Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...ькая девушка проникнет
в этот простой, но высокий смысл истории, ум ее следует
постепенно питать нравственным чтением, заимствованным
преимущественно у древности, даже у первобытного
Востока. Почему детям дают книги только современных
авторов и не открывают им детства, юности мира?
Какой дивный букет можно составить для молодой
девушки из нескольких поистине небесных гимнов Вед,
из чистых и геройских молитв и законов Персии, присоединив
к ним трогательные библейские предания (историю
Иакова, Руфи, Товии и др.)^. Ее невинная душа
пропиталась бы ароматом этих цветов и навсегда сохранила
это благоухание.
Удаляйте от нее произведения позднейших веков.
Прочь Данте, Шекспира, этих софистов и магов старого
мира. Прочь исторические романы, эту вредную литературу,
навсегда врезающуюся в память и никогда не
дающую точного представления об истории^. Дайте
нам детские песни, вроде "Илиады" и "Одиссеи". Лучше
последней ничего не может быть для молодого ума:
это книга всех возрастов. В ней столько свежести и столько
мудрости!
Впрочем, в выборе книг лучше всего руководствоваться
степенью освещающего их света. Каждая литература
отвечает условиям данной эпохи. Так, у Геродота, у Гомера
вы как будто видите утреннюю зарю, и это можно
сказать обо всех памятниках Древней Греции. Над ними
как будто вечно восходит солнце. Вы повсюду усматриваете
какую-то прозрачность, дивную ясность, геройскую
веселость, которая сообщается вам, веселит ваш ум.
В индийских поэмах и драмах, более поздних по сравнению
с Ведами, есть тысячи вещей, способных восхитить
воображение ребенка, сердце девушки... Но не надо торопиться.
Все это проникнуто страстным, полуденным зноем.
Этот мир восхитительных фантазий был задуман
в тени чарующих лесов. Я предоставляю счастливому
любовнику женщины читать ей Сакунталу^ в тени цветущей
рощи.
Большая часть еврейских книг как будто написана
вечером, ночью. Страшные вопросы, волнующие человеческий
ум, поставлены в них во всей своей резкой наготе.
Не станем смущать молодое сердце повествованием
о разрыве человека с Богом, сына с отцом; страшной
дилеммой происхождения зла, всеми тревогами духа,
мучившими позднейший народ Азии. Избави меня, Боже,
читать ей о воплях царя, который бил себя в грудь,
терзаясь, во мраке ночи, воспоминанием об убийстве
Урии!"
Вино создано для мужчин, а для детей - молоко.
Я стар и ни на что не годен. Мне следует читать
эту книгу, В ней человек падает и поднимается, чтобы
снова пасть. Сколько падений! Как объяснить это невинной
девушке? Пусть она еще долго остается в неведении
о борьбе homo duplex!"" Конечно, эта книга
не имеет расслабляющей томности средневекового мистицизма,
но в ней слишком много бурь, тревог, волнений.
Что еще удержало бы меня дать девушке такое чтение,
это - ненависть к природе, повсюду выражаемая
у евреев. Они, видимо, страшатся соблазнов Египта и Вавилона.
Это придает их литературе нигилистический
мрачный оттенок. Я совсем не того хочу для девушки,
которая должна быть невинна, чиста, весела, ясна, полна
сочувствия к природе, в особенности к животным, которых
евреи жестоко и презрительно называют мохнатыми.
Пусть она лучше проникнется чувством Ближнего
Востока, благословляющего всякое создание.
Прочтем вместе, дочь моя, в светлой книге, ЗендАвесте"',
древнюю, трогательную жалобу коровы, упрекающей
человека в том, что он забыл о ее благодеяниях.
Прочтем истинные, поучительные слова человека, признающего
все, чем он обязан своим помощникам, мощному
волу, верной собаке, доброй матери-земле. Земля не
бесчувственна и свято хранит свое слово земледельцу
(Зенд. II, 284).
Быть чистым, чтобы быть сильным; быть сильным,
чтобы быть плодовитым, - вот смысл этого закона,
самого человечного, самого гармоничного из завещанных
Богом земле. Поутру, прежде чем зардеется заря, когда
еще бродит тигр, человек отправляется на труд со своим
верным товарищем. Товарищ этот - собака, первобытный,
колоссальный бульдог, без которого земля была бы
в ту пору необитаемой. Это благодетельное, страшное
животное одолевало кровожадных чудовищ. Александру
Великому показали такую собаку, которая на его глазах
разорвала льва".
У человека было тогда только одно оружие: широкий
короткий меч, изображаемый на памятниках. С этим
мечом он лицом к лицу, грудь с грудью встречался со
львом и поражал его.
Стерегомый верной собакой, человек подчиняет себе
землю, засевает ее семенами, поливает свежей водой,
вспахивает бороздою и возвращается домой, довольный
тем, что среди опасности и труда исполнил закон, освящающий
его. На пороге его встречает жена, сильная,
деятельная хозяйка дома, приготовившая ему обед: мужчина
предоставляет ей кормить его, как малое дитя. Она
все знает: свойства растений, их способность восстанавливать
здоровье, подкреплять и веселить сердце. Женщина
- чародейка, царица. Она победит победителя львов.
Как свеж этот мир Древней Персии! Это - утренняя
роса; я как будто ощущаю свежесть тех сорока тысяч
подземных каналов, упоминаемых Геродотом, этих тайных
жил, освежавших изнутри землю, скрывая свежие
струи от палящих лучей солнца.
XI. ПАЛЛАДА. РАЗУМ
Ты еще не бывала, дитя мое, в музеях скульптуры. Твоя
мать находит, что там слишком холодно, и мы всегда
входим в верхний этаж Лувра, в этот теплый, живой мир
картин. Однако, летом в особенности, нижний этаж музея
может служить прекрасным местом отдыха, тишины, где
можно на свободе размышлять. Сегодня мать твоя не может
сопровождать нас; ее удерживает дома одно дело; пойдем же
вдвоем взглянуть на это тихое убежище мертвецов.
Мы не найдем здесь той классификации по школам
и нациям, как в музее живописи. Чистая школа древности
встречается здесь вперемешку с произведениями времен
упадка искусств. А между тем они не смешиваются.
Гордые, благородные, естественные фигуры истинных детей
Древней Греции царят даже над римскими императорами
и сенаторами, и настоящими владыками мира кажутся
греки. Низменные страсти, запечатленные на бюстах
империи (Агрипп, Вителлиев и др.^"), еще не видны на
лицах их предшественников; благородная ясность служит
главным атрибутом этих сынов идеала. Чело их сохранило
отблеск солнечных лучей, обливавших афинский Акрополь;
в глубоких глазницах их выражается не изнеженная
мечтательность, а пытливая мысль и мужественный разум.
Прочитав "Сравнительные жизнеописания" Плутарха,
ты ищешь здесь дорогих тебе великих мертвецов. Любопытные
и романические биографии времен упадка противны
духу древности. Они провозглашают человека героем,
царем, полубогом; а красота греческого мира именно
в том и состоит, что это - героический мир, в котором не
видно героев. Никто не герой, если все герои. Каждый
гражданин обязан достичь, телесной и умственной гимнастикой,
апогея красоты, ума, мужества и уподобиться
богам. Постоянной деятельностью, борьбой, спорами на
площади и в школе, театром, празднествами, которые
были в одно и то же время игрищами и борьбой, человек
вызывает из своей натуры все, что в ней есть прекрасного,
мощного, неутомимо создает себя по образцу Аполлона,
Геркулеса, заимствуя у одного - энергию, у другого
- изящную грацию и гармонию или уподобляясь умственными
силами Минерве Афинской^.
Ошибочно было бы думать, что все греки рождались
красавцами; но они умели сделаться ими. Сократ походил
на сатира, но мало-помалу лицо его до такой степени
преобразилось, приняв отпечаток его духовной жизни,
что вдохновило Федона"'.
Войдем в обширную залу, где стоит колоссальная
статуя Мельпомены; но прежде чем подойти к ней, остановимся
на минуту перед Палладой. Это памятник
времен Рима, но скопированный с греческой Паллады,
может быть, Фидия^. В ней тотчас узнаешь выражение
лиц Перикла, Фемистокла. Настоящее имя этой статуе
- мысль, мудрость, размышление.
Размышлять - значит рассматривать мысль объективно,
со всех сторон, видеть ее как бы в зеркале. Нужно,
чтобы она как бы раздвоилась, и мысль рассматривающая
изучала рассматриваемую, развертывала ее анализом
мысли или слова.
Высочайший гений Греции состоял не в искусстве
Улиссов и Фемистоклов, доставивших грекам славу победителей
Азии, а в изобретении методов мышления, давших
в них высших учителей грядущим поколениям.
Пророческое, поэтическое мышление Востока, столь
высокое в еврейских книгах, следовало, однако, неверным
путем, полным туманов и миражей. Оно было вредно,
потому что подчинялось бессознательному вдохновению.
Этот туманный способ мышления был заменен в Греции
искусством исследовать, прокладывать к истине верный
путь, ясный для каждого, предоставляя всякому возможность
проверять его. Человек становится таким образом
творцом собственной судьбы. Какой человек? Всякий,
не избранник, не пророк, не любимец божества. Завещав
людям рациональную науку, Афины дали им возможность
равенства.
До той минуты мысль была бессвязной. Ею руководили
слепые порывы чувства, урывками - размышление,
но не дававшее никакого плода. Оно было бессвязно,
непоследовательно, неправильно. От этого и прогресс
шел до той поры скачками, и нет никакой возможности
описать последовательный ход человечества. Нам мало
известна история Азии. Ее отрывочные летописи дают
отдельные факты, из которых невозможно сделать общих
выводов. Какие выводы можно сделать из роковой случайности,
не руководимой разумом?
Но с той минуты как разум стал наукой, методом,
с той минуты как дева Паллада произвела на свет чистый
вывод и вычисление, дела людей являются нам последовательным,
непрерывным рядом. Река течет, не останавливаясь,
от Солона до Папиниана^; от Сократа до
Декарта, от Архимеда до Ньютона.
Эта великая сила заключается в тебе, дитя мое, так же
как и в нас. Надо только развить ее. Я не требую, чтобы ты
принялась за самые абстрактные предметы, чтобы ты
переводила Ньютона, как одна знаменитая женщина прошлого
века; не требую, чтобы ты читала лекции по
математике в кругу почтительных учеников и внимательных
слушателей, подобно одной даме в Гранвиле, которую
мне довелось слышать в 1859 году. Но я желал бы для тебя,
чтобы в трудные минуты жизни ты могла находить утешение
в этих чистых, возвышенных сферах. Любовь к прекрасному
до того присуща сердцу женщины, что она могла бы
утешиться во всем сознанием, что она совершенствуется.
Чистота, благородство, возвышенность поступков и побуждений,
направленных к истине, дадут ей полное вознаграждение
за все то счастье, которого она не встретит в жизни.
Мы видели пример этому на прекрасной, молодой
девушке, на дочери Манина Эмилии^. Она была рано
поражена самыми жестокими ударами: потерей матери,
разорением отца, страшной венецианской драмой, которая
жестоко отозвалась на ней. Все это завершилось для
нее изгнанием, бедностью, невеселой жизнью северных
городов. Ужаснее всего то, что эта бедная девушка, воплощение
мученицы Италии, страдала смертельными
припадками нервной болезни.
Но несмотря на все это, она сохраняла свою мысль
свободной и возвышенной и любила самые высокие из
наук: алгебру и геометрию. Эмилия поддерживала отца
неомрачаемой ясностью своего духа. Манин всегда советовался
с ней и, даже потеряв ее, руководствовался ее
понятиями. "Я полагаю, что дочь моя одобрила бы
меня", - сказал он нам однажды, говоря о патриотическом
деле.
Есть ли различие между Богом и разумом? Такое
заключение было бы безбожным. Несомненно, что из
всех видов вечной Любви (красоты, плодородия, могущества)
разум есть самый высший. В нем гармония,
процветание, порядок. Нам представляется, что разум
нечто холодное, а между тем он - сама любовь.
Мы не вечно будем подле тебя, чтобы любить и беречь
тебя. Может быть, и тебе, как многим другим
женщинам, суждено жить в одиночестве. В таком случае
моя отеческая любовь дает тебе верную и серьезную
покровительницу, которая никогда не покинет тебя! Посвящаю
и поручаю тебя, дитя мое, афинской деве Палладе,
то есть - разуму.
XII. БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ
АНДРЕА ДЕЛЬ САРТЕ^
Внимательные умы, конечно, уловили двойную нить
методов, которым я следовал в трех последних главах:
методов строгих, хотя один из них, казалось, ласкал
природу и подделывался к ней, а другой противодействовал
ей. Когда девочка моя дошла до границы двух возрастов
и ощутила первые симптомы прелестной болезни,
называемой любовью, я прибег к двум лекарствам, не
с тем чтобы излечить ее, а чтобы дать иной оборот
болезни. Я слишком уважаю любовь - один из лучших
даров Божиих, чтобы отвергать ее; но я стараюсь расширить
и удовлетворить ее лучше, чем могла бы она
сама, облагородить и направить ее к самым достойным
предметам.
Читатели видели, что при наступлении кризиса (лет
в 14) или, вернее, предчувствуя его приближение, я упоII
Ж.Мишле 321
требил, так сказать, гомеопатические средства, стараясь
противодействовать болезни ее причиной. Я уравновесил
половое чувство материнским, заняв девочку маленькими
детьми.
В последующие годы я прибегнул к аллопатическому
лечению, занял ум ее новыми науками, избранным чтением.
Я заставил ее найти для себя, в разнообразии занимательных
историй и путешествий, нравственную основу, на
которой могла бы утвердиться ее жизнь: единство убеждений,
основанных на долге и вере.
Она видела Бога в природе; она видит Его в истории.
В любви она предчувствует вечную связь, соединяющую
эти два мира, которые она изучила, каждый в отдельности.
Какое живое, сладостное чувство!.. Но не создал ли
я сам этим величайшую опасность? Как бы это молодое,
влюбленное сердце, перенесенное в высшую сферу, под
сень чистоты, не закружилось в вихре страстей не менее
опасных.
Тут все зависит от матери. При первом содрогании
природы смущенное, слабое дитя бросается в материнские
объятия; там оно находит не только нежнейшие
ласки, но и мечты. Женщина обыкновенно так растрогана
в те минуты, когда дитя ее становится женщиной, что
и сама делается ребенком. Она боится за предмет своего
обожания, столь слабый, болезненный; она в эту пору
плачет, молится, становится склонной к мистицизму, который
может оказать на них вредное, расслабляющее
влияние.
Что же станется со мной? Какую пользу принесет
свежая, укрепляющая вода, которой я поливал этот
цветок, если слабая мать начнет поить его молоком,
слезами и, что всего хуже, расслабляющей жидкостью
мистицизма?
Мистические книги, где душа беседует с душой,
в опасные часы ложных сумерек, хуже всех развращающих
романов. В них ищут освящения души, а находят
одно расслабление, располагающее ко всем слабостям.
В еврейских книгах эта борьба является нам сильной,
дикой; в средневековых - лихорадочной, вредной. Нечего
уж и говорить о жалких подражаниях. Конечно, для
моей дочери, шедшей в каждом возрасте совсем иной
стезей к идее о Боге (Боге-творце, живом, сильном),
опасность менее велика, чем для других. Однако я считаю
за лучшее вооружить ее в эту минуту, защитить ее молодую
голову стальной каской девы Паллады, разгоняющей
вредные мечты. Я хочу, чтобы в ней говорила не
пустая мечтательность, а чтобы мысль ее, ясная, сознательная,
серьезно беседовала сама с собою. Размышление
привело ее к Разуму. Над пройденными ею сферами
жизни она усмотрела прозрачную сферу, где обитает
лучезарная Мысль, вся проникнутая светом. Все это показалось
ей так хорошо, так чисто, что она полюбила
чистоту.
Вот каким образом любовь преобразилась в ней любовью
же. Вот каким способом я сохранил невинность ее
души.
Всегда ли так будет? На это я не должен рассчитывать.
Но не твоя вина, дитя мое! Виновата природа,
каждый день одаряющая тебя новыми силами, новой
прелестью, обаянием. Сама чистота твоей души подвергает
тебя могущественному действию природы. Взор
и мысль твои стремятся к небу, ко всему возвышенному;
твой чистый ум, умеющий владеть собой, не уклоняется
от отвлеченностей; но несмотря на все это, нередко, среди
занятий наукой, тебя что-то волнует (что же это?). Щеки
твои вдруг зардятся, прекрасные глаза померкнут и блуждают
вокруг; поток жизни закипит в твоей юной груди.
Она женщина... Что же делать? Она устремляет из
себя чудные лучи электрического света. Так в лесах экватора
любовь горит ярким пламенем в мириадах крылатых
созданий и превращает в день темноту ночи. Наивная,
непроизвольная откровенность! Столь же наивная,
как и неопытность застенчивой девушки, уверенной, что
она умеет все скрывать. Она не знает того, что окружена
ореолом страсти и что именно тогда, когда она краснеет
и стыдится собственной красоты, она излучает вокруг
себя опьяняющее обаяние любви.
Милое дитя мое! Я не хочу, не могу оставить тебя
в этом положении. Ты сгоришь, как светильня лампы.
Тебя пожирает опасная горячка; возбудим же в тебе
другую боль, которая отвлекла бы тебя. В тебе кипит
пожирающая сила; дадим же ей пищу. Я на все готов,
лишь бы не видеть, как ты одиноко перегораешь. Прими
от меня горесть и страдание... Их подносит тебе твой
отец.
Охраняемая нашей любовью, занятая собственными
мыслями и трудом, ты не имеешь понятия о том, что
такое труд и бедствия других людей. Кроме слез ребенка,
тотчас утешенного, ты не имела случая видеть эти бедствия
и не подозреваешь, какие страдания терпят люди. Ты
была слаба, нежна; мы с матерью боялись подвергать
тебя тяжелым впечатлениям. Но теперь мы обязаны сказать
тебе все.
Я беру дочь с собой и смело веду ее в эту юдоль
плача, находящуюся под боком у нас, хотя мы о ней и не
думаем. Я раздираю завесу, не останавливаясь ни перед
физическим отвращением, ни перед ложной деликатностью.
Гляди, дочь моя, гляди! Вот она, действительность!..
Видя подобные вещи, нужно быть наделенным
необыкновенной силой отвлеченного эгоизма, чтобы одиноко
жить среди своего мечтательного, идиллического
мира и лениво плыть по реке Нежности, любуясь ее
цветущими берегами.
Она стыдится, что не знала этого; смущается, плачет.
Потом в ней вспыхивают силы, загорается божественный
огонь: дочь стыдится, что плачет, а не действует. С этой
минуты она не дает нам покоя. Все силы ее любви, весь
жар ее крови, направленные к благотворительности, проявляются
в ней деятельностью, нетерпением, сожалением,
что она не может сделать больше. Как ее теперь
успокоить? Это дело матери; она должна руководить ею,
иначе слепой порыв может подвергнуть дочь неизвестным
опасностям.
Эта восторженная благотворительность, прекрасная
страсть девушек, стремящихся любить, никогда не была
описана, но была однажды изображена на полотне.
Итальянский изгнанник, тронутый французской благотворительностью,
оставил нам в благодарность неоцененный
дар, прелестнейшую, по моему мнению, изо всех
картин Луврского музея. Возможно ли оставлять такую
божественную вещь среди этих пошлых произведений!
И как ее испортили! Варвары! Безбожники! Из-за вашего
равнодушия это диво искусства почти стерлось с полотна.
Но оно живо сохранилось в моей памяти и останется
до конца моей жизни.
Привожу, безо всяких изменений, заметку, наскоро
набросанную мной 21 мая нынешнего года, когда я в первый
раз увидел эту картину:
"Необычайно смелое произведение. Ни приличия, ни
условий. Тут чувствуется страдшая эпоха итальянской
катастрофы. Нужно умереть несколько раз, чтобы рассказать
или написать подобную вещь.
Несмотря на прекрасную, полную молока грудь, это
- дева, а не женщина. Женщина более робка. Эта никем
не была подчинена: в ней нет ничего вкрадчивого, виляющего.
У нее нет ни страха, ни сомнения. Вот голодные
дети... Этого достаточно... Она их кормит.
Нужно сказать, что в те времена один человек, перешедший
Альпы, встретил огромное скопление детей,
у которых умерли родители. Они ползли по земле за
какой-то старухой.
Перед этой ужасной нищетой и грязью другая стушевалась
бы, залилась бы слезами и поспешила бы уйти.
А эта молодая героиня не чувствует ни страха, ни отвращения.
Она подбирает детей и подносит их к своей груди.
Один лежит у ее ног, исхудалый, с обозначившимися
ребрами. Он совершенно истощен и заснул, упав на камень.
Ей не хватает рук и она берет по два ребенка
в каждую. Один лежит у ее пышной груди, полной молока.
Ребенок наслаждается (он так долго голодал!), жадно
припав к соску.
Как охотно, как великодушно отдает она ему свое
молоко! Одна наивная черта ясно свидетельствует, с какою
прелестной торопливостью она поднесла к своей груди
этого голодного малютку; сразу видно, что это не кормилица.
Она прижала ребенка, как он ей попался, ухватив его
снизу левой рукой и не думая о приличиях. Но кто решился
бы осмеять это? Осмеять святую женщину за то, что она,
помня только о деле милосердия, надела набок свой чепец.
Другой ребенок, которого она держит у закрытой
правой груди, с нетерпением ожидает своей очереди. Он
больше, сильнее первого, имеет приличный вид; он прикрыт
поясом, и пола его не видно; у него боязливый,
льстивый взгляд маленького нищего; из суженного рта
и стиснутых зубов как будто слышится крикливая просьба.
В руках малыша, кажется, несколько ягод винограда;
он спешит заглушить эту кислоту сладким молоком.
Скоро наступит и его очередь; первый так насосался, что
раздулся, как пиявка.
Подле женщины, на земле, стоит жаровня с красным
углем; но что это за тепло в сравнении с теплотой ее
сердца!
Оно горит в ней, но она спокойна и тверда. Она делает
свое дело, и ее ожидает венец небесной славы".
XIII. ОТКРЫТИЕ ГЕРОИЗМА ДУШИ
Фрёбель высказывает хорошую мысль, излагая свой
метод воспитания. Он требует, чтобы при детях, помимо
наставницы, находилась прелестная девушка, украшенная
всеми достоинствами, именно такая, о какой мечтает
мужчина... Как мы будем благодарны детям!
Он требует, чтобы молодая девушка постоянно посещала
школы, помогала наставнице, брала с нее пример.
Последняя должна быть старательна, добра, умна, бесконечно
терпелива, что возможно только при любви к детям.
Молодые девушки, ее помощницы, сделаются такими
же; в них разовьется любовь к детям, материнский
инстинкт. Нужно ли для этого, чтобы они были совершенством?
Они достигнут его, имея такую цель... Счастливы
дети, которые окажутся в таких нежных руках! Но
во сколько раз счастливее будет тот избранник, любовник,
который получит от них высший из даров неба!
Того же мнения и г-жа Неккер. Она считает, что
сближение с детьми лучше всего подготовляет девушку
к брачной жизни.
Сколько могут дать молодой девушке эти бледные
малютки, которые сами ничего не имеют! Начиная с того,
что они дадут ей знание жизни, действительности,
людских бедствий, покажут ей мир, каков он есть, они
укрепят ее характер, отучат ее от ненужной щепетильности.
Она не будет походить на тех жеманниц, неженок,
недотрог, которых встречаешь теперь на каждом шагу.
Она сделается сильной, ловкой, познает достоинство человечества
и святую любовь к нему и будет спокойно
и охотно исполнять обычные дела, кормить, умывать,
одевать и раздевать эти невинные создания.
Девушка с серьезным характером, освоившаяся таким
образом и с идеалом науки, и с материальной стороной
жизни, выработает твердый характер и здравый взгляд на
вещи. Она будет оценивать мужчину не по его желтым
перчаткам, лошадям и экипажам, а по его поступкам, уму
и доброте. Она полюбит осмотрительно, не увлекаясь
наружностью, а всмотревшись вглубь, узнав дела и побуждения.
Представьте себе, что в школу приходит молодой
человек и застает девушку, вместе с ее матерью, за исполнением
святых обязанностей. Дети, смущенные появлением
красивого господина, жмутся вокруг нее, позади ее
стула, около ее колен, прячутся даже в ее платье и,
ободрившись, выглядывают из-за нее, показывая свои
прелестные головки. Удивленная и улыбающаяся, она
слегка краснеет, но не думайте, что и она побежит прятаться
за свою мать. Нет, она сама мать; она думает, как
бы ободрить детей, а до посетителя ей нет дела. Он сам
смущается; ему хочется броситься на колени, расцеловать
у них руки. Но он не смеет подойти к девушке; он идет
к матери: "Какая милая сцена, как я уважаю вас!.."
Он обращается к молодой девушке: "Как я завидую
тому, кто может помогать вам!.. Не могу ли я иметь это
счастье?"
Она уже совершенно спокойно отвечает ему: "Нет
ничего проще... Эти дети большей частью сироты; найдите
добрых людей, которые бы приняли вот этого ребенка.
Ему пять лет. Я никак не могу утешить его. Ему
нужна мать, но такая, чтобы вполне была ею. Я тут
ничего не могу; я слишком молода, далеко не того возраста,
в каком была его покойная мать..."
Много есть светских людей, способных на минуту
расчувствоваться от такой сцены, художественно восхититься
грацией позы и экспрессией молодой девицы. Но
немного таких, которые бы вынесли из подобного зрелища
полезное и прочное впечатление, с искренним желанием
способствовать такому делу. Жизнь так разнообразна,
так быстро бежит, что тотчас же уносит их далеко! Разве
только кто-нибудь из них скажет в тот вечер: "Я видел
сегодня прелестную сцену... М-11е*** совершенно как на
картине Андреа дель Сарте. Ничего не может быть милее!.."
Но она хорошо знает цену этим поклонникам и их
минутному увлечению и тем теснее замыкается в круг
своей семьи и не желает выходить из него. Каждый раз,
как ей случается выходить в свет, она еще больше ценит
тепло родного гнезда.
Не велико это гнездышко! А между тем как полна
жизнь в этой гармоничной среде, между нежной матерью,
облагораживающей своим любящим сердцем самые обыденные
занятия, и серьезным отцом, у которого так часто
прорывается сдержанное чувство. Девушка откликается
на эти невольные порывы нежности; ее трогает постоянное
желание каждый день учить ее чему-нибудь полезному
и высокому.
Она женщина; ее радует, что она нашла мужчину.
Прежде она не знала своего отца; по крайней мере так
хорошо, как теперь. Она видела его каждый день, слушала
его наставления, передаваемые в сильных, коротких
словах. Но она не знала в нем лучшего, скрытого. Каждый
из нас формируется силой обстоятельств, окружающих
условий, воспитания, требований ремесла. Многим
приходится жертвовать: положением, семейными обязанностями,
так что сущность человека иногда гораздо выше
и лучше того, чем он кажется, соверше
...Поділитися у соцмережах
