорных
приступов, постоянного-преследования в городе, населенном
большей частью холостяками, приказными и т. п.
Она сдалась на обещание жениться и стала матерью.
Обманутая, не имея средств к жизни, кроме своих рук
и иглы, она покинула город, хотя женщине легче существовать
в нем, нежели в других городах. Они зарабатывают
здесь сколько хотят. Она же предпочла скрыться
в Париже и умирать с голода. При ней был ребенок,
величайшее из затруднений. Ей невозможно было устроиться
конторщицей или приказчицей. Игла ей ничего не
доставляла. Она попробовала наняться гладильщицей, но
при болезненном состоянии здоровья, усиливаемом горем,
глаженье подвергало ее жестоким мигреням и сильным
болям. Не зная ее болезни, другие работницы считали
ее ленивицей. Парижанки - насмешницы; они не
щадили бедную провинциалку. Но они были добры и,
при нужде, давали ей взаймы денег.
Виденные мною полинялые ситцевые платья свидетельствовали,
что, при всей своей нищете, она не извлекала
пользы из остававшейся красоты. Такая одежда старит,
не позволяет определить, как молода и свежа еще эта
женщина. От нужды и горя худеют, но не увядают, как от
несбыточных желаний. А эта женщина, видимо, мало
наслаждалась жизнью.
Хозяйка прачечной, где она гладила, позволила ей
спать на полатях, служивших мастерской. Эти полати,
пропитанные чадом, должны были быть к утру очищены
для работы. Как бы неможилось покойнице, она не могла
ни одного дня полежать в постели. Мастерицы приходили
рано утром и подсмеивались над ней, говоря, что она
"лентяйка, лежебока, ни на что не годная".
Первого марта ей стало хуже; у нее открылись лихорадка
и кашель. Будь у нее свой угол, все бы это ничего; но
его не было, и она должна была отправиться в больницу,
оставив свою малютку под покровительством хозяйки.
Покойница поступила в одну из старинных больниц,
где в ту пору находились больные тифозной горячкой.
Принимавший ее врач предвидел, что лихорадка будет
прогрессировать, но надеялся остановить ее. У больной
спросили о состоянии здоровья; она скромно ответила,
что оно хорошее, скрыв истинное положение дел, из
боязни неприятного освидетельствования.
Среди огромных зал, где столько страданий, где видишь
подле себя предсмертные муки и смерть, тоска
нередко усиливает болезнь. В определенные дни к больным
допускаются родственники. Но сколько таких, у кого
их нет, кто умирают совсем одни! Нашу мастерицу
навещала ее добрая хозяйка, но вскоре испугалась, видя
больных тифозной горячкой, и перестала приходить.
В больницах ведется обычай проветривать помещения,
отворяя огромные оконницы. Ветер дует на больных,
плохо защищенных занавесами. Поэтому серьезно подумывают
ввести лучший способ проветривания.
Легкий кашель покойницы обратился в сильное воспаление
горла, а потом в грудную водянку. Давно уже
истощенная недостаточной пищей, она не имела силы
переломить болезнь и умерла три недели спустя, несмотря
на старательный уход.
Ее умненькая, хорошенькая малютка помещена в воспитательный
дом.
Никем не востребованное тело покойницы было отправлено
в Кламарк, где принесло пользу науке, предоставив
ей нить к новым открытиям. Этот рассказ, может
быть, полезен, если обратит на себя внимание сильных
умов. Женщина умирает, если у нее нет защиты и родного
угла. Будь у нее, хотя бы на одну неделю, кров и постель,
она, вероятно, выздоровела бы и осталась жива.
Если бы она нашла на это время приют у какойнибудь
женщины! Как легко могла бы такая женщина
спасти ее, жертву несчастья, в трудную минуту. Предположим,
что какая-нибудь дама, проходя садом близ
больницы, увидела бы больную, сидящую на скамье с маленьким
узелком в руках, отдыхающую после долгого
пути перед тем, как войти в больницу. Пораженная ее
бледным лицом, честным и благородным, несмотря на
крайне бедную одежду, дама села бы подле нее и вступила
бы с ней в разговор. "Вы больны? что с вами?" - "У
меня лихорадка. Мне очень худо". - "Посмотрим...
Я немножко разбираюсь в этом. О, это не важно. Больницы
теперь переполнены больными заразной болезнью.
Пожалуй, она и к вам пристанет. Приняв немного хины,
вы в два дня будете на ногах. У меня предстоит много
глаженья. Приходите ко мне на эти дни. Поправитесь
- будете у меня работать". Это спасло бы ей жизнь.
Двух дней мало, но за неделю она могла бы поправиться.
Честное, внушающее доверие лицо расположило
бы к ней даму, и она оставила бы ее у себя. После
нескольких месяцев спокойной жизни наша мастерица
могла бы поправиться, похорошеть, приодеться и тронуть
не одно сердце своей грацией. Скромное поведение,
воздержанная и трудолюбивая жизнь заставили бы полюбить
ее и простить ей ее хорошенького ребенка, плод
обманутой любви. Мне случалось видеть, с каким великодушием
усыновляют иногда добрые люди подобных детей.
Особенно памятна мне одна такая семья. Жена любила
своего мужа до обожания, и ребенок привязался к нему
сильнее, чем к родному отцу. Он со слезами расставался
с ним и плакал от нетерпения, когда тот опаздывал.
Мы выдумали, что, в известном случае, женщина
погибла навсегда. Во время оно у нас во Франции думали
иначе. Женщина, переселявшаяся, например, в Канаду,
считалась очищенной от своего проступка крещением
в море. Это не было предрассудком. Такие женщины
доказывали потом справедливость мнения о своем перерождении:
они становились прекрасными женами и матерями
семейств.
Но лучшей защитой для тех, кто еще детьми были
брошены в беспорядочную жизнь, служит твердость в перенесении
труда и лишений. Один из наших мыслителей
развил эту мысль в письме к одной из бедных амазонок,
столь блестящих, но и столь же несчастных, которая
спрашивала, как ей выбраться из этой бездны. В письме
по форме строгом, но в сущности чрезвычайно кротком,
он указывал ей, как искупить ее падение, омыться от него
трудом и страданием и снова сделаться чистой и достойной.
Он вполне справедлив. Впечатлительная душа женщины
никогда не бывает испорчена так, как душа мужчины.
Если она искренно обращается к добродетели, если
стремится к этому, принося жертвы, размышляя, то непременно
возрождается. Она как река, в которой испортилась
вода; но втекли свежие струи, и она снова светла.
Если женщина забудет о своих невольных проступках как
о дурном сне, в котором ее сердце не участвовало, если
оно оживет и она полюбит, - то все спасено. Она может
еще составить счастье и гордость достойного человека.
Я не хотел ничего прибавлять к этому печальному
рассказу. Взволнованные друзья мои встали. Я напомнил
им начало нашего разговора.
Самая веская причина, по которой ваше сердце заставит
вас жениться, будет та, что я назвал:
Женщина никогда не может жить без мужчины. Точно
так же, как ребенок без женщины. Все подкинутые
дети, как правило, умирают.
А может ли жить без них мужчина?
Вы сами сказали сейчас, что жизнь ваша мрачна
и горька. Среди удовольствий и мимолетных женских
образов вы не обладаете ни женщиной, ни счастьем, ни
спокойствием. У вас нет почвы, нет того гармоничного
равновесия, которое способствует воспроизведению.
Природа связала жизнь тройным узлом: мужчина,
женщина, ребенок. Отдельно каждый погибает; спасаются
только вместе. Напрасны все споры, вся гордость двух
полов друг перед другом.
С этим необходимо покончить. Не будем уподобляться
таким государствам, как Италия, Польша, Ирландия,
Испания, где ослабление семейных уз и личный эгоизм
способствовали гибели государства. Автор единственной
книги нашего времени, отмеченной поэтической мыслью
(поэмы "Последний человек'"^), полагает, что мир уже
истощился и земле приходит конец. Но существует великое
препятствие: земле не придет конец, пока на ней еще
любит хотя бы один человек.
Пожалейте о земле; она истощена, на ней нет более
любви; ей не для чего и существовать. Любите для спасения
мира.
Вы не отвергаете это, если я вас верно понял, но вы
боитесь. Сознайтесь, что вы боитесь женщины. Будь
женщина по-прежнему вещью, вы женились бы. Но ведь
это был бы не брак, друзья мои. Брак есть союз двух
людей. Теперь он возможен потому, что женщина становится
личностью.
Или вы не люди? Или у вас не хватает силы, которую
вы испытываете над природой, в вашем изобретательном
гении? Существо, в котором сосредоточивается вся сила
природы, все земное счастье, остается вне ваших действий.
Наука помогает вам изучать блистательные красоты
Млечного пути; неужели вы ждете, чтобы женщина отослала
вас к математике (как венецианка отослала Руссо'")?
Главное ваше возражение то, что в женщине вам
противодействует вера, мешающая ей принять ваши
убеждения; но это препятствие ничтожно для того, кто
смотрит на него практично и хладнокровно.
Полное слияние последует не ранее как через два
поколения.
Лучшая жена та, которую я изобразил в моей книге
"Любовь". Это простая, любящая женщина, еще не вполне
сформировавшаяся. Она менее других враждебна современному
направлению, науке и истине. Лучше всего,
если она бедна и не из большой семьи. Воспитание,
положение в обществе - вещи второстепенные. Француженка
родится королевой и всегда может быть ею.
Жена - простая женщина, которую можно воспитывать;
дочь - женщина верующая, которую воспитает отец. Таким
образом мы выйдем из этого рокового круга, в котором
вращаемся и где женщина мешает созданию женщины.
При доброй жене, которая воспримет (сердцем) убеждения
мужа, ему не трудно будет, следуя закону природы,
приобрести влияние на своего ребенка. Дочь так охотно
верит отцу. Он может сделать из нее все, что пожелает.
Сила этой любви, чистой и возвышенной, сделает из нее
женщину, идеал ума в сочетании с грацией, которому
суждено возродить семью и общество.
Часть первая
ВОСПИТАНИЕ
1. СОЛНЦЕ, ВОЗДУХ И СВЕТ
Один известный естествоиспытатель утверждает, что
множество микроскопических существ, находясь в тени,
остаются растениями, а на солнце воспринимают жизнь
и превращаются в животных. Совершенно справедливо
всеми признано, что вдали от солнца всякое животное
прозябает, а растение не может цвести, потому что бледный,
чахлый цветок не распускается и увядает.
Но более всякого цветка нуждается в солнце цветок
человеческий. Для него солнце есть первый и главнейший
источник жизни. Сравните ребенка, жившего всего один
день и не видевшего света, с ребенком годовалым; разница
между сыном мрака и сыном света огромная. Мозг
последнего, в сравнении с мозгом первого, представляет
дивное преобразование. Это не кажется удивительным,
если знаешь, что орган зрения занимает в системе мозга
больше места, нежели органы всех остальных чувств
вместе взятые. Свет насквозь проникает голову, до самых
глубоких, скрытых нервов, из которых выходит спинной
мозг и вся нервная система, весь механизм ощущений
и движений. Даже поверх оптических проводников, на
которых отражается свет, центральная масса мозга (лучистый
венец) кажется проникнутой им и, вероятно, у него
заимствует свои лучи.
Первая обязанность любви дать много света ребенку
и молодой матери, слабой, потрясенной родами, истощенной
кормлением грудью; дать им живительный воздух,
местность, освещенную со всех сторон солнцем,
с утра до вечера.
Предоставьте тем, кто живет жизнью большого света,
пышные покои, обращенные к западу. Короли, вельможи
любят глядеть, из своих Версалей, на закат солнца, окружающий
блеском их головы. Но тот, кто освящает
свою жизнь трудом, для кого весь праздник жизни в ребенке
и в любимой женщине, - тот живет утром. Он
наслаждается свежестью первых часов дня, когда пробуждающаяся
природа полна силы и деятельности. Она
дарит им свою первую, радостную улыбку, восхищающую
всю природу.
Что можно сравнить с невинной грацией этих восхитительных
утренних сцен, когда работник, проснувшийся
до восхода солнца, смотрит, как первый луч его
проскальзывает за занавес, любуясь молодой матерью
и малюткой в колыбели? Мать, проснувшись, потягивается:
"Неужели так поздно!" Она улыбается: "О! какая
я ленивица!" - "Спи, милая; еще рано. Только пять
часов. Ребенок часто будил тебя; поспи еще часок". Она
не заставляет просить себя, и вот они снова заснули.
Закроем плотнее занавес и опустим жалюзи. Но солнце
быстро всходит и врывается в комнату. Между мраком
и светом возникает борьба. Жалко, если бы теперь
стемнело. Какую картину мы потеряли бы! Мать лежит,
наклонившись к ребенку, с любовью округлив локоть
вокруг его головы... Мягкий луч проскользнул в комнату.
Пусть обливает их своим сиянием, как благословением
Бога.
В одном из моих сочинений я писал, что мне случилось
видеть могучее дерево (кажется, семейства каштановых),
которое жило без земли, одним воздухом. Мы
вешаем в вазах изящные растения; они живут только за
счет воздуха. Вот на такие-то растения похожи и наши
бедные земледельцы. Что заменяет им недостаток пищи?
Что дает им силу исполнять тяжелую работу? Благотворный
воздух, которым они дышат, и возможность извлекать
из него все, что он содержит в себе питательного.
Так ты, имеющий счастье растить и кормить эти два
райских растения: молодую женщину, которая живет тобой,
и ее ребенка, который есть часть тебя самого, - помни,
что прежде всего должен доставить ей живительный
воздух, необходимый для того, чтобы она жила, цвела
и кормила здоровым молоком своего ребенка. Какое
было бы несчастье для твоей юной, чистой, прелестной
жены дышать губительным воздухом, вредным ее телу
и душе! Нежное, восприимчивое создание не может безнаказанно
вдыхать отвратительный смрад, поднимающийся
с улицы, смешанный с запахом табака, заменяющий
воздух в наших мрачных городах.
Надо принести жертву, друг мой, и во что бы то ни
стало поселить их там, где они могут нормально жить.
Если возможно, поселись за городом. Ты будешь реже
видеться с друзьями. Но они придут к тебе, если это
истинные друзья. Ты будешь реже ходить в театр. Но он
не так манит своими волнующими и растлевающими
удовольствиями, когда у вас есть свое гнездо любви, с ее
живительными радостями, с ее "Divina Comedia"'". Ты не
будешь тратить столько времени по салонам, в пустой
болтовне. Взамен этого, проснувшись утром, свежий,
бодрый, ты потратишь на труд то время, которого не
потратил на пустые разговоры, и труд твой даст плоды.
Я требую сада, а не парка, маленького сада. Человек
лучше развивается среди равной ему по силе растительности.
Все восточные легенды полагают начало жизни
в саду. Чистая, сильная нация персов видит начало мира
в саду света.
Если ты не можешь жить за городом, то живи в самых
верхних этажах. Пятый и шестой счастливее первого: они
позволяют разводить сады на крышах. Во всяком случае,
света тут вдоволь. Хорошо, если твоя молодая жена
имеет перед глазами во время беременности открытый,
обширный горизонт, на который она могла бы, мечтая,
глядеть в долгие часы твоего отсутствия. Хорошо, если
первые взоры ребенка, когда его вынесут на балкон,
упадут на величественные здания, на памятники, на игру
света, который придает им в различные часы дня разнообразные
формы. За недостатком гор, лесов ребенок
воспримет свои первые, неизгладимые впечатления от
величественных зданий, в которых отражается жизнь народа,
история отчизны. Маленькие дети не умеют высказываться,
но душа их рано отзывается на архитектурные
красоты, при эффектах солнечного света. Один какойнибудь
луч, ударяющий в храм, навсегда врезает в их
память целую картину.
Что касается меня, то ничто не поражало меня так
в детстве, как однажды виденный мною силуэт Пантеона
на солнце. Это было утром. Внутри здания, сквозь стекла,
виднелся таинственный свет. Между легкой колоннадой
этого прелестного ионического храма, восходящего
ввысь на огромных стенах, мелькала лазурь неба,
оттененная дивным пурпуровым светом. Я пришел в восторг,
в какой не приходил потом никогда, а этот свет до
сих пор в моей памяти.
II. ОБМЕН ПЕРВЫМ ВЗГЛЯДОМ
И НАЧАЛО ВЕРЫ
Кто взялся бы передать на полотне эту ежедневно
происходящую сцену: восторг молодой матери при виде
ею младенца, ее невинное удивление, ее набожное чувство
перед этой осуществившейся мечтой? Один Корреджио"
сумел это сделать, вдохновленный правдой, отбросив
предания, которые связывали искусство.
Вокруг колыбели стоят посторонние зрители, но сцена
происходит только между им и ею, составляющими одно
существо. Она глядит на него, сладко содрогаясь. От него
к ней, от нее к нему пробегает электрический ток, связывающий
их воедино.
Взамен счастья ощущать его в своей утробе она видит
перед собой эту живую, чудную мечту. Она содрогается,
глядя на него. Молодая и невинная, мать старается пользоваться
своими правами на этот плод. Прежде он питался
ею, теперь она поглощает его, пьет, ест. Дивный
обмен жизни! Ребенок дает и получает ее, принимая от
матери молоко, свет, тепло.
Дивное, великое откровение. Это не простое зрелище
чувства, восхищающее глаз и сердце. Это - вера, таинство,
прочная основа религии, воспитания, на которой
созидается все развитие человечества. Какое же это таинство?
А вот какое:
Если бы ребенок не был для матери как бы ангелом,
если бы отношение к нему матери не было религией, то он
не мог бы жить.
Это хрупкое существо и его невозможно было бы
вырастить, если бы оно не было кумиром для матери,
которая, боготворя его, находит счастье и радость в самопожертвовании.
Она находит его красавцем, добрым,
совершенным. Мало того, она видит в нем идеал красоты
и доброты.
В какое грустное изумление поверг бы ее мрачный
софист, который решился бы сказать ей, что "ребенок
родится злым, что человек развращен прежде, чем родится
на свет" и тому подобные выдумки, придуманные
философами или дошедшие до нас по преданию. Женщины
кротки и терпеливы. Они глухи ко всему этому; но
прими они серьезно эти идеи, все было бы кончено.
Обескураженные, сбитые с толку, женщины не связали бы
своей жизни с колыбелью, и покинутое дитя должно бы
погибнуть. Человеческий род пресекся бы, и история
кончилась бы на первых же страницах.
Едва только ребенок увидит свет и свое отражение
в глазах матери, как он уже инстинктивно отвечает на ее
любящий взгляд, и между ними совершается сладостное
таинство природы.
Прибавит ли что-нибудь к этому время? Способно ли
возрасти блаженство этого союза? Разве только тем, что
оба сознают его; что он выйдет из своей божественной
неподвижности, начнет действовать, объясняться с нею,
стремиться к ней всем сердцем, отдаваться ей всем существом.
Этот второй период любви и полной веры друг в друга
выражен в неподражаемой картине, находящейся в Лувре.
Творец ее Солари (миланский)^' обессмертил себя
одной этой картиной; все остальные погибли. Художник
долго жил во Франции и соединял в себе душу обеих
родственных наций. Иначе как бы он смог передать этот
трепет жизни?
Тут нет никаких эффектов, никакой таинственной
борьбы света и тени. Перед нами дневной пейзаж; приятная,
но не поразительная природа; под деревом сидит
мать с ребенком. Вот и все. Кое-где картина даже
поражает резкостью тона (может быть, вследствие реставрированья?).
Но почему она заставляет биться ваше
сердце?
Молодая, хорошенькая мать необыкновенно нежного
телосложения, прекрасная грудь ее полна; она трепещет
нежностью и желанием кормить. Но эта прелестная женщина
кажется такой слабой, что невольно спрашиваешь,
чем поддержит она этот источник жизни, если не своей
собственной жизнью?
Кто она такая? Итальянский ли цветок, нежный и несколько
истощенный, или нервная француженка? Я склонен
думать последнее. Впрочем, в этой картине выражается
более эпоха, нежели нация. Это - пора жестоких
войн, бедствий; искусство выразило трогательную прелесть,
придаваемую горем красоте, улыбку страдающей
женщины, которая удерживает слезы.
Она наклонилась над красивым, здоровым ребенком,
великолепным созданием, который лежит на подушке.
Она едва может носить его. Но эта поразительная несоразмерность
не имеет никакого мистического смысла.
Ребенок вышел в отца, который, вероятно, произошел от
сильной расы, в героические времена; тогда как молоденькая
мать принадлежит уже к болезненному, слабому,
утонченному племени корреджиевой Италии. Это - последняя
капля божественного эликсира, выжатая под прессом
страдания.
Заметьте к тому же, что в бедственные времена женщина
плохо питается, а ребенка кормит долго, и чем
более развивается в нем сознание, тем более привыкает
он к груди, тем труднее отнять его от нее. Сама мать не
имеет к тому силы. Она чувствует, что истощается, но
продолжает кормить, пока у нее есть хоть капля молока.
Она скорее умрет, чем заставит плакать своего малютку.
В картине Солари мать выражает тройное чувство.
Слабая, она дает не избыток, а скорее необходимое,
саму жизнь свою; но, несмотря на это, она улыбается
и с любовью говорит: "Пей, дитя мое, пей: это моя
жизнь".
Но прелестный ребенок, с невинной жадностью схвативший
полную грудь, вероятно, слегка укусил ее или
своим мощным сосанием дергает внутренние фибры груди.
Матери больно, но она говорит: "Наслаждайся: пей...
это мое страдание!"
Между тем грудь наполняется; молоко течет из нее.
Боль утихает; место ее заступает приятное онемение, как
у раненого, который смотрит, как из него вытекает
жизнь. Но мать счастлива этим; если она убывает в себе,
то прибавляется в нем. Она ощущает странное, глубокое
потрясение во всем своем существе, и говорит: "Пей, это
мое наслаждение!"
Могущественная власть ребенка над матерью состоит
в том, что он любит, знает ее и не только физически, но
и всем своим маленьким сердцем поглощен в ней. Вот
почему она страдает, но не хочет оторваться от него.
Любовь в этом невинном возрасте может показаться
слишком спокойной; она не изощрена восторгами и страданиями,
как у матери, но она сильна своим великим
единством. Если бы младенец мог говорить, он сказал
бы: "Ты моя бесконечность, мой полный, единый мир;
я весь состою из тебя и весь стремлюсь к тебе... Не знаю,
живу ли я, но знаю, что люблю!"
Индия символически изображает круг совершенной,
божественной жизни фигурой божества, которое держится
руками за ноги, сосредоточивается и выкругляется.
Так делают иногда маленькие дети; так делает и ребенок
на картине Солари. Он тянется к груди; мать приподнимает
его. В этом грациозном, инстинктивном движении
выражается порыв нежности. Малютка весь съежился,
округлился, чтоб всецело отдаться матери.
III. ИГРЫ. РЕБЕНОК УЧИТ МАТЬ
Ничего нет милее, трогательнее, как неловкость молодой
матери, еще не освоившейся со своим ребенком, когда
она нянчит его, занимает, играет, сближается с ним. Мать
не знает, как взяться за эту живую игрушку, за обожаемое,
таинственное существо, неподвижно лежащее в ожидании,
чтобы им занимались, поворачивали, угадывали его желания.
Она любуется им, ходит вокруг и боится прикоснуться,
чтобы не причинить вреда, просит свою мать взять его.
Эта восхитительная неловкость вызывает улыбку на лице
скромного свидетеля, молча наблюдающего и говорящего
себе, что молоденькая дама хотя и родила ребенка, но
осталась девицей. Девушки неловки; грация и ловкость
даются только женщине, прошедшей школу люб
...Поділитися у соцмережах
