Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...ная. С большим трудом
родственникам удалось доставить ей на другой день
тюфяк и одеяло. Сторожем и сиделкой поставили к ней
горячую поклонницу Жирара, дочь предательницы
Гюйоль; дочь была вполне достойна матери, способна на
все, на всякое бесстыдство и даже убийство. Кадьер не
позволяли ни исповедаться, ни причаститься; это было
особенно мучительно для нее и вызвало новые припадки.
Яростный враг ее, иезуит Сабатье, пришел к ней и пытался
подкупить, соблазнить... обещанием причастия! Он
торговался: товар за товар. Если она хочет получить
причастие, пусть признает себя виновной в клевете, то
есть недостойной того же причастия. Она, может быть,
и согласилась бы на такой обмен, будучи готова на
всякое унижение; но, губя таким образом себя, она
погубила бы и кармелита и своих братьев, чего не
хотела.
Пришлось прибегнуть к другому средству, к фарисейскому
толкованию всякой ее фразы. Все, что она говорила,
вкладывая в слова мистический смысл, старались
понять буквально, материально. Однако она совершенно
неожиданно обнаружила большой здравый смысл, присутствие
духа и удачно избегала всех ловушек.
Верхом коварства была попытка навязать ей любовника,
лишить этим сочувствия общества, сделать ее, наоборот,
предметом насмешек. Распространили слух, будто
она предлагала одному молодому человеку бежать
с ним.
Вельможи того времени любили окружать себя маленькими
пажами и охотно брали для этого красивых
мальчиков у своих крестьян. Так поступил и епископ
Тулона, взяв маленького сына у своего фермера. Потом,
когда этот фаворит подрос, епископ украсил его тонзурой,
дал ему звание священника. Вот какова была
карьера аббата Камерль. Этот двадцатилетний малый,
получивший лакейское воспитание, способный на все нечистые
услуги, стал, как это часто случается с выскочками
из низкого звания, разом и дураком и хитрецом. Он
хорошо видел, что прелат интересовался сначала Кадьер
и относился враждебно к Жирару. Поэтому Камерль
принялся шпионить в Оллиуле, желая удостовериться
в предосудительной связи девушки и ее духовника. Когда
же епископ вдруг резко переменил фронт, испугавшись
иезуитов, Камерль сейчас же стал служить Жирару против
Кадьер.
Он, как второй Иосиф, заявил, что новая жена Потифара
- Кадьер соблазняла его, пыталась поколебать его
добродетель. Если бы это и было правдой, если бы она
оказала ему такую честь, все равно было бы подлым
делом воспользоваться ей во вред вырвавшимися у нее
словами; но люди, получившие воспитание семинаристов
и интимных пажей-фаворитов, не имеют ни чести, ни
склонности к женской любви.
Кадьер защищалась от этого обвинения так энергично
и удачно, что весь позор выпал на долю обвинителя. Оба
недостойных комиссара парламента увидели, что вообще
на очных ставках девушка оказывается победительницей;
тогда они почти прекратили их и, кстати, сократили
число вызванных по ее указанию свидетелей. Из шестидесяти
восьми, названных ею, призвали только тридцать
восемь. Не соблюдались ни законные сроки, ни другие
формальности, но от всего этого не выиграли ничего. 25
и 26 февраля Кадьер повторила без всяких изменений
свои показания и обвинения.
Судьи пришли в ярость, жалели, что в Тулоне нет
палача и застенка для пыток: допрос "с пристрастием"
заставил бы ее "запеть иначе". Парламенты этой эпохи
даже в течение всего XVIII века прибегали к пыткам.
В 1770 году было даже написано ученым членом парламента
Мюйяром де Вугланом, членом великого совета,
сочинение, восхваляющее пытки; оно было посвящено
королю Людовику XVI и снабжено одобрительным отзывом
его святейшества папы Пия VI.
Пытку нельзя было применить, но ее заставили говорить
другим способом. 27 февраля, рано утром, сиделка
и тюремщица Кадьер, уже упомянутая нами дочь
Гюйоль, принесла ей стакан вина. Девушка удивилась,
стала говорить, что ей не хочется пить, что она вообще
не привыкла пить вино не разбавленное и особенно утром.
Но сиделка, сильная и грубая, одна из тех служанок,
которых держат в монастырях для укрощения строптивых
и безумных и для наказания воспитываемых детей,
настаивает, грозит слабой больной. Она не хочет пить,
и все-таки пьет. Ее заставляют выпить все, даже осадок,
мутный и неприятный на вкус.^
Что это был за напиток? Известно, что старый духовник
монахинь знал множество снадобий, вызывающих,
например, аборт. Но в данном случае для слабой, болезненной
девушки было бы довольно и чистого вина.
У опьяненной можно вытянуть несколько полубессмысленных
слов, которые секретарь сумеет так отредактировать,
что в протоколе получится полное сознание в преступлении.
Но вино не было чистым (вероятно, было
примешано что-нибудь, известное еще ведьмам и вызывавшее
отупение на несколько дней); хотели продолжительного
действия напитка, хотели получить несколько разновременных
показаний, чтобы нельзя было взять потом
назад свое признание.
Мы имеем показания Кадьер от 27 февраля:
внезапное и полное изменение! Настоящая апология
Жирара! У комиссаров - странное дело! - никакого
удивления не вызвала такая неожиданная перемена.
Поведение и вид пьяной девушки их не смущает, не
вызывает недоверия к ее речам. У нее отбирают
показания, и она говорит, что Жирар никогда не
прикасался к ней, что все ее наслаждения и муки просто
результат ее болезни. Это кармелит и братья уверили ее
в реальности того, что было только снами и видениями.
Она не только обеляет Жирара, но старается очернить
всех своих, обвиняет их, надевает им петлю на шею
своими руками.
Особенно замечательна отчетливость, точность этих
показаний. Здесь чувствуется ловкая, опытная рука секретаря.
Замечательно и то, что так удачно начатое дело
не продолжают. Допрашивают только 27-го, 28-го ничего,
с 1-го по 6-е марта тоже ничего.
27-го, по-видимому, она еще могла говорить, несмотря
на опьянение, произнести несколько слов, которыми
и воспользовались. Но 28-го действие яда уже сказалось
с полной силой: девушка или была в полном оцепенении,
или впала в исступление (вроде тех, что наблюдались на
шабашах) и ее никому нельзя было показывать. Заметим,
что если первый прием питья лишил ее здравого сознания,
то поддерживать это состояние в случае надобности
было легко: все, что ей могли давать в это время, она
выпивала, конечно, не понимая ничего, и позже не помнила
об этом.
Я не сомневаюсь, что именно в эти шесть дней и произошло
странное событие, которого не могло бы случиться
в иное время. Факт настолько отвратительный
и печальный для судьбы бедной Кадьер, что она и брат
ее упоминают о нем всего в трех строках и не имеют
мужества говорить подробно. Упоминания о нем и вовсе
не было бы, если б ее братья, тоже преследуемые, не
опасались бы за самих себя.
Жирар приходил к Кадьер! Снова подвергалась она
его бесстыдному, наглому обращению!
По словам Кадьеров, это произошло во время самого
процесса. Но до 26 февраля Жирар был испуган, унижен,
постоянно побеждаем в той битве со свидетелями, которую
вела Кадьер. Он не мог, конечно, прийти к ней
и после 10 марта, когда она окончательно пришла в себя
и была выпущена из монастыря. Он виделся с нею и снова
владел ею в эти именно дни, когда несчастная, под
влиянием выпитого яда, не понимала ничего.
Гюйоль-мать когда-то предала девушку; то же сделала
теперь Гюйоль-дочь. Жирар, знавший, что выиграл
дело ввиду ее последних показаний, осмелился явиться,
чтобы посмотреть на то состояние, в какое он сам ее
поверг. Она была в отчаянии, отвергнута небом и землей;
если у нее оставалось еще немного сознания, все оно
было сосредоточено на мысли, что своим "сознанием"
она погубила всех своих. Ее дело было проиграно, конечно;
но начинался новый процесс против ее братьев и смелого
кармелита. Упреки совести могли побудить ее умолять
Жирара, склонять его не преследовать друзей и не
подвергать ее пытке.
Ясное сознание возвращалось к ней медленно. Шестого
марта она должна была явиться снова на очную
ставку, подтвердить все. Судьи сообщили ей, что все
приготовлено для пытки, объяснили, как ей будут ломать
кости, какие у них есть орудия. Она была так слаба
физически, что потеряла мужество и не могла бороться
с безжалостным противником; Жирар мог смеяться
и торжествовать - он унизил, смирил ее и, даже больше,
сделал убийцей своих родных.
Всем этим воспользовались, не теряя времени. От
парламента в Э получили разрешение начать дело против
кармелита и обоих братьев Кадьер. Вестись оно должно
было отдельно, после осуждения сестры.
10 марта ее перевели из монастыря урсулинок в монастырь
св. Клары в Оллиуле. Жирар принимал все
предосторожности. Он добился, чтобы в пути ее сопровождали
полицейские солдаты; как будто переводили из
одной тюрьмы в другую разбойника с большой дороги.
Он потребовал, чтоб и в монастыре она была заперта на
ключ. Монахини, да и все видевшие эту процессию, были
растроганы и возмущены. Нашлось два смелых человека
- стряпчий Обэн и нотариус Кларе: они составили акт,
в который внесли протест Кадьер, берущей назад свое
сознание, вынужденное угрозами комиссаров и настоятельницы
урсулинок, а в особенности ядом, которым ее
опоили.
Они же составили нужную бумагу и апеллировали
в Париж. Были указаны все неправильности, допущенные
в судебной процедуре, все нарушения законов, совершенные
сначала церковным судьей и лейтенантом короля,
а потом двумя комиссарами. Но канцлер Агессо показал
себя слабым и уступчивым. Он не помешал парламенту
Э продолжать дело, в котором только что покрыли себя
позором два его члена.
Таким образом, иезуиты снова завладели своей жертвой
и опять под конвоем отправили из Оллиуля в Э.
Посредине дороги остановились на ночлег в кабачке. Там
унтер-офицер заявил, что в силу полученного им приказа
он будет спать в одной комнате с девушкой; как будто
можно было опасаться, что больная, не могущая даже
ходить, вдруг выпрыгнет в окно и убежит. Ее целомудрие
было доверено нашим солдатам эпохи драгонад"! Каким
торжеством, какой радостью для врагов было бы, если
б она оказалась беременной! К счастью, мать провожала
ее, и ее не решились отогнать ударами палок. Она осталась
на ночь в комнате дочери, и обе до утра даже не прилегли.
Она была направлена к урсулинкам Э, которые должны
были держать ее у себя в силу приказа короля. Но
настоятельница заявила, что приказ еще не получен, и показала,
до чего жестокой может быть женщина, охваченная
фанатизмом и утратившая таким образом свою женственность.
Она четыре часа продержала Кадьер у ворот
на улице, как будто для выставки. Совершенно достаточное
время, чтобы собрать "народ", толпу поклонников
иезуитов, людей, зависящих от попов, мальчишек; все это
ревело, свистело, бросало камни. Эти четыре часа равнялись
выставлению у позорного столба. Порядочные
люди, проходившие мимо, спрашивали, не получили ли
урсулинки приказ дать убить эту девушку. Можно уже по
этому судить, какими ласковыми тюремщицами были
в дальнейшем эти добрые сестры!
Почва для процесса была подготовлена великолепно.
Могущественный союз чиновников, иезуитов и сплетницдам
способен был навести ужас. Ни один адвокат не
решался взять на себя защиту столь опозоренной девушки.
Никто не хотел подвергаться тем неприятностям,
которые готовы были устраивать урсулинки всякому, кто
явился бы в их приемную и добивался свидания с Кадьер.
Поэтому защищать должен был по назначению судебный
синдик Э - Шодон. Он не отказывался и сначала попытался
устроить примирение сторон. Иезуиты отказались.
Тогда Шодон выказал себя человеком необычайной честности
и удивительного мужества. В качестве ученого легиста
он прежде всего выяснил все чудовищные нарушения закона,
имевшие место в процессе. Затем подчеркнул развратное
поведение духовника при встречах с девушкой, но из чувства
приличия, вероятно, не указал, что оно переходило все
пределы. Он также ничего не говорил о "жирардинках",
о поклонницах иезуита, забеременевших от него: это все
знали, но никто не захотел бы засвидетельствовать.
Наконец, он выдвинул против Жирара наиболее удобное
при сложившихся обстоятельствах обвинение; он напал
на него, как на колдуна. Но теперь уже смеялись над
таким именем. Шодон постарался доказать священными
текстами существование бесов. Над ним принялись смеяться
еще больше.
Светской публике дело ловко представили следующим
образом: честный кармелит был любовником Кадьер
и главой клеветников, целого заговора, направленного
против Жирара и иезуитов. Толпа светских людей,
остряков гостиных или философов-вольнодумцев, насмехалась
теперь над обеими сторонами, не чувствуя склонности
ни к одной; было приятно видеть, как монахи
принялись пожирать друг друга. Будущие вольтерьянцы
относились, впрочем, несколько снисходительнее к иезуитам,
чем к представителям нищенствующих орденов:
первые были все-таки люди воспитанные, светские.
Насмешки и издевательства были обильны, но главная
их часть направлялась против несчастной жертвы.
Говорили, что все это - любовная история, которой
можно только позабавиться. Студенты, писари распевали
куплеты о Жираре и его ученице; воскресли старые анекдоты
о Маделене (дело Гофриди), о ее шести тысячах
бесенят, боявшихся плетки, о чудесах этой плетки, которая,
наверно, изгоняла дьяволов и из Кадьер.
В этом пункте друзьям Жирара было нетрудно оправдывать
его. Пользуясь плетью, "дисциплиной", он не
превышал своих прав духовника и действовал согласно
традиции. Розги - необходимое орудие отеческого наказания.
Он сек кающуюся для "спасения ее души". Тогда
били "одержимых", били сумасшедших, били даже просто
больных. Это считалось лучшим лекарством, лучшим
средством изгнать врага, кто бы он ни был - бес или
просто болезнь. Таков был взгляд народа. Один добродушный
ремесленник Тулона, видевший припадки Кадьер,
заявил, что единственное средство против них - хлыст.
Жирар чувствовал за собой сильную поддержку, не
беспокоился совсем; даже его защитительная речь совсем
не имела серьезного тона. Он не находит нужным обдумывать
свои фразы, не раз расходится с собственными показаниями,
данными раньше. Он как будто шутит, забавляется
в фривольном тоне эпохи регентства, заявляя, например,
что, конечно, запирался иногда вдвоем со своей исповедницей,
"но ведь так редко, всего только девять раз".
"И делал это почтенный отец, - добавляют его
друзья, - только для того, чтобы лучше наблюдать,
судить, узнать истину. Это прямая обязанность духовника.
Прочитайте житие святой Екатерины Генуэзской. Там
рассказывается, как ее духовник вечером прятался и проводил
тайком в ее комнате ночи, чтобы наблюдать ее чудеса.
Беда только в том, что недремлющий ад расставил
ловушку этому простодушному агнцу и захотел поглотить
его с помощью этого дракона в образе женщины, этого
ужасного чудовища, утопить его в целом потоке клеветы".
Издревле известно, что чудовищ надо душить еще
в колыбели. Но почему же не делать этого и позже?
Кроткие дамы, сторонницы Жирара, советовали как
можно скорее пустить в ход огонь и железо. "Пусть она
погибнет!" - кричали эти набожные женщины. Многие
знатные дамы тоже желали, чтобы девушка была наказана:
такая тварь осмеливается еще жаловаться, начинает
процесс против мужчины, который и так оказал ей чересчур
много чести.
В парламенте было несколько упорных янсенистов;
они не жалели девушку, но зато ненавидели иезуитов.
Однако у них не было смелости для борьбы: против них
оказались бы страшный орден Иисуса, Версаль, двор,
кардинал-министр, и даже все салоны Э. Почему они
должны быть мужественнее канцлера Агессо, который
проявил столько уступчивости? И генеральный прокурор
тоже не колебался: ему было поручено обвинение Жирара,
а он вместо того объявил его своим другом и учил,
как следует опровергать обвинения.
Оставалось только определить, какое торжественное
искупление греха, какое примерное наказание виновной
может удовлетворить Жирара и орден Иисуса. Иезуиты
уверяли, что они, конечно, люди кроткие, прощающие
обиды, но должны заботиться об интересах религии и поэтому
только настаивают на суровом наказании; такой
пример будет полезен и для янсенистских конвульсионеров,
и для писак-философов, которых расплодилось чересчур
много.
Два пункта обвинения грозили особенно большой
опасностью для Кадьер:
1) Она была признана клеветницей. Правда, ни один
закон не наказывает за клевету смертью. Чтобы все-таки
отыскать нечто подобное, пришлось забраться очень далеко.
Старый римский закон De famosis libellis (о распространении
пасквилей) грозил смертью тем, кто сочинит оскорбительный
пасквиль против императора или религии империи.
Но ведь иезуиты - это религия. Следовательно, клевета,
направленная против иезуита, может караться смертью.
2) Придумали еще нечто лучшее. В самом начале
процесса епископский судья, предусмотрительный Лармдье,
спрашивал у Кадьер, не угадывала ли она чужие
тайны, и та подтвердила это. На этом основании можно
было обвинить ее как ворожею и обманщицу. Такие
преступники могут быть сожжены, согласно указанию
канонического права. Девушку можно было даже объявить
ведьмой; ведь монахини Оллиуля говорили, что
ночью она бывала одновременно в нескольких кельях и
т. п. Их расположение к Кадьер, их нежная привязанность
к ней легко могли быть следствием колдовства.
Да и какие могли быть препятствия? В XVIII веке
костры еще горели повсюду. Испания в одно царствование
Филиппа V сожгла 1600 человек; последнюю ведьму сожгли
в этой стране в 1782 году. В Германии тоже сожгли одну
ведьму в 1751 году; и в Швейцарии одну -в 1781 -м. В Риме
жгли постоянно, но тайно - в печах и погребах инквизиции.
Что же, Франция была гуманнее? Нет, только менее
последовательна. В 1718 году сжигают колдуна в Бордо.
В 1724 и 1726 годах зажигают на Гревской площади
в Париже костры для таких преступников, которых версальский
двор счел бы просто веселыми школьниками.
Но опекуны маленького короля - герцог Орлеанский
и кардинал Флери, очень терпимые к придворным вольнодумцам,
хотят быть грозными в городе. Поэтому
и сжигают живьем на площади погонщика ослов и одного
дворянина, некоего де Шоффура*.
Начало управления кардинала-министра приличнее
всего было отпраздновать чем-нибудь таким, что улучшило
бы нравы и дало устрашающий пример тем, кто
развращает общество. Очень кстати приходилась казнь
этого адского исчадия, посягнувшего на честь и целомудрие
Жирара.
Чтобы совершенно очистить репутацию этого почтенного
отца, надо было установить, что он являлся игрушкой
в руках колдуньи. Но дело все-таки было не совсем
ясно. Кого-то из них надо было сжечь. Двое судивших из
членов парламента охотнее сожгли бы Жирара; трое
остальных предпочли костер Кадьер. В конце концов
пришли к соглашению. Трое, то есть большинство, отказались
от сожжения, пожертвовали продолжительным
и страшным зрелищем костра, удовольствовались простой
казнью.
Тогда от имени всех пяти парламенту было предложено
утвердить следующий приговор: "Кадьер предварительно
подвергнется обычному и чрезвычайному допросу
(то есть пытке), потом будет отправлена в Тулон
и там на площади повешена".
Это было страшным ударом для многих. Общественное
мнение вдруг изменилось. Светские шутники перестали
насмехаться. Их легкомыслие не доходило до того,
чтобы издеваться над такими ужасными вещами. Они
находили забавным, что какая-то девушка обольщена,
обесчещена, умирает от скорби, сходит с ума - пожалуйста,
сколько угодно, это их не касается. Но теперь дело
идет о казни, им представляется жертва с веревкой на
*Я не упоминаю об убийствах, совершенных просто толпой,
о самосудах. Сто лет тому назад в одной деревне Прованса какая-то
старая нищая рассердилась на крестьянина, не подавшего ей, и сказала:
"Завтра ты умрешь!" На другой день он действительно умер. Толпа,
собравшаяся со всей деревни, схватила старуху, бросила ее на кучу
хвороста и сожгла живой. Парламент для вида произвел следствие, но
никого не наказал. Жителей деревни соседи дразнят до сих пор прозвищем
"сжигатели баб".
шее, виселица, - нет, этого сердце не может вынести! Со
всех сторон подымается крик: "Ничего подобного не
было с сотворения мира! Здесь закон вывернут наизнанку:
девушку осуждают за то, что она была соблазнена;
обольститель душит свою жертву!"
И удивительно, в этом Э, городе судей, попов,
светских кавалеров и дам, вдруг оказывается налицо
подлинный народ, начинается народное волнение. Огромная
толпа людей всех классов, движимая одним
порывом, идет к монастырю урсулинок. Раздаются
крики: "Успокойтесь, мадемуазель! Мы здесь, не бойтесь
ничего!"
Великий XVIII век Гегель справедливо назвал царством
разума; но он еще велик, как век гуманности.
Знатные, изящные дамы вдруг завладели несчастной
девушкой, стали защищать ее; еще трогательнее и прекраснее
проявлялось это сострадание у женщин-янсенисток,
таких суровых, таких строгих нравственно; они
вдруг отступили от жестокого Закона и выше его поставили
Милосердие.
Жители Прованса впечатлительны и порывисты; они
бывают страшны; но в данном случае были велики, и порыв
их благороден. Потом, при первых триумфальных
выступлениях Мирабо, вокруг него в Марселе будет тесниться
миллион жителей; но и здесь совершалось подлинное
революционное деяние, восстание народа против тупого
правительства, против иезуитов, покровительствуемых
Флери. Это единодушное восстание в защиту
гуманности, добра, женщины, ребенка, варварски приносимого
в жертву. Иезуиты напрасно старались организовать
сколько-нибудь заметную армию из своих слуг,
клиентов, нищих и всякой сволочи, которой они раздавали
палки и колокольчики, чтобы что-нибудь противопоставить
"кадьеритам". "Колокольчики" и "кадьериты"
стало названием двух партий. Но к последней принадлежали
почти все. Марсельские жители все
участвовали в торжественной демонстрации, когда несли
на руках сына честного адвоката Шодона. Тулон зашел
так далеко в защите своей несчастной согражданки, что
там хотели сжечь дом иезуитов.
Трогательно проявил свое сочувствие Оллиуль. Простая
пансионерка монастыря Агнеса, совсем юная и робкая,
следуя порыву сердца, вдруг вмешивается в эту
бурю, поднявшуюся полемику, пишет и печатает свою
апологию (защиту) Кадьер.
Это мощное и глубокое движение отразилось и в парламенте.
Бывшие в нем враги иезуитов ободрились, обрели
мужество, перестали бояться угроз, идущих сверху,
влияния иезуитов, молний, метаемых из Версаля Флери.
Сами друзья Жирара, видя, что их ряды редеют,
хотели, чтобы решение было произнесено скорее. Оно
состоялось II декабря 1731 года. Никто, ввиду настроения
народа, не осмелился поддержать жестокое предложение
пяти членов - повесить Кадьер. Двенадцать
членов, продавших свою честь, признали Жирара невинным;
из двенадцати других несколько янсенистов требовали
его сожжения как колдуна; три или четыре более
благоразумных хотели предать его казни как преступника.
Таким образом, голоса разделились пополам; решение
зависело от президента парламента Лебре. Он
высказался в пользу Жирара. Оправданный по обвинению
в колдовстве, избавленный от казни, он был, как
священник и духовник, передан церковному суду в Тулоне,
то есть своему приятелю Лармдье.
Высший свет, люди равнодушные, были удовлетворены
этим. К постановлению отнеслись настолько невнимательно,
что полагали, будто оно оправдывает обоих.
Это совершенно неверно. За Кадьер осталось название
клеветницы, ее бумаги и заявления должны были быть
сожжены рукой палача.
Угрожала ей и скрытая опасность: иезуиты несомненно
постараются использовать свое влияние на кардинала
Флери и навлечь на нее негласные и произвольные кары.
В городе Э это поняли, поняли, что парламент не столько
отпустил, сколько предал ее. Отсюда страшное негодование
против президента Лебре: его осыпали такими угрозами,
что он просил перевести в Э фландрский полк.
Жирар бежал из города в закрытой карете, но его
узнали. Он был бы убит, если бы не убежал в церковь
иезуитов; там этот мошенник сейчас же принялся служить
обедню. Потом он все-таки ускользнул и перебрался
в Доль. Орден оказывал ему почет, прославлял его; он
умер в 1733 году, окруженный почитанием, как святой.
Лебре умер в 1735 году.
Кардинал Флери делал все, что угодно было иезуитам.
В Э, Тулоне, Марселе он применял к их врагам
ссылку, тюремное заключение. Особенно досталось Тулону
за то, что там прибили изображение Жирара к дверям
его поклонниц-"жирардинок" и носили в шутовской
процессии по городу священную шляпу иезуитов.
По точному смыслу постановления, Кадьер могла
вернуться в этот город, к своей матери. Но я осмеливаюсь
утверждать, что ей не позволили возвратиться на
родину, столь горячо вступившуюся за нее. Что вообще
с ней сделали? Этого до сих пор не мог узнать никто.
Если даже интерес, проявляемый к ее участи, считался
преступлением, навлекающим тюремное заключение, то
можно, конечно, быть уверенным, что сама она ни в коем
случае не избегла заточения. Иезуитам вовсе не трудно
было получить из Версаля приказ об аресте (lettre de
cachet), запереть бедную девушку, чтобы похоронить
вместе с нею столь неприятное для них дело. Публика,
всегда достаточно рассеянная, скоро занялась другими
вещами и перестала думать о ней. Ее могли, не привлекая
внимания, схватить, засадить в какой-нибудь никому неизвестный
монастырь, похоронить заживо в монастырском
подземелье.
К моменту судебного решения ей исполнился только
двадцать один год; она всегда надеялась, что ей придется
жить недолго. Хорошо, если эта надежда оправдалась!
ЖЕНЩИНА
ВВЕДЕНИЕ
1. ОТЧЕГО ЛЮДИ НЕ ЖЕНЯТСЯ
В настоящее время всем бросается в глаза такое положение:
по странному стечению социальных, религиозных
и экономических обстоятельств мужчина живет отдельно
от женщины.
Это случается все чаще и чаще. Мужчина и женщина
идут совершенно различными параллельными дорогами,
даже более - напоминают двух путешественников, пустившихся
в путь с одной и той же станции, но по расходящимся
в стороны рельсам и с различной скоростью:
один - движением медленным, другой - на всех парах.
Мужчина, как ни слабо его нравственное развитие,
все-таки иде
...Поділитися у соцмережах
