Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...т по пути идей, изобретений, открытий и так
быстро, что от раскалившихся рельсов сыпятс^ искры.
Женщина, по роковому стечению обстоятельств, оставленная
позади, бредет по колее прошлого, плохо ей
знакомого. К нашей беде, она отстала и не хочет или не
может идти быстрее.
Хуже всего, что они как будто и не стремятся к сближению.
Точно им нечего сказать друг другу. Очаг остыл,
за столом молчание, постель холодна.
Не стоит хлопотать для себя, говорят они. Но не больше
делается и для общества, где существуют, однако, законы
вежливости. Каждый вечер мы видим, как общество,
в гостиных, делится на два кружка - мужчин и женщин. Но
вот что заслуживает внимания: если в небольшой, дружеской
компании хозяйка дома попробует слить эти два
кружка, попробует заставить мужчин беседовать с женщинами,
в комнате тотчас воцаряется молчание, разговор не
клеится.
Нужно ясно определить это явление. Между мужчинами
и женщинами теперь нет ничего общего ни в мысли,
ни в способе ее выражения; они даже не умеют говорить
друг с другом о том, что равно интересно для обоих. Они
слишком разошлись. И если пойдет так и далее, то
вскоре, невзирая на случайные столкновения, это будут
уже не два пола, а два народа.
Немудрено, что книга, направленная против такого
порядка вещей, написанная от искреннего сердца и без
литературных претензий, была встречена такой едкой
критикой. Во имя человеческой природы любовь простодушно
вмешалась в этот разлад между мужчиной и женщиной,
говоря им: "Любите друг друга!"
Резкие крики покрыли эти слова, задевшие за чувствительную
струну: нет, мы не хотим любить! Мы не хотим
быть счастливы!.. Тут что-то кроется. Напрасно мужчина
прячется за религиозным обожанием женщины, напрасно
говорит, что хочет укреплять и развивать ее ум: он хочет
иметь в ней рабыню, кумир, прикованный к алтарю!
Итак, при первом слове о сближении сказалась болезнь
века, этот разлад, это печальное пристрастие к одиночеству,
какая-то одичалость, гнездящаяся в умах.
Женщины прочли и заплакали. Их руководители (духовники
или философы) подсказали им ответ, но они
не посмели высказаться в пользу своего защитника.
Они поступили лучше: читали и перечитывали преступную
книгу, приберегали ее на час досуга, прятали под
подушкой.
Это навлекло на злополучную книгу оскорбления со
стороны врагов и критику со стороны друзей. Она не
пришлась по вкусу ни защитникам средних веков, ни
защитникам эмансипированной женщины. Первые желали
видеть женщину в монастыре, а вторые - на тротуаре.
Любовь поставила ее у домашнего очага.
"Книга, защищающая брак, семью! О позор! Напишите
нам лучше тридцать романов в защиту прелюбодеяния,
украсьте их с помощью воображения, и вас гораздо
лучше встретят".
"К чему укреплять семью? - вопрошает один набожный
журнал. - Ведь она и без того у нас в лучшем виде.
Во время оно действительно бывали случаи прелюбодеяния,
но ныне этого не бывает ". - "Извините, - возражает
толстый политический журнал в своем остроумном
фельетоне, имевшем огромный успех, - извините, бывает
это и теперь, и даже чаще, но более не возбуждает
шума, и в этом так мало страсти, что ровное и спокойное
течение жизни нисколько не нарушается. Это стало необходимым
условием французского брака, почти институтом.
У всякого народа свои нравы, а мы ведь не англичане".
Ровное и спокойное течение жизни! Вот в этом-то
и зло. Проступок женщины не тревожит ни мужа, ни
любовника, ни ее самое; ей хочется разогнать скуку, вот
и все. Но в этой пошлой, бледной жизни, где сердце
играет такую ничтожную роль, где так мало тратится
искусства, где ни один из трех не считает нужным сделать
над собой ни малейшего усилия, - все нравственно
падают, томятся и опошляются отвратительным равнодушием.
Все это слишком хорошо известно каждому, и ни
у кого нет охоты к супружеской жизни. Если бы наши
законы о наследии не обогащали женщину, никто и не
подумал бы о браке, по крайней мере в больших городах.
Мне довелось однажды слышать наставления одного
деревенского барина, степенного отца семейства, своему
соседу, молодому человеку. "Если вы останетесь здесь,
- говорил он, - то вам, разумеется, придется жениться;
а поселись вы в Париже, тогда это совсем лишнее. Там
легко устроиться иначе".
Всем известны слова, отметившие падение умнейшего
в мире народа, афинян: "Ах! Если бы можно было обойтись
без женщин, чтобы иметь детей!" В эпоху Римской
империи было еще хуже. Никакие уголовные взыскания,
никакие законы Julia', направленные к тому, чтобы женить
людей под палочными ударами, не могли сблизить
мужчин с женщинами; казалось, что в людях погасло
даже половое стремление, это роковое, но прекрасное
чувство, возбуждающее человека и удесятеряющее его
силы. Чтобы не видеть женщин, спасались бегством в Фиваиду^.
Причины, заставляющие мужчин в настоящее время
избегать и даже чуждаться общества женщин, сложны
и разнообразны.
Первая причина - это, без сомнения, возрастающая
нищета женщин низшего класса, отдающая их в руки
мужчин, легкость обладания этими жертвами голода.
Отсюда является пресыщение, расслабление, неспособность
к возвышенной любви, нежелание подвергаться
смертельной скуке долгого ожидания того, чем так легко
можно пользоваться каждый вечер.
Даже люди с другими потребностями, склонные к постоянству
и желающие любить одну, предпочитают женщину,
вполне зависящую от них, кроткую, послушную,
которая, не имея за собой никаких прав и зная, что ее
завтра могут бросить, употребляла бы все свои силы на
то, чтобы угождать и нравиться.
Сильные, блестящие натуры наших барышень, нередко
выказывающиеся вполне на другой день после свадьбы,
заранее пугают холостяков. С француженкой не шутите,
француженка - личность. А это может быть залогом
великого счастья, но иногда и несчастья.
Наши гражданские законы, при всем своем превосходстве
(им принадлежит будущее, и к ним должны прийти
все народы), тем не менее увеличивают эту трудность,
вытекающую из национального характера. Француженка
знает, что она наследница, что у нее есть приданое. Не то,
что в иных соседних странах, где девушка если и получает
приданое, то не иначе как деньгами (которые муж пускает
в оборот). За француженкой дается недвижимое имущество,
и если бы даже братья ее пожелали заменить его
капиталом, то гражданские законы препятствуют этому
и упрочивают за ней недвижимость. Это богатство большей
частью остается ей. Земля не растрачивается, дом не
рушится: это придает француженке самостоятельность,
которой не имеют ни немка, ни англичанка. Личность
последних заслоняется личностью их мужа, и состояние
(если они его имеют) сливается с его состоянием. Поэтому
они сильнее, чем наши девушки, отрываются от
своей семьи, которая уже не примет их назад. У них
женщина, выходя замуж, как бы умирает для своих родных,
которые радуются, что пристроили ее и что она не
сидит более у них на шее. Что бы ни случилось, куда бы
ни повез ее муж, она повсюду следует за ним и везде
остается при нем. При таких условиях брак не так пугает.
Во Франции мы видим любопытное явление: брачные
узы слабы, а семейные прочны. Случается (особенно в провинции,
среди деревенской буржуазии), что женщина,
выйдя замуж и родив детей, делит свое сердце между
детьми и своими родными, старинная привязанность
к которым в ней пробуждается снова. Что же остается на
долю мужа? Ничего. Тут уже дух семьи убивает дух
брака.
Трудно представить, до какой степени скучна эта женщина,
опирающаяся на отсталое прошлое, становящаяся
в уровень со своей матерью. Жизнь мужа течет ровно, но
он быстро опускается, тяжелеет, делается ни на что не
годным. Он утрачивает последнее стремление к дальнейшему
развитию, почерпнутое им из науки, из традиционного
кружка друзей быстро забывается. Его вскоре окончательно
подавляет женщина-собственница в удушающей
атмосфере традиционного, домашнего очага.
Таким образом, приданое в сто тысяч франков губит
человека, который, может быть, каждый год приобретал
бы по сто тысяч франков.
Вот это говорит себе всякий молодой человек в эпоху
неограниченных надежд и веры в жизнь. Больше или
меньше выпадет на его долю, все равно: он хочет попытать
своего счастья, узнать на что он годен, и посылает
к черту приданое. Если у него бьется сердце в груди, он
не женится из-за ста тысяч франков и на самой королеве.
Когда однажды вечером у меня собралось человек
шесть весьма достойных людей, а я начал подтрунивать
над их холостой жизнью, один из них, известный ученый,
серьезно ответил мне на это: "Не думайте, что мужчине,
не имеющему домашнего очага и жены, легко, несмотря
на все развлечения холостяцкой жизни. Семья - единственное
успокоение для сердца; без нее жизнь мрачна
и горька. Мы это чувствуем".
Это подтвердили и другие. "Но, - продолжал он,
- вот что является помехой к женитьбе. Во Франции все
работники бедны. Каждый живет своим жалованьем,
клиентами и т.д. Я, например, зарабатываю шесть тысяч
франков; но женщина, которая могла бы мне понравиться,
тратит столько же на свой туалет. Девиц ее круга так
воспитывают их матери. Положим, ее отдадут за меня;
что же будет со мной на другой день, когда, придя ко мне
из богатого дома, она найдет меня таким бедным? Если
я люблю ее (а я на это способен), то представьте себе всю
пошлость и низость, на какие я, быть может, буду готов
для того, чтобы иметь средства и возможность ей нравиться.
Никогда не забуду поразившего меня однажды случая,
когда я находился в одном из модных городков, куда
многие приезжали лечиться. Это случилось на дороге, где
лошади вязли в густой пыли. Я увидел красавицу, в наряде
лореток (впрочем, даму, а не лоретку), лет двадцати
пяти, в свежем пышном платье светло-голубого цвета,
с серебристым отливом (чудо лионских фабрик), которое
она безжалостно волочила по грязной дороге. Она как
будто не ступала по земле. Ее белокурая, хорошенькая
головка, вздернутый носик, маленькая, амазонская шляпка,
придававшая ей вид двусмысленного пажа, - все это
говорило: "Мне все нипочем!" Я понял, что этот кумир,
влюбленный в себя, при всей своей гордости заранее
принадлежит любому, кто ей польстит; что ее легко
обойти фразами, что ей даже не известно, что такое
совесть. Мне припомнились слова Соломона: "Et tergens
os suum dixit: Non sum operata malum"\ Это видение
осталось у меня в памяти. То была не личность, не
случайность, а мода, современные нравы, олицетворявшиеся
передо мной, и я вынес из этого случая непроходящее
отвращение к браку".
"Что касается меня, - начал другой из моих гостей
помоложе первого, - то для меня главным препятствием
к браку служит не кринолин, а религия".
Все засмеялись; но он продолжал с оживлением: "Да,
религия. Женщины воспитываются не в одной с нами
вере. Матери, пылающие желанием пристроить своих
дочерей, дают им воспитание, подготовляющее развод.
Какого вероисповедания Франция? Если она сама этого
не знает, то ненавидящая нас Европа знает очень
хорошо. Я сам узнал это от врага, от самого отсталого
иностранца. "Нам ненавистна ваша Франция, - сказал
он мне, - потому что под видом постоянного движения
она ничуть не изменяется. Она, как подвижной маяк, то
покажет, то скроет свое пламя, но центр его все тот же.
Какой же это центр? Во-первых, вольтерьянство (существовавшее
задолго до Вольтера); во-вторых, 1789 год
- великие законы революции; в-третьих, громы вашего
ученого папы - Академии наук".
Я стал спорить, - он настаивал, и я убедился, что он
прав. Да, каковы бы ни были новейшие вопросы, но 1789
год остается догматом веры даже для тех, кто отодвигает
1789 год и отсылает его в будущее. Это - догмат всей
Франции, причина того, почему иностранцы осуждают
нас поголовно без различия партий.
А между тем воспитание учит француженок ненавидеть
и презирать именно то, что любят и во что веруют
французы. Француженки дважды принимали сторону революции
и дважды изменяли ей: первый раз в XVI веке,
когда дело шло о свободе убеждений; потом в конце
XVIII века, когда отстаивалась политическая свобода.
Женщины стоят за прошлое, не зная даже, что это такое.
Они охотно слушают тех, кто говорит вместе с Паскалем:
"Истинного нет ничего; будем же веровать в нелепое"^.
Во Франции женщины богаты, умны, имеют все средства
к образованию. Но они не хотят ни учиться, ни вырабатывать
в себе убеждений. Если они встречают человека
серьезного, душевного, ратующего за разумные принципы,
то говорят с улыбкой: "Этот господин ни во что не
верует".
Все замолчали. Эта выходка, довольно резкая, нашла,
как я убедился, сочувствие среди присутствующих. Если
признать справедливым то, что вы сказали, начал я, то
придется прибавить, что то же самое бывало и в прошлые
времена, а люди все-таки женились. Женщины любили
роскошь, наряды и были столь же отсталы, как и теперь.
Но, конечно, раньше мужчины были храбрее. Они шли на
этот риск, надеясь, что их влияние, энергия, а в особенности
любовь - властелин победителей, произведет в их
пользу счастливую метаморфозу. Они, как смелый Курций^,
бросались в эту неведомую бездну, и это большое
счастье для нас, потому что, не будь такой смелости
у наших дедов, нас не было бы на свете.
Теперь позвольте вашему старому другу сказать вам
несколько откровенных слов... Позвольте сказать вам,
что если бы вы действительно были одиноки и не находили
утешений, если б жизнь представлялась вам столь.
горькой, то вы не старались бы найти этому лекарство.
Вы сказали бы себе: любовь сильна и творит чудеса. Тем
более славы будет для нас обратить на путь разума эти
прелестные, но нелепые создания. С сильной, решительной,
настойчивой волей в избранной среде, при обдуманной
обстановке, все возможно. Но надо любить, любить
сильно и один и тот же предмет. Главное, чтобы не было
холодности. Если мужчина настойчиво добивается сердца
женщины, то оно дается ему. Современные мужчины
жалуются на то, что оно им не дается; но это потому, что
они не знают ключа к нему - постоянного, настойчивого
желания.
Теперь разберем первое препятствие, о котором было
упомянуто, безумное тщеславие женщин, их страсть к туалетам
и т. д.; мне кажется, что это относится к высшим
классам, к богатым женщинам или к тем, которые имеют
доступ в богатый круг, что составит двести или триста
тысяч женщин. Но известно ли вам, сколько их всех во
Франции? Восемнадцать миллионов невест!
Несправедливо было бы винить их всех в безрассудстве
высшего круга. Они подражают ему издали, да и то
не всегда добровольно. Дамы высшего круга своим примером
и нередко своим легкомысленным презрением
и насмешками причиняют большие несчастья. Они вынуждают
этим к невозможной роскоши бедных женщин,
которые, иногда, вовсе и не склонны к ней, но вынуждены
своим положением или какими-нибудь серьезными интересами
искать возможности блистать и для этого подвергаются
страшному риску.
Женщины, имеющие такую исключительную участь
и столько общих им тайн, должны бы любить и поддерживать
друг друга, а не враждовать между собой. А между
тем они, косвенно, постоянно вредят друг другу. Богатая
женщина - законодательница мод для бедных сословий
- вредит молодой девушке. Она мешает ей найти
жениха, потому что ни один рабочий человек не женится
на кукле, которая пожелает дорогих нарядов. Оставшись
в девушках, она, положим, сделается конторщицей или
приказчицей в магазине; но и тут ей навредит богатая
женщина. Дамам приятнее иметь дело с франтом и любезником
приказчиком, более женственным, нежели женщина.
Это принудило содержателей магазинов заменить
приказчиц приказчиками, хотя первые стоили дешевле.
Что же остается бедной девушке? Если она хороша
собой, то в двадцать лет пойдет на содержание и будет
переходить из рук в руки. Отцветши преждевременно,
к тридцати годам, сделается швеей и будет исполнять
заказы за десять су в день. Есть ли при этом возможность
существовать, не прибегая каждый вечер к позору? Понижаясь
таким образом в цене, бедная женщина делается
орудием страшной мести для богатых: холостая жизнь
становится выгодной и супружество излишним. Дочь богатой
дамы уже не найдет себе жениха.
Хотите, я опишу вам в двух словах судьбу женщины
во Франции? До сих пор никто еще не делал этого.
Полагаю, что эта картина тронет ваше сердце и докажет
вам, что не следует смешивать совершенно различные
сословия в одном общем отвержении.
II. РАБОТНИЦА
Когда английские фабриканты, разбогатевшие от новоизобретенных
машин, явились к Питту с жалобой на
то, что они имеют "слишком мало барыша", он ответил
им: "Берите детей".
Но во сколько раз виновнее те, кто берет женщин, кто
открыл нищете горожанок и ослеплению крестьянок роковую
возможность изнурительного труда и смешения
полов на фабриках? Женщина или ребенок, - это все
равно; изводя женщину, изводят семью, детей, надежду
будущих поколений.
Вот оно, варварство нашего Запада! В женщине не
видят более орудия любви, орудия счастья мужчины, еще
того менее орудия воспроизводства расы - в ней видят
работницу.
Работница! безбожное, дикое слово, которого не было
ни в одном языке, которого не понял бы ни один век до
нашего железного века. Одно это слово способно зачеркнуть
весь наш так называемый прогресс.
Но вот выступает стая экономистов, профессоров
чистого барыша: "Но, милостивый государь, высшие
потребности, экономические, социальные! остановка, застой
промышленности... Во имя тех же бедных сословий!
и т. д.".
Высшая потребность есть жить; а люди погибают.
Население не возрастает более и вырождается. Крестьянка
гибнет от работы, работница - от голода. Каких
детей можно ожидать от них? Выродков, и еще хуже.
"Но ведь целый народ не погибает!" Многих народов,
еще указываемых на карте, уже не существует. Племена
равнинной Шотландии исчезли. В Ирландии мы не находим
более расы. Богатая, все поглощающая Англия, и та
не может воспроизвести себя. Раса слабеет, вырождается,
прибегает к алкоголю и слабеет еще более. Видевшие ее
в 1815-м, не узнавали в 1830-м, и тем менее узнали бы
в настоящее время.
Может ли помочь тут правительство? В Англии едва
ли, ведь промышленность поглотила там все и сама
земля превратилась в фабрику; во Франции - возможно,
потому что в стране еще мало работников.
А сколько уже нанесено ущерба: казалось бы, невозможно
уничтожить лотерею, а она уничтожена, невозможно
было сломать, для перестройки, Париж, а это
делается теперь, благодаря только одной строчке в кодексе
законов. (Отнятие собственности ввиду общественной
пользы.)
Я вижу два народа в наших городах: один одет в сукно;
это человек; другой - летом и зимой в жалкую
серпянку. Первый - я говорю о работнике, получающем
ничтожную плату, о пачкуне, о прислужнике других работников,
- случается, завтракает мясом (куском мозговой
колбасы, на хлебе, или чем-нибудь в этом роде);
вечером заходит в трактир и съедает там мясное блюдо,
а иногда запивает его вином.
Женщина, того же разряда, поутру покупает на один
су молока, в полдень - хлеба и вечером - хлеба, да
разве к нему на один су сыра. Не спорьте - я это докажу.
Женщина получает десять су в день; она не может получать
одиннадцать, что также докажу.
Почему это так? Мужчина не хочет более жениться; он
не хочет содержать жену. Он живет для себя.
Вы думаете, что он ведет умеренную жизнь? Он ни
в чем себе не отказывает. Напившись, в воскресенье
вечером, он, не ища, найдет голодную тень и удовлетворится
ею. Стыдно быть теперь мужчиной.
"Я слишком мало зарабатываю", - говорит он. То
есть вчетверо или впятеро больше женщины, в ремеслах,
на которые есть спрос. Он зарабатывает сорок или пятьдесят
су в день; она - десять, как это сейчас увидим.
Бедность работника была бы богатством, излишком,
роскошью для работницы.
Но первый жалуется сильнее: если он нуждается,
то уж нуждается во многом. Это то же, что говорят
об англичанах и ирландцах: "Ирландец голоден, потому
что у него нет картофеля; англичанин голоден, потому
что у него нет говядины, сахару, чаю, пива, крепких
напитков и т. д.".
Я не назвал еще две вещи в бюджете бедного работника,
в которых он никогда себе не отказывает: это
- табак и женщины. Большей частью они поглощают
денег более, нежели целое хозяйство.
Я знаю, что жалованье работника сильно понизилось,
особенно вследствие кризиса в металлах, изменяющего
ценность денег. Оно поднимается, но медленно. Равновесие
придет только со временем. Но и при этом разница
существует. Женщина терпит еще больше. Работник имеет
менее говядины, вина; работница - хлеба. Она не
может жить дальше в нищете; еще шаг, и она погибла.
"Это ее собственная вина, - говорят экономисты.
- Зачем бегут они из деревень, чтобы умирать с голода
в городах? Если не сама работница, то ее мать приходит
оттуда и из крестьянки становится служанкой. Тут она
непременно родит вне брака, и дочь ее становится работницей".
Но знаете ли вы, милостивые государи, что такое
деревня во Франции? Как страшно тяжела, изнурительна
там работа? В Англии женщина не обрабатывает землю.
Хотя и там положение ее весьма жалкое, но по крайней
мере она носит шляпку, укрыта от ветра, дождя. В Германии,
при ее лесах, лугах, при размеренном труде и врожденной
народу кротости, женщина не угнетена так, как
во Франции. Durus arator* поэта имеет свой идеал только
у французов. Почему это? Потому что он собственник.
Собственность его мала, ничтожна, обременена долгами.
Он противопоставляет этому коршуну слепой, ожесточенный
труд, плохое земледелие. Он того и гляди лишится
своей земли. Чтобы предотвратить это, он готов похоронить
свою жену. Он женится, чтобы приобрести работника.
На Антильских островах покупают негра; во
Франции - берут жену.
Выбирают маленькую, тщедушную, со слабым аппетитом,
для того чтобы она меньше ела.
Бедняжка француженка великодушна; она делает все,
что от нее требуют, и даже более. Она впрягается в плуг
вместе с ослом (на легких землях), и муж погоняет их.
Женщине во всем выпадает самый тяжелый труд. Муж
подрезает виноградник, а она, согнувшись, пропалывает
и копает. У мужа есть досуг; у нее - нет. У него есть
праздники и товарищи. Он один отправляется в кабак.
Она заходит только в церковь и дремлет там. Вечером,
если он вернется пьяный, он ее бьет. И в дополнение, она
беременна! Тут она вдвойне страдает целый год, на жаре,
на стуже, под холодным ветром, под дождем.
Большая часть таких женщин умирают в чахотке,
особенно на севере. Никакая комплекция не выдерживает
подобной жизни. Простим же матери, которая, желая,
чтобы дочь ее меньше страдала, посылает ее на фабрику
(где, по крайней мере, над нею будет кров) или служанкой
в город, где она вкусит хоть каких-нибудь удобств мещанской
жизни. Девочка всегда склонна к ним. У каждой
женщины есть потребность в изяществе, утонченности,
аристократии.
Наказание не заставит себя ждать. Новая горожанка
не видит более солнца. Дамы буржуазии нередко бывают
весьма суровы, особенно если служанка хороша собой.
Она становится жертвой избалованных детей - злых
обезьянок, которые делают из нее свою игрушку. А не то
ее бранят, преследуют, притесняют. Жизнь становится ей
противна; ею овладевает тоска по родине; но ей хорошо
известно, что отец никогда не возьмет ее домой. Она
бледнеет, чахнет.
Один хозяин ласков с нею. Он утешил бы ее, если бы
смел. Ему хорошо известно, что в этом отчаянном положении,
когда девочка ни от кого не слышит доброго
слова, она заранее принадлежит тому, кто выкажет ей
сколько-нибудь дружбы. Случай вскоре представляется;
супруга уезжает на дачу. Сопротивление невелико. Ведь
это хозяин, он всевластен. Служанка беременна. Поднимается
буря. Пристыженный муж склоняет голову.
Служанку прогоняют. Она без хлеба, без пристанища,
пока не разрешится в госпитале. Это самая обычная
история.
Что за жизнь ожидает ее! Какая борьба, какие страдания,
если она женщина твердая, с душой и пожелает
воспитать своего ребенка!
Посмотрим на женщину, принявшую на себя такую
обязанность, при относительно благоприятных обстоятельствах.
Позади здания Hotel-Dieu, на грязной улице,
ниже набережной, живет одна молодая протестантская
вдова, весьма строгой нравственности, трудолюбивая,
расчетливая, примерная во всех отношениях и еще недурная
собой, несмотря на все, что она перенесла. У нее
болезненный ребенок, который ходит в школу, но, беспрестанно
хворая, не может учиться дальше. Она платит
за квартиру сто двадцать франков, и милосердый домовладелец
набавил на нее всего сто шестьдесят. Вот что
говорила эта женщина двум своим покровительницам:
"Когда я имею возможность ходить на поденщину, то
добрые люди платят мне двадцать су, даже двадцать
пять; но я могу ходить всего два, три раза в неделю. Если
бы вы не помогали мне, по вашей доброте, пятью франками
в месяц, то мне пришлось бы, для прокормления
ребенка, делать то же, что и другие, выходить по вечерам
на улицу".
Бедная, трепещущая женщина, которая - увы!
- идет предлагать себя грубому мужчине, во сто крат
достойнее его. Наши умные, ловкие, одаренные вкусом
работницы большей частью хороши собой, нежны, изящны.
Какая разница между ними и дамами высшего полета?
Ноги? Нет. Грация? Нет. Разница в одних руках,
потому что у бедной работницы, занимающейся стиркой,
проводящей всю зиму йа чердаке, с одной жаровней, руки,
ее единственное орудие труда и добывания средств к жизни,
нередко бывают красными, опухшими, в мозолях. За
исключением этого работница, если ее нарядить, та же
графиня аристократического предместья. Она только не
говорит на великосветском жаргоне, но гораздо восторженнее,
живее. Дайте ей счастье, и она всех затмит.
Вы знаете, до какой степени женщины аристократки.
Между ними нет черни.
Однажды, когда я приехал в Англию, за нашим экипажем
следовало прелестное, но истомленное женское существо,
с нежным личиком, с тонкими чертами, и что-то
говорило, тщетно обращаясь ко мне, потому что я не
понимал по-английски. Из-под маленькой английской
шляпки выглядывали прелестные голубые глаза, глубокие,
темные, умоляющие.
"Не знаете ли, - спросил я у соседа, понимавшего
по-фра
...Поділитися у соцмережах
