Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...настыре. Сначала она под разными
предлогами не хотела принять ее; потом вдруг наметила
прямо противоположный образ действий. В очень ласковом
письме, гораздо более льстивом, чем могла ожидать
девушка со стороны такой важной особы, настоятельница
выразила надежду, что она откажется сама от
духовного руководства Жирара. Начальница вовсе не
думала доверить ее духовникам-обсервантам, весьма мало
пригодным к этому делу. Она возымела смелую
мысль взяться за это и руководить Кадьер.
Настоятельница была очень самонадеянна. Она рассчитывала
присвоить это ходячее чудо, легко подчинить
себе девушку; ей казалось, что последняя предпочтет ее
старому духовнику-иезуиту. А потом она сумеет извлечь
из новой святой выгоды для своего монастыря. Она
оказала Кадьер великую честь: сама встретила ее на
пороге монастыря. Расцеловала ее, увела в свою роскошную
келью игуменьи и объявила, что они будут в ней
жить вместе. Она восхищалась скромностью девушки, ее
болезненной красотой, странной, таинственной и вызывающей
нежность. "Она должна была очень устать от этого
короткого переезда?" И настоятельница хочет уложить
девушку в свою собственную постель. Она так ее полюбила,
что всем хочет поделиться с ней; они будут спать
вместе, как сестры.
Для выполнения своего плана она делает много, даже
чересчур много. Довольно было бы и того, что святая
разделяет с ней комнату. А этим предложением спать
в одной постели настоятельница явно возводила ее в сан
своей фаворитки. Подобная "дружба", очень модная среди
дам той эпохи, в монастырях была запретной, тайной;
начальница, конечно, не должна была подавать другим
такой пример.
Но сама дама была просто удивлена колебанием девушки.
Ведь не могли же ее останавливать стыдливость
или смирение! Еще менее, конечно, отвращение к ее собственной
особе! Ведь она, настоятельница, кажется даже
моложе, чем бедняжка Кадьер; она в полном цвету, она
так здорова, что хотела бы даже поделиться этим здоровьем
со своей маленькой больной. И она ласково настаивает
на своем.
Ей кажется, что это непрестанное общение поможет
девушке забыть о своем Жираре. Манией аббатис, самой
заманчивой для них вещью была претензия на право
исповедовать самим своих монахинь (это право признавала
за ними святая Тереза). При тесной дружбе это
устроится само собой. Девушка будет говорить с духовником
только о мелочах, а самую глубину сердца откроет
ей одной. Вечером, ночью, лежа на подушках, в ответ на
ласки и любопытные вопросы, она раскроет все тайны
- свои и чужие.
Девушка сначала не сумела дать отпор такой стремительной
атаке. Она согласилась лечь в постель настоятельницы.
Последняя теперь была уверена, что удержит
ее, сумеет привязать к себе. И вдвойне: как святую и как
женщину, то есть существо нервное, чувствительное, болезненное
и потому, вероятно, очень чувственное. Средства
для этого придется употребить разные, даже противоположные.
Она создаст легенду, житие Кадьер, велит
записывать все ее слова, все мысли. С другой стороны,
будет отмечать все малейшие подробности ее физической
жизни и отсылать этот бюллетень в Тулон. Она сделает
ее своим кумиром, своей любимой куколкой - божком.
И дама отдалась увлечению, стремительно двинулась по
опасному склону. Тогда девушка стала подозревать, опасаться.
И вдруг проявила решительность, какой трудно
было ожидать от такого слабого создания. Она, очень
смиренно, просила разрешения покинуть это гнездышко
двух голубков, эту слишком мягкую постель, все эти
нежности, и жить одинаковой жизнью с другими послушницами
или пансионерками.
Настоятельница была поражена, оскорблена. Она сочла
себя отвергнутой, возненавидела неблагодарную
и никогда не могла простить ей этого.
Зато другие обитательницы монастыря приняли Кадьер
хорошо. Начальница послушниц, мадам Леске, монахиня
из Парижа, добрая и умная, оказалась лучше
настоятельницы. Она, по-видимому, поняла, что перед
ней несчастная жертва рока, юное сердце, переполненное
Богом, но отмеченное роковыми странностями, которые
могут толкнуть ее на путь позора и привести к ужасному
концу. Она изо всех сил старалась беречь девушку, предупреждать
ее неблагоразумные поступки, находить для
них объяснения, оправдывать все, что казалось в них
непростительным. За исключением двух-трех знатных
дам, живших со своими монахами и не чувствовавших
ничего, кроме отвращения, когда дело шло о мистицизме,
все остальные монахини полюбили ее и считали ангелом,
посланным с неба. Их чувствительность, нежность, находившая
до сих пор так мало пищи, сосредоточилась на
ней, за неимением других объектов. Они видели в ней не
только благочестивую, самоотверженную святую, но
и просто доброе дитя с чистым сердцем, изящное и забавное.
Они не скучали больше. Она занимала их, рассказывала
свои видения, истории правдивые, то есть искренние
и всегда полные нежности и чистоты. "По ночам, - говорила
она, - я ношусь всюду, даже в Америке. Я везде
оставляю письма с призывом обратиться к Богу. Сегодня
ночью я приду ко всем вам, даже если вы запретесь. Мы
вместе унесемся к Святому Сердцу Иисуса".
И вдруг чудо! В полночь, по их словам, все они имели
видение. Каждой казалось, что Кадьер обнимает ее, вводит
в Святое Сердце. Они очень испугались и вместе
с тем чувствовали себя счастливыми. Самой чувствительной
и самой доверчивой оказалась одна монахиня из
Марселя, сестра Рэмбо; она имела счастье удостаиваться
этого видения пятнадцать раз в течение трех месяцев, то
есть в среднем один раз в шесть дней.
Все это чистейший плод расстроенного воображения,
что ясно доказывается уже тем, что Кадьер разом являлась
всем им, в одно и то же мгновение, в разных
местах. Но настоятельница была раздражена: во-первых,
она ревновала, во-вторых, чувствовала себя обойденной,
так как она одна не имела видений, наконец, боялась, что
девушка, хоть и погруженная в свои грезы целиком, все
же узнает от стольких интимных подруг все скандальное,
что происходит в монастыре.
Да эти безобразия вовсе и не скрывались. Но так как
Кадьер думала, что всякое знание приходит к ней чудесным
путем, она вообразила, что и теперь ее осведомляет
обо всем непосредственное откровение. Добрая душа
страшно взволновалась. Ей было жаль Бога, которого
так ужасно оскорбляли здесь. И на этот раз она решила,
что должна искупить собою всех, избавить грешников от
заслуженной кары, подвергнув себя всем мучениям, какие
только может изобрести жестокая ярость бесов. Все это
разразилось припадком 25 июня, в день Иоанна Крестителя.
Она была вечером вместе со всеми в помещении
послушниц; и вдруг упала на спину, начала биться, кричать,
потом потеряла сознание. Когда же пришла в себя,
ее окружили любопытные послушницы, ожидая, что она
скажет. Но начальница, мадам Леско, угадывала, что
скажет девушка, и испугалась: она могла погубить себя
этими словами. Она подняла Кадьер и увела в свою
комнату; все тело девушки было избито и ободрано,
рубашка залита кровью.
Как можно было обойтись без отца Жирара посреди
всех этих внутренних и внешних битв? Девушка решительно
не понимала этого. Ей нужна была поддержка,
опора. А Жирар почти не приходил, самое большее появлялся
на минуту в приемной.
Она написала ему 28 июня, через своих братьев, так
как сама умела читать, но почти не умела писать. Она
страстно призывала; пусть он придет возможно скорее.
Он отвечал, находя предлоги для откладывания: он должен
проповедовать в Иере, у него болезнь горла и т. д.
Как это ни странно, но его призвала в конце концов
сама настоятельница. Без всякого сомнения, она боялась,
что Кадьер уже проникла во все тайны монастырской
жизни. Конечно, она сообщит о них Жирару; и вот
настоятельница решила предупредить девушку, поговорить
с ним самой. Она пишет (3 июля) иезуиту письмо,
самое ласковое и льстивое; она просит его, при ближайшем
посещении монастыря, прежде всего зайти к ней;
она хочет быть его ученицей втайне, как был учеником
Иисуса смиренный Никодим. "Под вашим руководством
я могла бы втайне, без шума, сильно продвинуться
вперед по пути добродетели; мой сан дает мне возможность
действовать свободно там, где нет опасности
греха. Беседа о нашей послушнице послужит нам предлогом
и прикрытием". Выходка странная и легкомысленная;
она доказывает, что у настоятельницы было не
очень много здравого смысла. Ей не удалось занять
место Жирара в душе Кадьер; теперь ей хочется заместить
Кадьер в душе Жирара. Действует она без предисловий,
стремительно. Она самоуверенна, как дама,
сохраняющая еще привлекательность, обещаниями которой
сейчас же поторопятся воспользоваться; она увлекается
так, что даже говорит о свободе, которой может
располагать.
Она исходила при этом из совершенно верного убеждения,
что Жирар очень мало интересуется Кадьер; но
она не учла другого обстоятельства. А можно было бы
догадаться, что у Жирара были в Тулоне другие дела,
интереснее и важнее. В настоящее время он как раз был
в очень трудном положении: дело шло уже не о какойнибудь
девчонке, а о даме зрелого возраста, высокопоставленной,
самой благоразумной из его духовных дочерей.
Сорок лет ее возраста не оказались достаточной
гарантией. Он не хотел делать исключений ни для одной
овечки в своей овчарне... И в одно прекрасное утро эта
его поклонница, мадемуазель Гравье, с изумлением
и ужасом почувствовала себя беременной и стала изливаться
в горьких жалобах (июль).
Жирар, занятой этой новой неприятностью, холодно
отнесся к неожиданным авансам настоятельницы. Он даже
заподозрил в них ловушку, расставляемую ему обсервантами,
и решился быть очень осторожным. Он повидался
с начальницей, уже успевшей раскаяться в своей
безрассудной выходке, потом и с Кадьер, но только
в часовне, в присутствии других; там он и исповедал
девушку.
Она, конечно, была обижена таким невниманием.
И в самом деле, его поведение было странным, казалось
очень непоследовательным. Ведь он прежде писал ей
легкомысленные, галантные письма, с шутливыми намеками
и упреками, похожие на письма влюбленного. А теперь
даже не удостаивает разговора наедине!
В этот же вечер она шлет ему письмо, желая слегка
уколоть. Кадьер пишет, что в тот момент, когда он давал
ей отпущение грехов, она вдруг почувствовала, что становится
независимой, отрывается от себя самой и от
"всех без исключения" людей.
Но как раз этого и хотелось Жирару. Он и так достаточно
запутался, и Кадьер казалась ему совсем лишней.
Он не только не был огорчен, но пришел в восторг
от письма и убеждал ее и впредь оставаться независимой
и далекой от всех. Кроме того, он намекнул, что как раз
теперь должен быть очень сдержан и осторожен. Он
будто бы получил письмо, в котором очень сердито
отзываются о его грехах. Однако, уезжая в четверг 6 июля
в Марсель, он все-таки по дороге зайдет к ней.
Кадьер ожидала. Но Жирара все нет. Ее волнение все
усиливалось. Волна подымалась, она испытывала нечто
подобное буре на море. Девушка рассказала об этом
своей дорогой Рэмбо; та решилась не покидать подруги,
спала с ней вместе, нарушив таким образом запрещение
устава; впрочем, она уверяла, что только утром зашла
к ней в комнату. Ночь на 6 июля была особенно жаркой
и томительной в этой узкой печке, называемой Оллиуль.
В четыре или пять часов утра, видя, как подруга извивается
в жестоких страданиях, Рэмбо "подумала, что у нее
колики, и пошла в кухню за огнем". Пока она уходила,
Кадьер решила прибегнуть к средству крайнему, которое
наверное заставит Жирара прийти. Она не то расцарапала
себе голову ногтями, не то вдавила в нее "терновый"
венец с шипами, сделанный из железа; во всяком случае,
оказалась залитой кровью. Кровь текла по ее лицу крупными
каплями. Лицо ее изменилось среди этих страданий,
глаза искрились. Вся история продолжалась часа
два. Монахини сбежались, смотрели на нее, изумлялись
и благоговели. Они хотели ввести туда и своих обсервантов,
но Кадьер не позволила.
Настоятельница не хотела уведомлять Жирара, не
хотела показывать ему девушку в таком патетическом
и трогательном виде. Но это сделала добрая мадам
Леско. Иезуит явился, но, вместо того чтобы сразу подняться
к Кадьер, как настоящий шарлатан, предпочел
вдруг сам впасть в экстаз. Целый час он стоял в часовне
на коленях перед святыми дарами. Наконец поднялся
и застал всех монахинь у постели Кадьер. Ему рассказали,
что одно время она держала себя так, как будто перед
ней совершалась месса: двигала губами, как бы принимая
святое причастие. "Кто может знать это лучше меня!
- воскликнул шарлатан. - Меня предупредил обо всем
ангел. Я отслужил мессу и причастил ее из Тулона". Они
были так поражены этим чудом, что одна из монахинь
даже больна была от волнения целых два дня. А Жирар
обратился к Кадьер с не совсем уместной шуточкой: "Ах,
лакомка! Вы, значит, стащили у меня половинку моей
порции?"
Все удалились из почтения; он не удерживал. Вот он
наедине со своей окровавленной, бледной, ослабевшей,
но тем более возбужденной жертвой. Всякий другой человек
был бы растроган. Какое доказательство, более наивное,
более сильное могла она дать, чтобы убедить в своей
полной зависимости от него, в совершенной невозможности
для нее жить, не видя его? Это признание, выраженное
кровью и ранами, должно было ярче всяких слов
говорить сердцу. То, что он взял уж раньше без ее
ведома, было мало, почти ничего. Теперь он получал
душу, волю, все. Кадьер потом очень кратко говорила
о том, что последовало. В своем показании она стыдливо
уверяет, что потеряла сознание и теперь сама не знает
ничего. Но в письме к подруге - мадам Аллеман - она,
ни на что не жалуясь, дает понять все.
В награду за этот порыв сердца, за ее нетерпение, что
сделал Жирар? Он ее укорял. Это пламя, которое покорило
бы сердце другого, его только расхолаживало. Его
душа тирана хотела только бездушных, мертвых игрушек
его воли. А эта слишком активна, она сама заставляет его
приходить. Ученица увлекает за собой учителя. Раздраженный
педант посмотрел на все это, как на бунт ребят
в школе. Его необузданная суровость, его холодный эгоизм
в минуту мучительного наслаждения измучили несчастную;
на ее долю достались только упреки.
И другая, не менее отталкивающая черта: пролитая
из-за него кровь возбудила в Жираре только стремление
использовать это обстоятельство в своих интересах. Во
время этого свидания, быть может последнего, он заботился
только о том, чтобы обеспечить себе на будущее
время сдержанность и молчаливость этого несчастного
создания; для этого нужно было, чтобы она, даже будучи
совсем покинутой, все-таки чувствовала себя в общении
с ним. И он спрашивает, неужели он так и не удостоится
видеть чудо, которое созерцал весь монастырь. Тогда
Кадьер опять заставила свою кровь течь по каплям, на
этот раз в его присутствии. Он смыл эти капли водой
и часть смеси выпил сам, а другую дал выпить ей; этим
отвратительным совместным причастием он как бы навек
сливал их души*.
Все это продолжалось два или три часа; было уже
около полудня. Настоятельница была скандализована.
Она приказала отнести в келью обед, пришла сама и велела
открыть двери. Жирар выпил только чаю: была
пятница, и он хотел заставить поверить в свое строгое
постничество; он, конечно, основательно подкрепился
еще в Тулоне. Кадьер же захотела кофе. Сестра, дежурившая
на кухне, удивилась такому требованию в постный
день. Но, не подкрепившись пищей, Кадьер совершенно
* Подобный обычай существовал у рейтаров, солдат севера; это
обряд их братания. Обычай этот, как, впрочем, и христианское причастие,
является пережитком и трансформацией древнего тотемистического
причастия.
лишилась бы сил. Теперь она почувствовала себя немного
лучше и удержала еще при себе Жирара. Он оставался
с нею (правда, при открытых дверях) до четырех часов
дня, видимо, желая изгладить память о своем грубом
поведении утром. С помощью лживых уверений в дружеской,
даже отцовской привязанности он успокоил это
впечатлительное создание, вернул ей до известной степени
ясное, тихое настроение. Она провожала его сама и,
идя позади, два-три раза весело подпрыгнула, совершенно
как дитя. Он сухо сказал ей: "Дурочка!"
Ей дорого пришлось заплатить за свою слабость.
В тот же вечер, в девять часов, она имела ужасное видение.
Слышали, как она кричала: "О, боже мой! Удалитесь...
уйдите от меня!" Восьмого же утром, во время
обедни, она не захотела ожидать причащения (вероятно,
чувствуя себя недостойной) и убежала в свою комнату.
Это произвело впечатление скандала. Но ее так любили,
что монахиня, побежавшая вслед за ней, из сострадания
стала уверять, будто видела, как Иисус причастил девушку
собственными руками.
Мадам Леско очень искусно и ловко вносила в свои
записки все, что вырывалось из этого растерзанного сердца;
она всему придавала характер мистических откровений,
благочестивых вздохов, набожных рыданий. Образовался
- явление очень редкое - заговор растроганных
женщин, имеющий целью скрыть проступки женщины.
Не может быть лучшего доказательства способности бедняжки
внушать к себе симпатию. В один месяц она
сумела внушить этим монахиням прямо материнскую
любовь к себе. Что бы она ни делала, ее старались
защитить, оправдать. Ее всегда считали невинной, несчастной
жертвой нападений демонов. Монастырская
привратница Матерена, дочь слесаря в Оллиуле, то есть
женщина из народа, из его грубых слоев, заметила однажды
не совсем приличные вольности Жирара; она тем
не менее сказала: "Это пустяки! Ведь она святая!" Когда
он заговорил было о том, чтобы взять Кадьер из монастыря,
та же привратница воскликнула: "Отнять у нас
мадемуазель Кадьер?! Я готова сделать дверь из железа,
чтобы помешать ей уйти!"
Братья Кадьер, приходившие каждый день в монастырь,
были напуганы ее поведением и больше всего тем,
что настоятельница и ее монахи могут воспользоваться
создавшимся положением в своих выгодах. Они рещились
смело предупредить нападение врагов и в письме,
посланном Жирару от имени сестры, напомнили ему об
откровении, полученном Кадьер 25 июня относительно
нечестивого и развратного поведения обсервантов.
В письме говорилось, что "настало время привести в исполнение
веления Бога", то есть потребовать расследования,
обвинить тех, кто сам мог стать обвинителем.
Смелость чрезмерная и безрассудная. Сама Кадьер,
почти умирающая, была очень далека от подобной мысли.
Ее подруги надеялись, что тот, кто вызвал все это
смятение, сумеет и возвратить ей покой. Они просили
Жирара прийти опять и принять исповедь девушки. Произошла
ужасная сцена. Ее крики, рыдания и жалобы
можно было слышать за тридцать шагов от исповедальни.
Любопытные могли подслушать все это очень легко
и, конечно, воспользовались случаем. Для самого Жирара
эта исповедь была поэтому настоящей пыткой. Он
напрасно твердил девушке: "Успокойтесь, мадемуазель!",
напрасно давал отпущение грехов. Она сама не хотела
принять этого отпущения. Двенадцатого она вдруг почувствовала
такую острую боль под сердцем, что, казалось,
ребра ее разламывались. Четырнадцатого она казалась
умирающей, так что вызвали ее мать и совершили
обряд предсмертного причащения. На другой день было
ее публичное покаяние, "такое трогательное и искреннее,
какого не приводилось слышать никогда. Мы все разразились
слезами". Двадцатого она была в состоянии
агонии. Потом неожиданно наступил поворот, спасший
жизнь: ее посетило тихое, счастливое видение. Кадьер
вдруг увидела святую Магдалину, прощенную грешницу,
подымающуюся в великой славе на небо и занимающую
там место, оставленное пустым после низвержения Люцифера.
Однако Жирар думал, что может быть уверен в ее
преданности, только если и дальше будет развращать ее
и таким образом потушит, наконец, все упреки ее совести.
Время от времени он виделся с ней в приемной и ласкал
ее там очень неосторожно. Еще чаще он присылал к ней
своих поклонниц. Гюйоль и другие посещали ее, осыпали
ласками и нежностями, а когда Кадьер начинала сокрушаться
и плакать, они улыбались и говорили, что это
святая, мистическая любовь, что она выпала и им на
долю, что они испытали то же. Они прославляли перед
ней единение женщин, связанных подобными отношениями.
Жирар ничего не имел против того, чтобы они
откровенничали друг с другом и обменивались самыми
грязными тайнами. Он так привык ко всему этому бесстыдству
и считал его настолько естественным, что не
задумался рассказать Кадьер о беременности мадемуазель
Гравье. Он хотел, чтобы девушка пригласила ее
к себе в Оллиуль, успокоила ее раздражение, убедила, что
эта беременность, быть может, только наваждение дьявола,
которое можно рассеять.
Все эти чудовищные откровенности мало действовали
на Кадьер. Но они, должно быть, приводили в негодование
ее братьев, знавших достаточно. Письма, написанные
ими от ее имени, производят странное впечатление. Сами
они были раздражены, доведены до бешенства, смотрели
на Жирара как на преступника, но от имени сестры
должны были писать в выражениях почтительной нежности;
и только тогда прорываются фразы, выдающие их
скрытую ярость.
Что касается писем самого Жирара, то они писались
очень обдуманно; он, видимо, считался с тем, что они
могут быть использованы во время процесса, если последнего
не удастся избежать. Мы изложим сейчас только
одно, никогда не вернувшееся в его руки и потому не
подвергшееся изменению и фальсификации. Это - письмо
от 22 июля. Оно какое-то кисло-сладкое, галантнолюбезное,
неосторожное, легкомысленное. Вот его
смысл:
"Епископ прибыл сегодня утром в Тулон и желает
видеть Кадьер... Условятся, что можно сделать и о чем
говорить. Если главный викарий и отец Сабатье тоже
придут и попросят показать (ее раны), она скажет, что ей
запрещено это делать и даже разговаривать".
"Я сильно жажду видеть вас и видеть все. Вы знаете,
что я требую только того, что принадлежит мне. И уже
давно я вижу только наполовину (он хочет сказать - через
решетку приемной). Я утомлю вас? Ну, что же, разве
вы не утомляете меня?" и т. д.
Письмо странное во всех отношениях. Он остерегается
и епископа и иезуита, своего товарища, старика Сабатье.
Это явно письмо преступника, очень беспокоящегося
о последствиях. Он хорошо знает, что в ее руках его
письма, документы, которыми можно навлечь на него
гибель.
Молодые люди, оба брата Кадьер, отвечали ему от
имени сестры очень живым письмом, единственным, имеющим
вполне правдивый характер. В нем нет ничего
прямо оскорбительного, но есть жестокость и ирония,
чувствуется сдержанное негодование. Их сестра обещает
повиноваться и ничего не говорить ни епископу, ни
иезуиту. Она "поздравляет его с тем, что у него хватает
мужества уговаривать других страдать и терпеть". Она
шлет ему целый ряд любезностей в его же духе, но еще
более неуместных (здесь чувствуется мужская манера,
насмешка ее братьев).
Через день они пришли к нему передать, что сестра
их хочет немедленно выйти из монастыря. Он был
страшно испуган, сообразив, что она унесет с собой и все
его письма. Перепугался он так, что почти потерял
голову. Иезуит унизился до того, что поспешил в приемную
Оллиуля, расплакался, бросился на колени перед
Кадьер и спрашивал, неужели она хочет покинуть его.
Это тронуло бедняжку, она приблизилась к нему
и позволила себя обнять. Этому Иуде хотелось обмануть
ее и выиграть время, чтобы найти себе опору
наверху.
И 29-го числа все вдруг меняется. Кадьер решается
остаться в Оллиуле, просит у него прощения, обещает
быть послушной. Очевидно, Жирар нашел могущественную
поддержку, что до 29-го были получены угрожающие
предупреждения (может быть, из Э, потом из Парижа).
Писали иезуиты и придворные покровители из Версаля.
Что делали в это время братья Кадьер? Они, без
сомнения, советовались со своими начальниками, и те
предупредили, что не следует нападать на Жирара,
выставляя его развратным духовником; это очень не
понравится всему духовенству, которое так дорожит
своим правом исповеди. Наоборот, надо постараться
выделить его из рядов священников, изолировать, подчеркнув
его особенные воззрения, напасть на него,
как на квиетиста. Таким образом, можно достичь очень
многого. В 1698 году даже сожгли одного священника
из окрестностей Дижона за квиетизм. И вот братья
сочиняют (от имени сестры, не подозревавшей об этом)
особую записку, в которой на каждом шагу, как будто
с целью доноса, подчеркивается квиетизм Жирара.
Это рассказ о видениях, ниспосланных во время великого
поста. Имя Жирара, оказывается, уже записано на
небе. Кадьер видела это имя, вместе со своим, в книге
жизни.
Они не решились сами подать свой донос епископу, но
устроили так, что записку якобы украл их приятель,
молодой священник Камерль. Епископ прочел ее; мало
того, по всему городу разошлись ее копии. Когда 21
августа Жирар пришел к епископу, этот прелат сказал
ему, смеясь: "Ну, отец, вот ваше имя уже в книге
жизни!"
Тот был страшно смущен; он предчувствовал свою
гибель и осыпал Кадьер в письме самыми горькими
упреками; при этом он снова слезно просил вернуть его
письма. Кадьер была очень удивлена и клятвенно уверяла,
что эта записка составлена вовсе не ею и не братьями.
Но когда она уверилась, что это не так, ее отчаянию
не было пределов. Она испытывала самые страшные
муки - душевные и телесные, думала, что умирает,
почти сошла с ума. "Мне так хотелось еще страданий!
Я два раза хваталась за "дисциплину" (плеть монахов
для самобичевания) и так хлестала себя, что кровь лила
ручьями". Все это страшное смятение, характерное для
ее слабого мышления и бесконечно чувствительной совести,
еще увеличила Гюйоль, сообщив ей, что Жирар
лежит при смерти. Это довело ее угрызения до высшей
степени.
Кадьер готова была вернуть письма и бумаги. Однако
было совершенно ясно, что только они и могут защитить
ее, доказать ее невинность, обнаружить то коварство,
жертвой которого была она. Отдать их - значило рисковать,
что роли переменятся: тогда ее, пожалуй, будут
обвинять в том, что она соблазнила святого, все отвратительное
припишут ей. Надо было выбирать между
собственной гибелью и потерей Жирара, и она предпочитала
первое. Какой-
...Поділитися у соцмережах
