Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...нцузски, - что говорит мне эта прелестная особа?
Она похожа на принцессу. Зачем она за нами следует?"
"Вероятно, - ответил он вежливо, - это какая-нибудь
работница без работы, которая просит милостыни,
невзирая на запрещение законов".
Два величайших события изменили судьбу европейской
женщины в последние годы.
У нее было два ремесла: прясть и шить. Об остальных
(вышиванье, изготовление цветов и т. д.) не стоит и упоминать.
Женщина была пряхой или швеей. Это было
вечным занятием, ее всемирной историей.
Но оно закончилось; настала перемена. Ткацкий станок
заменил женские руки. Он отнял у женщины не только
средство к заработку, но изменил самую ее жизнь. Крестьянка
пряла, надзирая за детьми, за хозяйством; пряла
на вечеринках; пряла на ходу, провожая коров, овец.
Работницей городов была швея. Она работала у себя
на дому целый день или вперемежку с хозяйственными
делами. Теперь спешную работу не отдадут швее. Прежде
она встречала страшную конкуренцию в монастырях,
в тюрьмах. Ныне швейная машина заменяет ее руки.
Эти машины, благодаря совершенству и дешевизне их
производства, продолжают путь, невзирая на препятствия.
Пользу их нечего и оспаривать. В итоге эти великие
изобретения, бесспорно, оказываются благотворными
для человечества. Но переходный период, введение их
дает горькие плоды.
Сколько женщин в Европе (и в других странах) будут
поражены страшными феями - медной ткачихой и железной
швеей? Миллионы - и не сочтешь.
Английская швея так внезапно оказалась без хлеба,
что множество обществ эмиграции взялось содействовать
ее выселению в Австралию. Ей отсчитывают взаймы
270 ф. ст., и она, в первый же год эмиграции, оказывается
в состоянии уплатить половину этой суммы (Блассвилль).
В этом краю, где мужчин гораздо больше, чем
женщин, она легко находит себе мужа и дает новую
семью сильной колонии, более прочной, нежели индийская
империя.
Что же делается с нашими швеями? Они не шумят. Это
не то что работники, каменщики, плотники, которые,
забастовав, представляют грозную силу и диктуют условия.
Работницы просто умирают с голода. Страшная
смертность 1854 года обрушилась преимущественно на них.
С той поры судьба их ухудшилась. Женские ботинки
шьются машиной. Флеристкам платят дешевле и т. д.
Я со многими рассуждал об этом печальном факте,
особенно с моим почтенным другом и товарищем, доктором
Вильерме, с г-ном Герри, прекрасные труды которого
столь ценимы; наконец, с одним молодым статистиком,
доктором Бертильоном, метод которого показался
мне превосходным. Он написал для меня по этому поводу
серьезный труд, где соединил данные, взятые им из
мира работников, с теми, которые доставили ему административные
лица. Желательно, чтобы он дополнил
и издал этот труд.
Привожу из него только эти строки:
"В главном ремесле, общем для всех женщин (за
редким исключением), в шитье, они не могут зарабатывать
более десяти су".
Почему же? Потому что машина, которая обходится
еще довольно дорого, шьет на десять су. Потребуй женщина
одиннадцать, ей предпочтут машину.
Чем же она живет? Выходит по вечерам на улицу.
Вот почему число патентованных публичных женщин
не увеличивается, а уменьшается в Париже.
Мало того, что мужчина изобрел машины, отнявшие
у женщины два ее главных ремесла, он отнял у нее
и второстепенные ремесла, он взялся за дело слабого.
9 Ж. Мишле 257
Может ли женщина отнять у мужчины, когда ей вздумается,
занятия, требующие физической силы? Не может.
Ленивые, праздные дамы могут сколько душе угодно
повторять, углубляясь в свои диваны, что женщина "не
больная". То, что легко сходит с рук одной, когда она
может спокойно пролежать два, три дня на диване, нередко
бывает тяжело для женщины, не знающей покоя. Она
совсем расстраивает свое здоровье.
Женщина не может долго работать, сидя или стоя. От
сидячей жизни у нее кровь приливает к голове, грудь
раздражается, желудок отягощается, голова тяжелеет.
От продолжительного стоянья, как у гладильщиц или
у наборщиц, с ней делаются болезненные припадки. Но
она может много трудиться, пребывая все время в движении,
как делает это в своем хозяйстве.
Ей необходимо быть замужем, иметь хозяйство.
III. УЧЕНАЯ ЖЕНЩИНА
Но лучше ли положение так называемой воспитанной
девушки, которая может учить, быть гувернанткой, преподавать
известные искусства? Хотелось бы сказать:
"да". Но это, относительно лучшее, положение имеет
подводные камни и в итоге дает тревожную жизнь, неудавшуюся
иногда трагическую судьбу.
Лет пятнадцать тому ко мне явилась однажды молодая,
милая девушка, присланная родителями из провинции
в Париж. Они обращались к другу своей семьи,
который мог дать девушке средства к жизни, приискав ей
уроки. Я выразил удивление перед такой неосторожностью.
Тогда она мне все рассказала. Родители подвергали
ее этой опасности для избежания другой. В провинции
у нее был любовник, имевший намерение на ней жениться.
Это был честнейший, достойнейший человек, с большими
способностями. Но, увы! бедный. "Родители мои
любят и уважают его, - говорила она, - но они боятся,
чтобы мы не умерли с голода".
Я, не колеблясь, сказал ей: "Лучше умереть с голода,
нежели бегать в Париже по урокам. Советую вам сегодня
же, а не завтра вернуться к вашим родителям. В каждый
час, что вы здесь остаетесь, вы теряете сто на сто. Вы
одни, неопытны, - подумайте, что может быть с вами".
Она послушалась моего совета. Родители дали согласие,
и она вышла замуж. Жизнь ее была очень тяжела,
полна жестоких испытаний, но примерно безукоризненная.
Среди забот о детях она находила время помогать
мужу в его трудах; я помню, как она бегала зимой по
библиотекам, делая для него выписки. Как мне ни больно
было видеть терпимые ими лишения и чувствовать невозможность
помочь их гордой бедности, но я никогда не
раскаивался в данном ей совете. Сердцем она была очень
счастлива и терпела от одной бедности. Она умерла
чистой, любимой и уважаемой. Я не видал семьи счастливее
этой.
Ужасная участь для женщины - одиночество.
Одинока! Сколько грусти в этом слове!.. И как случается,
что женщина остается одинокой?
Или нет более мужчин? или мы пришли к концу мира?
Конец, близость последнего суда - это что ли делает нас
такими эгоистами, что мы съеживаемся от страха за
будущее и ищем уединения для наших позорных наслаждений?
Одинокую женщину можно отличить с первого взгляда.
Взгляните на нее там, где она живет, где она знает,
что на нее смотрят: она развязна, легка, изящна, как
обыкновенно бывает француженка. Но взгляните на нее
в другом квартале, где на нее не обращают внимания,
- как она грустна, как, видимо, убита! Этой зимой мне
встречались подобные женщины; они еще молоды, но уже
заменили шляпку чепцом, похудели, побледнели (от скуки,
думаете? от заботы? от плохой пищи?). Довольно бы
одной надежды трех месяцев счастья для того, чтобы они
расцвели и похорошели.
Сколько затруднений для одинокой женщины! По вечерам
она не может выходить: ее примут за публичную
женщину. Есть множество таких мест, куда ходят одни
мужчины, и если женщине необходимо быть там, то
встречные удивляются, посмеиваясь. Случись ей запоздать
где-нибудь на окраине Парижа и проголодаться,
- она не смеет зайти в ресторан. На нее смотрели бы как
на диво. Все взоры сосредоточились бы на ней, до ее
слуха долетели бы дерзкие замечания. Ей нужно пройти
еще целое лье, чтобы прийти домой, развести огонь
и приготовить свой скромный ужин. Она боится шуметь,
потому что любопытный сосед (какой-нибудь ветреный
студент или приказный) вздумает подсматривать в замочную
скважину или предлагать свои услуги. Стеснительное
общение, или, вернее, рабство в наших скверных
казармах, называемых большими домами, затрудняет
женщину на каждом шагу, делает ее пугливой, нерешительной.
Ее все стесняет; мужчину ничто. Как крепко она
запирается по воскресеньям, когда у ее молодых и шумных
соседей бывают, так называемые холостые обеды!
Посмотрим, что это за дама, где она живет. Она
нанимает в четвертом этаже, у нее так тихо, что жилец
третьего думал некоторое время, что над ним пустая
квартира. Он не счастливее своей соседки. Слабое здоровье
и некоторый достаток дают ему возможность ничем
не заниматься. Он еще не стар и привык холить себя. Звук
фортепиано, пробуждающий его по утрам, открывает
ему его соседку. Он уже не раз встречал на лестнице
немного бледное, но приятное женское личико, стройную,
изящную фигурку. Любопытство холостяка задето; чего
легче, как удовлетворить его! Консьержки не немы,
а жизнь соседки совсем прозрачна. За исключением часов,
когда девушка ходит по урокам, она целый день дома,
готовится к экзамену, предпочитая сделаться гувернанткой,
попасть под защиту семьи. Холостяк наслышался
о ней так много хорошего, что начал задумываться.
"Ах, если бы не бедность! - рассуждает он. - Отрадно
иметь близ себя хорошенькую женщину, которая понимает
вас и избавляет от труда тянуть вечера по кофейням
и театрам.
Но как мне жениться при десяти тысячах ливров
дохода?!"
Он принимается считать свои расходы, делая, по обыкновению,
двойной счет и соединяя возможные издержки
женатого человека с издержками холостяка, с кафе, с театром
и пр. Таким образом один из моих друзей, весьма
остроумный парижский журналист, пришел к выводу,
что, для того чтобы жить вдвоем с женой, без прислуги,
в маленьком домике, на окраине города, необходимо
иметь тридцать тысяч ливров дохода.
Эту печальную жизнь в почтенном уединении и в безвыходной
скуке ведут блуждающие тени, которые называются
в Англии членами клубов. То же самое начинается
и во Франции. В пышных заведениях, где хорошо
топят, хорошо кормят, где есть всевозможные журналы
и богатые библиотеки, они представляют толпу воспитанных
и вежливых мертвецов, лелеющих свой сплин,
оканчивающийся самоубийством. Вокруг них все так хорошо
устроено, что им незачем говорить, незачем даже
делать знаков. В определенные дни года к ним является
портной и молча снимает с них мерку. Жены у них не
бывает; к продажной женщине они ни за что не пойдут.
Но раз в неделю какая-нибудь девица приносит им перчатки
или какой-нибудь другой предмет, оплаченный вперед,
и без шума выходит от них пять минут спустя.
Мне случалось встречаться в омнибусе с одной молодой
девушкой, скромно одетой, но, впрочем, в шляпе.
Глаза ее были постоянно устремлены в книгу. Сидя близ
нее, я видел, что эта была какая-нибудь грамматика или
руководство, по которому готовятся к экзамену. В этих
компактных томиках наука обыкновенно излагается
в сжатой, сухой форме. Все это бедная жертва проглатывала,
видимо, стараясь почерпнуть как можно больше.
Она тратила все свободное время на чтение. Но неумолимая
забота преследовала ее всюду. Она не отрывала глаз
от книги. Страх перед экзаменом подавлял ее. Никто не
знает, как он действует. Мне случалось видеть женщин,
которые за несколько недель до экзамена не могли спать,
не отдыхали и постоянно плакали.
Надо иметь к ним жалость.
Прошу заметить, что при настоящем состоянии нравов
я признаю всю пользу экзаменов, доставляющих
женщине, по возможности, независимое и уважаемое положение
в обществе. Я не требую, чтобы они упрощались,
а объем сведений ограничивался. Но необходима
другая метода. Предлагаю это мнение на обсуждение
моих ученых друзей и собратий, играющих роль судей на
экзаменах. Желательно, чтобы и застенчивость девушек
была пощажена, чтобы публикой на экзаменах были женщины,
а из мужчин только родственники девиц. Жестоко
заставлять выдерживать такое испытание на глазах любопытной
публики (как водится в некоторых городах).
Необходимо предоставить каждой девушке выбор дня
для экзамена, поскольку многие из них без этой предосторожности
могут не выдержать такого испытания.
Эжен Сю", в своем романе "Гувернантка,"' слабом по
исполнению, но весьма верном правде, дает картину жизни
девушки, попавшей в чужую семью, где она должна
воспитывать детей. Равная членам семьи или даже выше
их по воспитанию, скромная по своему положению, а чаще
и по натуре, она вызывает участие. Отец тронут; сын
влюблен; слуги завидуют оказываемому ей вниманию,
клевещут на нее и т. д. Но это не все. Как не полна у Э.
Сю грустная илиада всего, что в таком положении приходится
выносить девушке! Сколько опасностей, которые
грозят ей! Можно привести невероятные факты. Вот отец
семейства, влюбленный до преступления, запугивает добродетельную
гувернантку, изрезывая ее белье, платья,
поджигая занавесы. Там безнравственная мать, чтобы
выиграть время и женить сына как можно позднее, находит
удобным, чтобы он обманывал ничтожную, бедную
девушку, не имеющую ни родных, ни покровителей. Ей
льстят, ее ласкают и, пользуясь ее легковерием, устраивают
случаи. Мне доводилось видеть хозяек дома, до такой
степени ревнивых и злых, преследовавших бедную гувернантку,
что она искала защиты от гонений у хозяина дома.
Естественно, что гордая и чистая душа, готовая на
борьбу с обстоятельствами, стремится выйти из личной
зависимости и прибегает к самому действенному покровителю,
к публике, рассчитывая на возможность жить
плодами своего труда. Сколько пользы могли бы принести
женщины, вступившие на это поприще! Одна из них
попробовала сделать это, написав роман: "Ложное положение",
который вышел лет пятнадцать тому и сразу же
исчез. Роман - путеводитель для женщины-писательницы;
в нем обозначены все пошлины, отворяющие заставы
в литературный мир и требуемые с женщины на каждом
шагу, все раздражение, ожесточение, которое возбуждается
ее сопротивлением. Женщину окружают препятствия,
ее вызывают на смертельную борьбу.
Случалось ли вам видеть в Провансе, как толпа ребятишек
преследует бедное насекомое, считая его вредным?
Вокруг него кладут солому или сено и поджигают... Куда
ни сунется насекомое, повсюду встречает пламя, обжигается
и падает. Так повторяется несколько раз. Напрасно
с отчаянным упорством борется жертва; ей не переступить
огненной черты.
То же самое и на сцене. "В литературе, - говорит себе
красивая и энергичная женщина, - я должна иметь посредников,
располагающих мнением публики; на сцене
она мне непосредственный судья. Тут я сама себя отстаиваю;
мне не нужно, чтобы кто-нибудь сказал: "У нее
талант!" Я говорю: "Смотрите!"
Какое заблуждение! Публика не имеет своего собственного
мнения, а принимает то, которое ей выдают за
мнение публики. Талант актрисы поразил всех, но никто
не решается первым сказать это. Все выжидают, боясь
показаться смешными от необдуманного увлечения. Необходимо,
чтобы сигнал к похвалам был дан признанными
критиками, насмешниками по ремеслу. Тогда публика
разражается, смело хвалит, пересиливая даже то,
что ей подсказал бы ее собственный вкус.
Но еще до этого судного дня, которого актриса ожидает
с таким страхом, сколько предстоит ей неприятностей,
сколько неделикатных, недобросовестных людей располагают
ее судьбой.
Какими испытаниями, интригами достигается успех
дебютов! Какими путями снискивает актриса расположение
своих покровителей, директора, модного автора, который
должен написать для нее роль; наконец, критиков?
А газеты, журналы? Достаточно какому-нибудь приказному,
упражняющемуся в чинении перьев в одном из
министерств, нацарапать несколько сатирических строчек,
принятых какой-нибудь газеткой или журналом и пущенных
в ход во время антракта, - и вот воодушевленная,
поощренная первым успехом актриса, выходя на
сцену, не узнает более публики. Все потеряно; публика
как лед. Все пересмеиваются.
В молодости случилось мне быть у одного из этих
страшных театральных судей, с которым я был знаком.
Входит к нему дама, скромно одетая, с кротким и добрым
лицом, но уже утомленным и увядающим. Она, без
предисловия, объявила ему, что пришла просить пощады
и спросить его, за что он так жестоко критикует и осмеивает
ее. Он напрямик ответил ей - причина не в том, что
она дурно играет, а в том, что она не вежлива, что на его
первый, благоприятный отзыв должна была ответить
благодарностью, ощутительным доказательством внимания.
- Но помилуйте, я бедна; я почти ничего не приобретаю
и должна содержать мать!
- Какое мне дело! Возьмите любовника...
-Но я не хороша собой. К тому же я всегда грустна,
а мужчины любят веселых женщин...
- Все это вздор. Вы хороши, и просто упрямитесь.
Вы горды, это скверно. Надо делать как другие: взять
любовника. - Он так и остался на своем.
Я никогда не мог понять, как люди имеют силу
освистывать женщину. В отдельности каждый из них,
вероятно, добр; а в массе они жестоки. Вот что случается,
например, в некоторых провинциальных городах. Чтобы
принудить директора к непосильным издержкам, к приглашению
первых талантов, публика уничтожает каждый
вечер какую-нибудь несчастную актрису, которая может
быть и с талантом, но при таком ожесточении и истязании
теряется, заикается, не помнит, что говорит. Она
плачет, немеет, умоляет взорами... Публика хохочет, свищет.
Актриса приходит в раздражение, возмущается против
такого варварства. Но тогда буря становится так
ужасна и неистова, что актриса подавлена, просит пощады...
Проклятие тому, кто губит женщину, кто лишает ее
гордости, силы, души! В "Ложном положении" эта минута
изображена трагично и правдиво. Камилла, женщинаписательница,
окруженная огненным кольцом, не находит
из него выхода и помышляет о смерти. Ее останавливает
одно обстоятельство - необходимость сделать доброе
дело. Смягченная состраданием, она теряет силы, которые
придавала ее отчаянию гордость. К ней является
спаситель; она сдается, и вот мы видим ее смиренной,
обезоруженной. "Если порок есть грех, то гордость еще
больший грех". Гордая женщина внезапно становится
доброй, кроткой, покорной. Она делает женственное признание:
"Мне нужен повелитель. Приказывайте, повелевайте...
Я все исполню".
Едва она становится женщиной, едва она смиряется,
как все препятствия рушатся. Святоши хвалят ее за смирение.
Светские люди ожидают от нее много хорошего.
Все двери отворяются перед ней, и театр и литература. За
нее хлопочут, интригуют. Чем более мертвеет она сердцем,
тем более везет ей в счастье. С виду все идет
превосходно. Все, кто враждовал с артисткой, с трудолюбивой
и независимой женщиной, благоприятствуют покорной
женщине (отныне содержанке).
В конце романа автор спасает героиню. Он зажигает
ее сердце огнем истинной любви. Не многим дано такое
счастье, большая часть женщин в таком положении слишком
много выстрадали, слишком низко пали, чтобы так
чувствовать; они покоряются своей участи, становятся
рабынями, - но рабынями жирными и довольными.
"Чьими же рабынями?" - спросите вы. "Рабынями
того неопределенного, неизвестного лица, легкомысленного
и безжалостного". - "Но его имя?" - "Имя ему
Nemo"; имя, под которым Улисс избавился от циклопа.
Здесь это и есть сам циклоп, всепожирающий минотавр.
Это Никто и Все".
Я сказал, что она рабыня. Более рабыня, нежели невольница
плантатора или публичная женщина; потому
что эти несчастные по крайней мере беззаботны, обеспечены,
содержимы своими тиранами. Для бедной камелии"
нет ничего верного. Ее каждый день можно бросить,
оставить без куска хлеба. Она весела, беспечна. Смеяться
- ее ремесло, и она смеется, но в то же время думает: "А
назавтра может быть голод, и пристанищем - тумба!"
Она и в душе силится быть веселой, чтобы не заболеть,
не похудеть. Ужасно! Не иметь права даже грустить!
Она знает, что люди, окружающие ее ироническими
любезностями, не простят ей дня болезни, малейшего
изменения в ее наружности. Тень страдания,
болезненная бледность, которые кажутся прелестью
в светской даме и сводят с ума ее поклонников, могут
погубить камелию. Она должна постоянно блистать свежестью.
Для нее нет пощады. Один медик, весьма достойный
человек, приглашенный одной из них, заехал,
спустя неделю, наведаться о ее здоровье, без всякого
иного интереса, кроме участия. Она была чрезвычайно
тронута этим и открыла ему свое сердце. Вы постоянно
находите меня в одиночестве, сказала она ему; он заезжает
лишь раз в неделю. Если мне в этот день нездоровится,
то он говорит: "Прощай, я еду на бал" (то есть искать
другую женщину), и сухо дает мне понять, что я ни на что
не гожусь и не зарабатываю своего хлеба.
Но ужаснее всего способ, каким отделываются от
камелий. Л. Булье в своем романе "Елена Пейрон"'"
изобразил нам то, что повторяется ежедневно. Прямо
разорвать неловко; это устраивается так искусно, что
покинутая, иногда без всяких средств, женщина доверчиво
принимает любовь одного из приятелей изменника,
а тот хватается за повод сказать, что она ему изменила.
В бессмертной поэме, полной невыразимой любви,
Вергилий высказал всю горесть, все неизъяснимые страдания
любовника Ликориды". Рабыни-куртизанки, продаваемые
или отдаваемые внаймы алчным владельцем,
вырывали раздирающие душу песни из злополучной музы
Проперциев и Тибуллов^. Это были настоящие дамы,
образованные, грациозные, более походившие на новейшую
даму с камелиями, нежели на старинную Манон
Леско", наивно развратное, простое орудие удовольствия,
без всякого чувства, без всякого знания.
Опасность слишком велика; вернее всего держаться
вдали от нее. Один из моих друзей, умный и добрый
человек, но современных нравов, говорил мне, что благодаря
этим легким сношениям без всяких последствий он
мог всецело отдаться науке и мысли. "Как! Вы находите,
что эти связи не имеют последствий? Вы не видите опасности?
Каким философским усилием достигаете вы такой
забывчивости, такой отвлеченности мысли, которая дозволяет
вам видеть, не раздираясь сердцем, падение несчастной
женщины, доведенной до него нищетой, а иногда
изменой? А что, если это жалкое создание, эта игрушка
судьбы овладеет вашим сердцем? Тогда вы пропали".
"Я! - сказал он с грустной улыбкой. - Нет, этого не
может быть. Мои родители позаботились об этом; они
замкнули во мне дверь, ведущую к глупостям. Прежде
нежели я осознал в себе сердце, меня от него освободили.
Во мне убили любовь".
Я содрогнулся от этих мертвящих слов. Мне припомнилось,
что было сказано софистом-императором в последний
день Римской империи: "Любовь есть конвульсия".
На другой день империя пала не от вторжения
варваров, а от вторжения одинокой жизни и смерти
души.
IV. ЖЕНЩИНА НЕ МОЖЕТ ЖИТЬ
БЕЗ МУЖЧИНЫ
Трудовая жизнь постепенно обогащает нас новыми
чувствами. Я всегда любил, но не понимал детей и слишком
поздно почувствовал привязанность к ним и желание
узнать поближе. Ниже я расскажу, какие открытия сделал
благодаря одной немецкой даме. Ей принадлежат лучшие
страницы в первых главах о воспитании.
Прежде чем взяться за дело, я счел своей обязанностью
изучить анатомию ребенка. Друг мой, доктор Беро,
хирург при госпиталях и экспрозектор'"* при Кламарке,
молодой, но уже известный своим сочинением по физиологии,
написанным вместе с знаменитым Робеном, вызвался
анатомировать при мне, в своем кламаркском
кабинете, несколько трупов детей. Он предупредил меня,
что изучение ребенка следует начать с отрока. Так, под
его руководством я пустился в анатомию, которую знал
по одним лишь рисункам.
Дивная наука! Кроме практической пользы она имеет
глубоко нравственное значение, закаляет характер. Человек
только тогда достоин этого звания, когда без страха
смотрит в глаза смерти. Но изучение анатомии в то же
время смягчает сердце; не сентиментальностью, а тем,
что учит нас, как обходиться с человеком. Вот что говорил
мне один ученый-анатом: "Я страдаю, глядя, как
женщины носят воду, сгибаясь под коромыслом, которое
режет им плечи. Если бы знали, как нежны у женщины
эти мускулы, как слабы у нее нервы движения и, напротив
того, как развиты нервы чувствительности!"
То же почувствовал и я, узнав, до какой степени
организм и природа ребенка нуждаются в постоянном
движении, и как вредна неподвижность, на которую осуждают
его в школах. Тем более оценил я немецкую методу
воспитания (детские сады и мастерские), которая требует
от ребенка того же, что и природа: движения, и развивает
в нем творческую деятельность, этот гений человека.
Пока не увидел действительности, судишь о ней по
теориям, споришь, теряешь время. Но попробуйте рассечь
труп. Вы в ту же минуту все поймете, все сообразите.
Смерть лучше всего учит нас уважать жизнь, щадить
человечество.
Если бы я еще сомневался в нравственном влиянии
анатомии, мне достаточно было бы вспомнить, что лучшие
люди, каких я знал, были великими медиками. Изучая
анатомию в Кламарке, я встречал там знаменитого
английского хирурга, который, несмотря на свои восемьдесят
лет, каждый год ездит за море, чтобы посетить
столицу наук и ознакомиться с новыми открытиями,
которые изобретательный гений ее постоянно делает на
пользу человечества.
Для меня особенную важность представляла анатомия
мозга. Я изучал его у обоих полов всех возрастов
и дивился, видя, до какой степени внутренняя поверхность
мозга соответствует выражению лица. Я говорю:
внутренняя форма, но никак не верхняя, жилистая поверхность,
которой Галль" явно придавал слишком много
значения. Наиболее энергично, почти так же, как и на
лице, личность выражается и глубоко за костной оболочкой,
в широких частях черепа, полных артериями и богатых
извилинами, смотря по степени развития умственных
способностей. Лицо, грубая поверхность, подверженная
воздействию воздуха, искаженная гримасами, выражало
бы, не будь на нем глаз, гораздо меньше, нежели внутренняя
оболочка, защищенная, нежная, разнообразно оттененная.
У женщин, занимавшихся грубыми ремеслами, мозг
имеет простую первобытную форму. И этот факт мог ввести
меня в заблуждение: я мог заключить, что по развитию этого
важнейшего центра организма женщина стоит ниже мужчины.
К счастью, я разубедился в этом, когда увидел мозг
других женщин, особенно одной, которая, представляя
в патологическом отношении исключительный случай,
позволила г-ну Беро узнать не только ее болезнь, но
и историю ее жизни.
Исключительностью этой болезни был довольно
большой камень, найденный в матке, - случай чрезвычайно
редкий. Орган зарожд
...Поділитися у соцмережах
