Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...то демон (Гюйоль, конечно) соблазнял
ее величием подобного самопожертвования. Она
писала Кадьер, что Бог хочет кровавой жертвы. Она
приводила примеры святых, которые не оправдывались,
когда возводили на них обвинения, а, напротив, соглашались
с обвинителями и шли на смерть с кротостью агнцев.
Кадьер следовала потом их примеру. Когда в присутствии
ее обвиняли во всем Жирара, она оправдывала
его, говоря: "Он показал верно, а я солгала". Она могла
бы вернуть только письма самого Жирара, но в своем
горячем порыве решила сделать больше: беловые копии
уже были у него, она послала ему и черновики своих.
С этих пор Жирару нечего было бояться. Он мог в этой
переписке уничтожать, изменять, дополнять, подделывать
все, что хотел и как хотел. И он поработал
здесь основательно. Из восьмидесяти писем осталось
только шестнадцать, и те сильнейшим образом переделаны.
Теперь Жирар, имея в руках все документы, мог
смеяться над своими врагами; теперь наступила их
очередь бояться. Епископ, человек светский, хорошо знал
Версаль и влияние, которым пользуются там иезуиты.
Поэтому он счел нужным вознаградить Жирара за свой
лукавый намек на книгу жизни и был с ним очень
любезен.
Епископы Тулона всегда были из знатных семейств.
В их списке мы видим самые аристократические фамилии
Прованса - Бо, Гландев, Николаи, Форбэн, Форбэн
д'0ппед и лучшие итальянские - Фиеско, Тривульцио,
Ля Роверо. С 1712 по 1737 год епископом был во
времена регентства и министерства Флери некий Тур де
Пен. Он был очень богат, имея и в Лангедоке аббатства
Анианское и св. Гильома. Говорят, он очень выдвинулся
своей деятельностью во время чумы 1721 года. Теперь
он нигде не проживал подолгу, вел жизнь совершенно
светскую, никогда не служил обедни, считался дамским
угодником.
Он приехал в Тулой в июле и пожелал из любопытства
видеть Кадьер, хотя Жирар очень старался помешать
этому свиданию. Кадьер была во время свидания в очень
счастливом расположении. Она понравилась епископу,
показалась ему вполне приличной святой; он даже настолько
поверил в наитие, посылаемое ей свыше, что
говорил с ней о своих делах, заботах, советовался с ней,
просил у нее предсказаний.
Но все-таки он, несмотря на просьбы ее братьев,
колебался дать ей разрешение уйти из монастыря и отнять
ее таким образом у Жирара. Но нашлось средство
побудить его к этому. В Тулоне распустили слух, будто
девушка задумала бежать в пустыню по примеру святой
Терезы, которая поступила так в двенадцатилетнем возрасте.
Говорили, что Жирар внушил ей эту мысль, что он
хочет увезти ее, отнять у епархии, которую она могла бы
прославить, и подарить это сокровище отдаленному монастырю
или, скорее всего, иезуитам, которые, завладев
ею монопольно, сумеют использовать чудеса, видения
и симпатию, внушаемую этой молоденькой и популярной
святой. Епископ почувствовал себя задетым. Он дал настоятельнице
приказ никому не передавать девушку, кроме
ее матери, которая должна была скоро взять
Кадьер из монастыря и увезти на принадлежащую
ей дачу.
Чтобы не обидеть этим Жирара, епископ приказал
написать ему от имени Кадьер, что если такая перемена
жительства для него неудобна, пусть он сам назначит
себе заместителя, который и будет временно духовником
девушки. Жирар понял и решил, что лучше всего обезоружит
врагов, если покинет Кадьер совсем. Он отказался
от руководства ею (15 сентября), прислав очень скромный
и благоразумный ответ. Он старается сохранить при
этом ее дружбу и расположение. "Если я и виновен перед
вами, вы все же помните, что я всегда искренно хотел
помочь вам... И теперь, и всегда я буду весь ваш в святом
сердце Иисуса".
Но епископ все же не чувствовал себя спокойным. Он
подозревал, что три иезуита - Жирар, Сабатье и Гринье
- хотят только усыпить его внимание, чтобы, получив
потом ордер из Парижа, похигить у него девушку. Он
задумал действовать решительно: послать за ней 17 сентября
собственный экипаж (это был фаэтон, употребляемый
тогда лишь светскими людьми) и перевезти ее на
дачу к матери. Чтобы успокаивать, охранять Кадьер
и вести ее по истинному пути, он стал искать для нее
духовника. Сначала епископ обратился к кармелиту, который
исповедовал девушку еще прежде, до Жирара, но
этот старик отказался. Вероятно, и другие не решились
взять на себя эту обязанность. Епископ должен был
обратиться к человеку, всего три месяца живущему
в епархии, отцу Николя, приору босоногих кармелитов.
Это был сорокалетний мужчина, рассудительный и смелый,
очень твердый и даже упрямый. Он казался очень
достойным такого доверия со стороны епископа, хотя
и отказывался от предложения. Он боялся вовсе не иезуитов,
а скорее самой девушки. Не думал, что из всего
этого может выйти что-нибудь хорошее. Этот ангел легко
мог оказаться ангелом мрака, а лукавый, приняв образ
нежной и кроткой девушки, наносить свои удары с еще
большим лукавством.
Но увидав Кадьер, он почувствовал себя успокоенным.
Она показалась ему очень простой, радующейся
тому, что возле нее будет, наконец, верный, солидный
человек, постоянная надежная опора. Она так страдала
оттого, что Жирар постоянно держал ее в неизвестности
и сомнениях. В первый же день она наговорила Николя
больше, чем другим в целый месяц, рассказала всю свою
жизнь, свои страдания, подвижничество, видения. Даже
ночь не остановила ее, жаркая ночь середины сентября.
Все было открыто настежь в комнате - все окна и три
двери. Она продолжала свой рассказ до зари; братья ее
спали тут же. Утром она продолжала свои признания
в виноградной беседке, страстно прославляла Бога, говорила
о высоких мистических тайнах. Кармелит был поражен
и спрашивал себя, мог ли бы дьявол воздавать такие
хвалы Богу.
По-видимому, она была непорочной, казалась доброй
девушкой, покорной, кроткой, как ягненок, наивной,
склонной к забавам. Она вдруг захотела поиграть в шары
(обычное дачное развлечение в то время), и монах не
отказался принять участие в игре.
Если в ней и сидел какой-нибудь дух, то во всяком
случае не дух лжи. Наблюдая ее вблизи долгое время,
нельзя было не увериться, что ее раны действительно
сочились по временам кровью. Николя не предпринимал
таких бесстыдных осмотров, как Жирар; он ограничился
тем, что наблюдал течение крови из ее ноги. Ему
пришлось, и не раз, быть свидетелем экстазов Кадьер.
Вдруг появлялся сильный жар в груди, потом разливался
по всему телу. Она больше ничего не сознавала,
впадала в конвульсии, говорила фразы, лишенные
смысла.
Кармелит пришел к твердому убеждению, что в ней
надо различать два существа: девушку и демона. Первая
была вполне честной и даже очень наивной, покорной;
несмотря на все, что с ней было проделано, даже очень
мало понимавшей то, что так смущало ее. В начале
исповеди она говорила ему о поцелуях Жирара; кармелит
сухо заметил ей: "Это великий грех". "О боже мой!
- воскликнула Кадьер, плача, - значит, я погибла, так
как он делал со мной и многое другое!"
Пришел и епископ повидать ее под предлогом прогулки.
На его вопросы она отвечала так же наивно, рассказала
ему, по крайней мере, начало своих отношений
с Жираром. Епископ сам отгадал продолжение, пришел
в ужас и негодование. Теперь никакие соображения уже не
могли его удержать от громкого обвинения Жирара. Он
уже не думал об опасности борьбы с иезуитами, вполне
разделял взгляд кармелита, что девушка была околдована,
что Жирар был колдуном. Он хотел сейчас же отлучить
торжественно злодея, погубить его, опозорить.
Кадьер просила за своего оскорбителя, не хотела, чтобы
за нее мстили. Она бросилась перед епископом на колени,
молила пощадить, не говорить вовсе об этих ужасных
вещах. С трогательным смирением она прибавляла: "Довольно
того, что я теперь получила наставление и знаю,
что творила великий грех". Ее брат, монах-якобинец,
присоединился к ее просьбе, предвидя, как опасна будет
борьба, и не надеясь, что епископ устоит.
Между тем возбужденное состояние девушки проходило.
Наступало другое время года, знойное лето кончалось;
был уже октябрь. Епископ очень радовался тому,
что он сумел освободить Кадьер от ее припадков и волнения.
А она, выйдя из душного Оллиуля, перестав встречаться
с Жираром, успокоилась совершенно. Семья заботливо
берегла ее, так же как и честный кармелитдуховник;
епископ не напоминал ей о ее проступках и был
неизменно добр с ней. Она выпрямилась, подымалась,
как трава в Провансе, в октябре, когда идут теплые
дожди.
В течение семи недель она оставалась неизменно спокойной
и благоразумной. Епископ был так доволен и успокоен
этим, что побуждал кармелита попытаться подействовать
с помощью Кадьер на других исповедниц Жирара,
вернуть им здравый рассудок. И действительно, было
очень неумно приводить этих женщин к протеже епископа,
девушке такой молодой и только начавшей оправляться
от своего экстатического безумия.
Положение создалось очень странное, даже комическое.
Образовались две женские партии: поклонницы епископа
и поклонницы Жирара. В первой были госпожа
Аллеман и ее дочь, обе очень привязанные к Кадьер;
в другой - враждебно настроенные, во главе с Гюйоль.
Епископ вступил с последней в переговоры, желая, чтобы
она сама обратилась к кармелиту и привела своих подруг;
послал к ней сначала своего секретаря, потом стряпчего,
бывшего некогда ее же любовником. Все это не
подействовало, и епископ решил прибегнуть к последнему
средству: созвать их всех к себе, в епископский дворец.
Там женщины упорно отрицали все: у них никогда не
было никаких экстазов, никаких стигматов, ничего из
того, чем они сами хвастались раньше. Одна из них,
самая бесстыдная и коварная (Гюйоль, без сомнения),
к удивлению епископа предложила тут же показать все
свое тело, чтоб убедить, что на нем нет никаких знаков.
Она, конечно, рассчитывала, что епископ попадется в такую
ловушку. Но он нашелся: отказался решительно от
подобного осмотра и иронически благодарил тех, которые,
жертвуя своей стыдливостью, хотели заставить его
подражать Жирару; этот ответ вызвал смех и одобрение
в городе.
Но епископу все-таки не везло. С одной стороны, эти
нахалки, в свою очередь, издевались над ним; с другой
- его успехи и в деле успокоения и образумления
Кадьер оказались только временными. Как только она
вернулась в мрачный Тулон, в свой узкий переулок, так
опять началось прежнее. Она была опять в той опасной
и зловещей среде, в которой началась ее болезнь, на
самом поле сражения, даваемого враждебными партиями.
Иезуиты, за которыми каждый чувствовал поддержку
двора, имели на своей стороне "политиков",
расчетливых, осторожных людей. Только епископ был
опорой кармелита; его не поддержали ни священники, ни
даже товарищи по ордену. Монах постарался запастись
единственным оружием, которое могло быть в его распоряжении.
Восьмого ноября он получил от Кадьер
письменное разрешение в случае надобности огласить ее
исповедь.
Этот смелый шаг заставил Жирара дрожать от страха.
У него самого не было мужества и решительности,
и он погиб бы, если бы его дело не было вместе с тем
делом иезуитов. Он трусливо забился в глубину их жилища.
Но его товарищ Сабатье, энергичный, холерический
старик, пошел прямо к епископу. Он решительно наступал
на прелата, предлагая выбор между войной и миром;
прижал противника к стене и заставил понять, что процесс,
начатый против иезуитов, испортит его собственную
карьеру, что он никогда не пойдет дальше своего
сана епископа Тулонского, никогда не будет архиепископом.
Мало того, в качестве человека, имеющего сильную
опору при дворе, он не постеснялся заявить, что если это
дело раскроет все проступки иезуита, то оно не в меньшей
степени бросит свет и на образ жизни самого епископа.
Одно письмо, по-видимому, написанное Жираром,
заставляет думать, что иезуиты готовили прелату страшный
удар исподтишка, жестокие обвинения; это письмо
называет его жизнь "не только недостойной епископа, но
соблазнительной, отвратительной". Ловкий и коварный
Жирар, полный бешенства и яда Сабатье, сумели бы
пустить в ход клевету. Они непременно подчеркнули бы,
что все дело затеяно из-за девушки и что если Жирар
находился при ней во время ее болезни, то епископ
сблизился с нею, когда она как раз выздоровела. Какой
бы это все вызвало скандал, как испортило бы налаженную
жизнь и карьеру этого вельможи с совершенно
светскими интересами! Конечно, было бы смешно и безрассудно
ввязываться по-рыцарски в такую войну, чтобы
отомстить за похищение невинности у какой-то полубезумной
девицы; стоит ли ссориться из-за пустяка со
всеми порядочными людьми? Эти угрозы Сабатье тем
сильнее действовали на епископа, что его симпатии
к Кадьер уже очень уменьшились. Он не мог простить ей
того, что она снова заболела, обманула его ожидания,
свела в ничто все его победы. Он сердился за то, что она
не выздоровела. Он говорил себе, что Сабатье рассуждает
правильно, что было бы слишком глупо скомпрометировать
себя.
И вот он делает крутой поворот. Уж не озарила ли
его благодать? Он неожиданно увидел свет, как святой
Павел по дороге в Дамаск, и вдруг обратился к иезуитам.
Сабатье не стал терять времени. Он подал епископу
бумагу и заставил его подписать отлучение кармелита,
приставленного им самим к Кадьер, и отлучение ее брата,
монаха-якобинца (10 ноября 1730 года).
XII. ПРОЦЕСС КАДЬЕР. 1730-1731 гг.
Легко понять, каким страшным ударом было это для
семьи Кадьер. Болезненные припадки девушки стали
более частыми и тяжелыми. И ужасная вещь, они
распространяются, как эпидемия, среди ее подруг. Ее
соседка, мадам Аллеман, тоже имевшая экстазы, но
приписывавшая их до сих пор милости Бога, вдруг
в ужасе признала в них влияние адской силы. Эта
добрая женщина (лет пятидесяти) припомнила, что ей
часто приходили в голову нечистые мысли; она
вообразила поэтому, что принадлежит дьяволу, на
каждом шагу стала натыкаться на бесов и, как ни
оберегала ее дочь, она все же, не чувствуя себя
в безопасности, убежала из дома и просила Кадьер
приютить ее у себя. В доме после этого стало
невыносимо жить, вести торговлю оказалось вовсе
невозможно. Старший Кадьер приходил в ярость,
разражался проклятиями против Жирара, кричал: "Это
8 Ж. Мишле 225
новый Гофриди... И его тоже надо сжечь!" И якобинец
добавлял: "Мы готовы истратить для этого все имущество
нашей семьи!"
В ночь с 17 на 18 ноября Кадьер то кричала, то
задыхалась. Думали, что она сейчас умрет. Старший
Кадьер, купец, потеряв голову, подбегал к окнам и кричал
соседям: "Помогите! Дьявол душит мою сестру!"
Сбежалось много людей, некоторые полуодетые. Врачи
и хирурги говорили, что у нее просто болезнь - сокращения
матки, сопровождаемые удушьем, хотели поставить
ей кровесосные банки. Пока ходили за ними,
врачам удалось разжать зубы больной и заставить
ее проглотить глоток водки; это привело ее в себя.
Но тут подоспели и "духовные врачи": старый священник,
духовник матери Кадьер, затем другие священники
Тулона. Весь этот шум, крики, прибытие
священников в полном облачении, начавшееся заклинание
бесов, все это привлекло огромную толпу, наполнившую
улицу. Вновь приходящие спрашивали,
в чем дело? "Да это Кадьер, которую околдовал
Жирар". Это вызывало сострадание, негодование народа.
Иезуиты, очень испуганные, желая отвратить опасность,
решились на варварские меры. Они опять пришли
к епископу, настаивали и требовали, чтобы он начал
судебное преследование Кадьер, начал немедленно, чтобы
эта несчастная девушка, хрипевшая, едва дыша в своей
постели после страшного припадка, подверглась домовому
обыску и допросу.
Сабатье до тех пор не оставлял епископа в покое, пока
тот не призвал своего судью-официала, генерального викария
Лармдье и епископского стряпчего Эспри Рейбо;
им было приказано начать дело не откладывая.
А между тем это было невозможно, незаконно, противоречило
каноническому праву. Прежде чем идти допрашивать,
обязаны были собрать "предварительную информацию".
И другое затруднение: церковный судья
имел право произвести домовый обыск и допрос только
в случае отказа от причастия. Оба легиста церкви представили
поэтому возражения. Но Сабатье ничего не хотел
и слушать: если будут соблюдать всякие законные формы,
ему не удастся нанести свой страшный удар.
Лармдье, в полном соответствии со своей трогательной
фамилией (Larme Dieu - слеза божия), был очень
сострадательным судьей, но только для духовенства. Он
не принадлежал к числу тех грубых чиновников, что идут
прямо по указанному законом пути, подобно яростным
и ослепленным диким кабанам, не обращая внимания,
кто у них на дороге. Он очень разбирался в этом, ведя
дело Обани. Тогда он нарочно действовал медленно,
чтобы дать тому возможность скрыться. А потом, узнав,
что Обани находится в Марселе, этот судья и совсем
перестал действовать, как будто Марсель очень далеко от
Франции, где-нибудь на краю света, как ultima Thule*"'
древних географов.
Но здесь было совсем другое дело: у судьи, бывшего
почти паралитиком в деле Обани, вдруг выросли крылья,
когда начался процесс Кадьер, крылья, носившие его
с молниеносной быстротой. Уже в девять часов утра
жители переулка могли с любопытством наблюдать, как
к дому Кадьер направляется блестящая процессия. Во
главе ее мессир Лармдье, за ним стряпчий епископского
двора, а в виде почетного эскорта два викария епархии,
доктора богословия. Они вошли все в дом, потребовали
больную. Ее заставили присягнуть, что она не скроет
ничего, что могло бы быть поставлено ей в вину, что она
сообщит суду все, что знали только ее совесть и ее
духовник. Она могла бы отказаться отвечать вовсе, так
как ни одна из необходимых формальностей не была
соблюдена. Но девушка не стала спорить; она дала требуемую
клятву и тем обезоружила, предала себя в их руки.
Потому что, связав себя клятвой, она действительно
говорила все, даже о таких вещах, в которых так трудно
признаться стыдливой девушке.
Протокол первого допроса, произведенного Лармдье,
ясно указывает на то, что им совместно с иезуитами был
составлен определенный план действий. Они хотели представить
Жирара простаком, сделавшимся жертвой хитрых
проделок Кадьер. Человек, достигший пятидесятилетнего
возраста, ученый, наставник, духовник, руководитель
совести монахинь, был, по их мнению, так наивен
и легковерен, что обмануть его могла совсем юная девушка,
почти ребенок! Коварная, не останавливающаяся
ни перед чем, она заставила его верить в ниспосылаемые
ей видения, но не сумела привить ему свои ложные
мысли. Придя поэтому в ярость, она начала мстить,
приписывая ему все грязные поступки, какие только может
изобрести развратное воображение Мессалины.
Протокол нисколько не подтверждает всех этих обвинений,
зато в нем ясно обнаруживается трогательная
кротость несчастной. По-видимому, она говорила то, что
могло бы послужить к обвинению Жирара, лишь потому,
что к этому обязывала тоже данная ею клятва. Она
совсем не нападает на своих врагов, даже на коварную
Гюйоль, которая предала ее (Кадьер знала об этом от
брата), сделала все, чтобы развратить ее, и, наконец,
погубила действительно, убедив возвратить письма, бывшие
для нее надежным средством спасения.
Кадьеры пришли в ужас от наивности и искренности,
с которыми сестра их давала свои показания. Точно
выполняя клятвенное обещание, она совершенно предавала
себя в руки врагов, делала себя посмешищем для
всех; даже люди, не расположенные к иезуитам, готовы
были теперь издеваться и над нею; тем более любители
всяких сальных историй.
Но сделанного уже нельзя было поправить; братья
хотели по крайней мере, чтоб ее показания были записаны
действительно полно и точно, чтобы протоколу, составленному
попами, был противопоставлен документ более
серьезный. Из обвиняемой они хотели сделать обвинительницу,
хотели перейти в наступление. Они
добились того, что королевский чиновник, лейтенант по
гражданским и уголовным делам Мартели Шантар явился
тоже допросить ее. В этом акте, точном и кратком,
совершенно ясно установлен факт обольщения; затем то
обстоятельство, что она упрекала Жирара за его бесстыдные
ласки, а он только смеялся над этими упреками; что
он советовал ей отдаться во власть демону; наконец, что
этот шарлатан поддерживал ее раны, мешал им зажить,
присасывая к ним кровь.
Слуга короля, лейтенант должен был бы вести весь
процесс в своем трибунале, так как церковный судья, не
соблюдая формальностей, предписанных самим каноническим
правом, тем самым сделал свои акты ничтожными,
не имеющими законной силы. Но у светского
чиновника не хватило для этого смелости. Он не отказался
считаться с данными церковного расследования, согласился
действовать совместно с Лармдье и даже заседать
и допрашивать свидетелей в епископском трибунале.
Показания при этом записывал секретарь епископа,
а не светского судьи. Записывал ли он точно? В этом мы
имеем право сомневаться, зная, что тот же церковный
секретарь позволял себе запугивать угрозами вызываемых
свидетелей и каждый вечер носил показывать свои
записи иезуитам.
Оба упомянутых выше викария епархии давали свои
ученые заключения в чрезвычайно сухой форме: они не
могли служить в пользу Кадьер, но их нельзя было
использовать и против нее к выгоде иезуитов. Последние
испугались, что при таких условиях их замысел не удастся.
Поэтому, потеряв всякий стыд и рискуя даже вызвать
возмущение народа, они решились изменить весь ход
дела. Иезуиты заставили епископа дать приказ о заключении
в тюрьму Кадьер и главных свидетелей, допроса
которых требовала она. Это были Аллеман, мать и дочь,
и Батарель. Последнюю поместили в "Убежище", монастырь,
служивший тюрьмой, а обеих Аллеман - в дом
принудительных работ, дом "Доброго пастыря", где содержали
безумных и куда отправляли на исправление
развратниц и проституток. Кадьер же, еще не встававшую
с постели, передали, несмотря на это, урсулинкам,
духовным дочерям Жирара, которые положили ее у себя
на гнилую солому.
Теперь, запугав всех, можно было допрашивать свидетелей.
Начали с двоих, внушающих наибольшее доверие
и уважение. Одна была Гюйоль, известная тем,
что вербовала Жирару женщин. Знали, что у нее ловкий
и острый язык, потому и поручили нанести первый
удар и пустить в ход клевету. Другой была Ложье,
швея; Кадьер помогала ей и заплатила когда-то за
ее обучение ремеслу. Одно время, забеременев от Жирара,
Ложье громко обвиняла его, теперь же старалась
искупить этот грех, издеваясь над Кадьер, всячески черня
свою прежнюю благодетельницу; но действовала она
очень неловко: будучи сама развратницей, она приписывала
Кадьер такие бесстыдные выражения, какие были
совсем невероятны в устах этой скромной девушки.
Затем перед судом появились мадемуазель Гравье и ее
кузина Ребуль; за ними и все остальные "жирардинки",
как их называли в Тулоне.
Но как ни старались, вещи представлялись иногда
в истинном свете. Так, жена стряпчего, в доме которой
собирались по временам "жирардинки", заявила, что их
невозможно терпеть, так соблазнительно их поведение;
рассказала об их бесстыдном веселье, о том, как они
угощались за счет пожертвований, собранных для бедных,
и т. д.
Очень боялись, что монахини станут на сторону Кадьер.
Секретарь епископа предупредил их (от имени епископа),
что те, кто будут говорить не так, как должно,
подвергнутся наказанию. Чтобы подействовать еще сильнее,
вызвали из Марселя их прежнего любовника, отца
Обани, и воспользовались его влиянием на них. Разумеется,
процесс, начатый против него за изнасилование маленькой
девочки, был прекращен. Родителям было дано
понять, что судом они ничего не добьются. Затем иезуиты
сторговались с ними и уплатили за поругание ребенка
восемьсот ливров от имени Обани. Тогда последний
явился к своей пастве в Оллиуль в качестве ревностного
слуги иезуитов. Бедные монахини страшно перепугались,
когда добрый отец Обани из сострадания предупредил
их, что, если они не будут послушны и умны на допросе,
к ним будет применена пытка. И несмотря на все это, от
пятнадцати монахинь не добились того, чего хотели.
Только две-три были на стороне Жирара, и все вообще
подтверждали действительные факты, особенно его поступки
во время посещения 7 июля; их показания были
прямым обвинением его.
Тогда иезуиты приняли героические меры, чтобы свидетели
больше не портили дела. Они поставили свой пост
в зале, через которую проходили лица, вызываемые
в трибунал. Они останавливали их, учили, что говорить;
грозили; если свидетель настаивал на своем, его просто
не пускали дальше и силой выталкивали на улицу.
Церковный судья и лейтенант короля были просто
игрушками в руках иезуитов. Весь город видел это. В декабре,
январе, феврале семья Кадьер составила и разослала
жалобы на неправильные действия суда и подкуп
свидетелей. Сами иезуиты поняли, что так дальше продолжать
нельзя, и стали просить помощи сверху. Самым
удобным казалось добиться от Великого Совета приказа,
которым все дело передавалось бы ему и потом было бы
затушено (так поступил Мазарини с делом Лувье). Но
канцлером в это время был Агессо, и поэтому иезуиты
вовсе не хотели, чтобы дело разбиралось в Париже; для
них Прованс был удобнее. Они исходатайствовали королевский
приказ: судить должен парламент Прованса на
основании расследования, которое произведут в Тулоне
два его советника. В парламенте у иезуитов было много
Друзей.
Приехали от парламента двое: мирянин Фокон и церковный
советник Шарлеваль; оба прямо остановились
у иезуитов. Эти вовсе не стеснявшиеся комиссары так
мало скрывали свое пристрастие к одной стороне, что
послали Кадьер вызов, как обвиняемой, а Жирара чрезвычаино
вежливо просили явиться; его оставили на свободе,
он продолжает служить мессы и исповедовать.
Кадьер же была под замком, в руках врагов, поклонниц
Жирара, могла подвергнуться самому жестокому обращению.
И подвергалась в самом деле: эти добрые урсулинки
поступали так, как будто им было поручено уморить ее.
В качестве отдельной комнаты ей предоставили каморку
одной сумасшедшей монахини, которая пачкала все своими
нечистотами. Кадьер уложили на вонючую солому,
на которой спала эта безум
...Поділитися у соцмережах
