Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...ицемер из
всех когда-либо существовавших императоров, император
времен Тридцатилетней войны, принужден был вмешаться
в это и учредить в Бамберге должность имперского
комиссара. Последний должен был следить за точным
исполнением законов империи и за тем, чтобы епископский
суд не начинался пытками, которые заранее предрешали
дело и приводили ни в чем не повинного человека
на костер.
От ведьм легко было добиться нужных показаний
и без пытки. Большинство из них были полусумасшедшими.
Они признавались, что могли превращаться в животных.
Так, итальянки частенько обращались в кошек и,
проскальзывая в дверь, высасывали, как они заявляли,
кровь у маленьких детей. В глухих лесных местностях
- в Лотарингии, в горах Юры, - женщины часто становились
волчицами и, по их словам, пожирали прохожих
(даже если там никто никогда не мог проходить). Их,
конечно, сжигали. Девушки признавались, что отдались
дьяволу, а между тем оставались девственницами. Сжигали
и их. Казалось, многие сами хотели, чтобы их
поскорее сожгли, чувствовали какую-то потребность
в этом. Иногда это делалось в припадке безумия и ярости,
иногда с отчаяния. Одна англичанка, когда ее привели
к костру, чтобы сжечь, обращаясь к народу, сказала: "Не
вините моих судей! Я сама захотела погубить себя. Родители
с ужасом отвернулись от меня, муж отступился. Мне
пришлось бы вернуться к жизни совершенно обесчещенной.
Я хочу лучше умереть... Я все налгала".
Первое сильное слово терпимости против глупца
Шпренгера, его ужасного руководства и доминиканцев
было сказано легистом Констанца Молитором. Он высказал
здравое соображение, что нельзя серьезно считаться
с показаниями ведьм, ибо устами их говорит сам отец лжи.
Он смеется над чудесами дьявола, заявляя, что все это
- пустые иллюзии. Насмешники Гуттен и Эразм в своих
сатирах на идиотов-доминиканцев наносят косвенный, но
сильный удар инквизиции. Кардан решительно заявляет:
"Ради конфискации они сами обвиняют, осуждают, изобретают
в доказательство тысячи всяких историй".
Апостол терпимости - Шатильон, писатель XVI века,
настаивая, что не следует вовсе сжигать еретиков, не
говоря уже о колдунах, выступает таким образом
разом против католиков и протестантов и дает умам
лучшее направление. Агриппа, Лаватье и в особенности
Виэр, знаменитый клевский медик, прямо заявляют,
что если эти несчастные колдуны являются игрушкой
в руках дьявола, то и надо скорее приняться за
дьявола, а не за них и не жечь их, а лечить. Несколько
парижских медиков дошли в своем неверии до того,
что заявили, будто "одержимые" дьяволом и занимающиеся
колдовством попросту мошенники. Они
зашли, конечно, чересчур далеко. Большая часть этих
несчастных были люди больные, подверженные всяким
иллюзиям.
Начало мрачного царствования Генриха II и Дианы
Пуатье"' положило конец эпохе веротерпимости. При
Диане снова принимаются жечь еретиков и колдунов.
Екатерина Медичи, наоборот, окружает себя астрологами
и магами, всячески покровительствуя им. Число их
страшно увеличивается за это время. Колдун ТруаЭшель,
осужденный в царствование Карла IX, насчитывает
их сотнями тысяч и заявляет, что Франция вся
целиком - колдунья.
Агриппа и другие утверждают, что магия - просто
наука. Конечно, белая магия. Но страх глупцов и ярость
фанатиков плохо разбираются в этом. Против Виэра
и других настоящих ученых, против просвещения и веротерпимости
поднимается сильная реакция тьмы, и при
этом с той стороны, откуда ее меньше всего можно было
ожидать. Наши судебные учреждения, в течение почти
целого века выказывавшие себя столь просвещенными
и справедливыми, в большом количестве устремились
теперь в католический испанский союз и в ряды Лиги
и показали себя еще большими попами, чем сами попы.
Устраняя инквизицию из Франции, они возымели желание
конкурировать с ней. Достаточно того, что один
тулузский парламент разом бросает на костер четыреста
человеческих тел. Судите сами, каково было зрелище:
сколько черного дыма от всего этого мяса и сала,
сколько воплей и криков! Отвратительное, гнусное зрелище,
какого не видывали со времени поджаривания альбигойцев.
Но всего этого еще недостаточно для Бодена"", анжерского
легиста, яростного противника Виэра. Он заявляет,
что число колдунов так велико, что из них можно было
бы составить армию, равную армии Ксеркса (состоявшей
из миллиона восьмисот тысяч человек). И совсем в духе
Калигулы он высказывает пожелание, чтобы эти два
миллиона человек были собраны вместе, для того чтобы
он, Боден, мог разом всех осудить и сжечь.
Возникает соперничество. Законники начинают говорить,
что священник часто чересчур тесно связан с ведьмой
сам, а потому не может быть надежным судьей.
Действительно, юристы одно время казались судьями
более надежными. Адвокат — иезуит Дель-Рио в Испании,
Реми (1598) в Лотарингии, Богэ (1602) в Юре, Лелуайе
(1605) в Анжу были такими людьми, с которыми не
мог сравняться никто. Сам Торквемада^*, пожалуй, умер
бы от зависти.
В Лотарингии, можно сказать, свирепствовала какаято
зараза, превращая всех в колдунов и духовидцев.
Народные массы, доведенные до отчаяния постоянно
проходящими войсками и бандитами, стали обращаться
с мольбами только к дьяволу. Колдуны увлекали за
собой народ. Крестьяне многих деревень, страшно запуганные,
находясь между двумя опасностями - колдунами
и судьями - испытывали, если верить Реми, судье
города Нанси, одно желание - бросить свою землю
и спасаться куда-нибудь бегством. В своей книге, посвященной
кардиналу Лотарингии (1596). Реми уверяет, что
в течение шестнадцати лет сжег тысячу восемьсот ведьм.
"Мое правосудие так хорошо всем известно, - заявляет
он, - что за последний год шесть человек сами лишили
себя жизни, чтобы не попасть в мои руки!"
Духовенство чувствовало, что оно унижено. Действительно,
могло ли оно справляться с такими делами
лучше судей светских? Дошло до того, что монахи СенКлода,
владевшие несколькими деревнями, начав дело
против своих крестьян, обвиняемых в колдовстве, обратились
к светскому судье - почтенному Богэ, прося
его помощи. В печальных местностях Юры, бедном крае
тощих пастбищ и сосен, отчаявшийся во всем крепостной
отдается дьяволу. Черный кот здесь почитается всеми.
Книга Богэ (1602) пользовалась громадным авторитетом.
Члены парламента изучали как руководство эту
золотую книгу незначительного судьи из Сен-Клода. Богэ
действительно настоящий юрист, даже совестливый на
5 Ж. Мишле 129
свой манер. Он осуждает вероломство, к которому прибегали
во время процесса; он не хочет, чтобы адвокат
предавал своего клиента или чтобы судья обещал обвиняемому
помилование только затем, чтобы легче было
добиться от него признания и потом осудить его на
смерть. Он с осуждением относится к тому, что суд все
еще иногда обвиняет людей в колдовстве на основании не
вполне достоверных свидетельств. "Пытки, - говорит
он, - совершенно излишни; ими не добьешься ничего".
Он проявляет даже такую гуманность, что советует душить
осужденного, прежде чем бросить его в огонь, за
исключением оборотней, "которых надо жечь непременно
живыми". Он не верит, чтобы сатана заключал договоры
с детьми. "Сатана хитер; он прекрасно знает, что
договор с ребенком, не достигшим четырнадцатилетнего
возраста, может быть кассирован по причине несовершеннолетия
и неправомочности ребенка". Значит, хоть
дети спасены от костра? Нисколько. Тут он впадает
в противоречие и в другом месте заявляет, что от этой
проказы можно избавиться, только сжигая все, вплоть до
колыбели. Дело дошло бы и до этого, проживи он еще
дольше. Он превратил бы весь край в пустыню. Никогда
не было судьи более рьяного в искоренении ереси.
Но настоящий победный клич светского правосудия,
именно парламента Бордо, раздается в книге Ланкра "О
непостоянстве демонов" (1612). Автор, человек известный
своим умом, советник бордоского парламента, хвастливо
рассказывает о своей победоносной борьбе с дьяволом
в стране басков. Менее чем в три месяца он казнил там
бог знает сколько ведьм и, самое главное, трех священников.
Он с пренебрежением говорит об испанской инквизиции,
которая недалеко от него, в Логроньо (на границе
Наварры и Кастилии), целых два года тянула процесс
и кончила его ничтожным аутодафе, отпустив на
свободу множество женщин.
IV. ВЕДЬМЫ БАСКОВ 1609 г.
Приговорив к сожжению трех священников, Ланкр
в достаточной мере доказал, что был независим умом.
Таков был он и в политике. В своей книге "О государе"
(1617) он прямо заявляет, что "закон выше короля".
Никогда баски не были лучше охарактеризованы, чем
в книге "О непостоянстве демонов". У нас во Франции,
как и в Испании, они пользовались такими привилегиями,
что их страна была как бы республикой. Все их обязанности
по отношению к королю сводились к военной службе.
При первом звуке барабана они должны были представить
две тысячи вооруженных человек под начальством
своих капитанов. Духовенство не пользовалось у них
никаким влиянием; колдунов оно преследовало мало, так
как при случае само занималось колдовством. Священник
их танцевал, носил шпагу, приводил на шабаш свою
любовницу. Эта любовница заведовала ризницей, приводила
в порядок церковь. Священник жил в мире с обеими
сторонами: белую мессу он служил Богу днем, а черную
- дьяволу ночью, иногда в той же самой церкви.
Баски Байоны или Сен-Жан-де-Люса, отличавшиеся
баснословной смелостью, отправлялись на барках в самые
дикие места охотиться на кита, где часто погибали,
оставляя после себя вдов. Отправлялись они также в колонии
Генриха IV, в Канаду, предоставив жен Богу или
дьяволу. Что касается детей, то эти моряки, очень честные
и порядочные, всегда старались обеспечить их, если
признавали своими. Но, возвращаясь после долгого отсутствия,
они принимались высчитывать месяцы, и счет
их никогда не соответствовал нужному сроку.
Женщины, очень красивые, очень бойкие, с сильно
развитым воображением, проводили дни, сидя на кладбище,
у могил и болтая о шабаше в ожидании, когда
можно будет отправиться туда вечером. Это было их
страстью, их безумием.
Сама природа создала их ведьмами; они были дочерьми
моря и иллюзий. Они плавали, как рыбы, играя
в волнах. Их естественным владыкой был князь воздуха,
царь ветра и грез, тот, кто вдохновлял сивиллу и нашептывал
ей будущее.
Судья, сжигавший их, был тем не менее очарован ими.
"Когда видишь, - говорит он, - как они идут с распущенными
по плечам волосами, они кажутся такими нарядными
под этим покровом! Солнце, проникая сквозь тучу,
сообщает им яркий блеск, подобный блеску молнии. Глаза
их обольстительны и опасны и в любви, и в колдовстве".
Почтенный бордоский судья является первым представителем
того типа светских судей, что с веселым видом
носят свою мантию в семнадцатом столетии, играют
на лютне в антрактах и заставляют танцевать ведьм,
прежде чем сжечь их. Пишет он хорошо и гораздо яснее,
чем многие другие. Однако и у него заметно новое влияние,
новое побуждение к жестокости, свойственное именно
этой эпохе. Большая часть ведьм, сжечь которых всех
сразу нет никакой возможности, прекрасно чувствует, что
судья будет снисходительнее к тем, которые лучше удовлетворят
потребности его мысли, его влечения. К чему?
Прежде всего, влечения, свойственного всем людям
- любви к страшному и чудесному, удовольствию, испытывать
страх и в то же время наслаждаться, копаясь
в непристойных подробностях. Прибавьте к этому еще
тщеславие: чем более ужасным и яростным изобразят эти
ловкие женщины дьявола, тем больше будет польщен
судья при мысли, что имеет дело с таким сильным противником.
Драпируясь с видом победителя в свою мантию,
торжественно восседает он на троне глупости,
празднуя одоление врага.
Особенно хорош (в этом смысле) протокол испанского
аутодафе в Логроньо (8 ноября 1610 года). Ланкр
с завистью цитирует его; ему очень хотелось бы обесценить
его, но он не может не признать бесконечной
прелести празднества, блеска зрелища, сильного впечатления,
производимого музыкой. На одном эшафоте
- приговоренные к сожжению (их немного); на другом
- целая толпа отпускаемых на свободу. Громко зачитываются
показания раскаявшейся героини процесса. Она
в своей дерзости осмелилась на все. Большие сумасбродства
трудно и представить. На шабаше едят детей, изрубленных
в мелкие куски, а на второе подаются вырытые из
земли трупы колдунов. Жабы танцуют, разговаривают,
изнывая от любви, обращаются к дьяволу с жалобами на
своих любовниц, просят его побранить их. А дьявол
вежливо провожает после шабаша ведьм, освещая им
дорогу рукой младенца, умершего некрещеным, и т. д.
У наших басков ведовство не имело таких фантастических
форм. По-видимому, у них шабаш был просто
большим празднеством, на которое собирались повеселиться
все, и даже люди знатные. Первое место отводилось
лицам замаскированным, которых некоторые считали
князьями. "Некогда, - говорит Ланкр, - здесь можно
было встретить только одних идиотов Ланд. Теперь
здесь увидишь и почтенных людей". Чтобы почтить местную
знать, сатана иногда учреждал звание "епископ шабаша".
Такой титул получил от него молодой сеньор
Лансинена, с которым дьявол соблаговолил лично открыть
танцы.
При такой сильной поддержке ведьмы царствовали
в краю. Они наводили невообразимый ужас на всех.
Многие считали себя их жертвами и в результате действительно
становились больными. Многие впадали в эпилепсию,
принимались лаять, точно собаки. Один только
городок Ак насчитывал у себя до сорока таких несчастных
"лающих". Зависимость их от ведьмы была так
сильна, что одна дама, призванная в качестве свидетельницы,
при приближении ведьмы, которую раньше не
видела ни разу, принялась отчаянно лаять и никак не
могла остановиться.
Те, кому приписывалось такое могущество, были настоящими
хозяевами страны. Никто не осмеливался закрыть
от них дверь своего дома. Даже магистрат, асессор
уголовного суда в Байонне, позволил устроить шабаш
у себя в доме. Сеньор де Пэ Уртуби принужден был
устроить празднество в своем замке. Но оно произвело
на него такое потрясающее впечатление, что он вообразил,
будто какая-то ведьма сосет из него кровь. Страх
придал ему храбрости, и он, вместе с другим сеньором,
отправился в Бордо, обратился в парламент, и тот добился
у короля разрешения, чтобы двум членам его - Эспанье
и Ланкру - был поручен суд над колдунами басков.
Суд был решительный, безапелляционный и протекал
с небывалой энергией. За четыре месяца было осуждено
шестьдесят - восемьдесят ведьм, а допрошено пятьсот
человек; последние также были отмечены знаком дьявола,
но на процессе выступали только в качестве свидетелей
(май-август 1609 года).
Имея при себе только нескольких солдат, было небезопасно
вдвоем взяться за это дело и жить среди отчаянных
людей, обладавших экзальтированными головами,
среди жен моряков, смелых и диких. Опасность угрожала
и с другой стороны, со стороны священников, из которых
многие были колдунами. Светские комиссары должны
были судить их, несмотря на то что духовенство оказывало
сильное сопротивление.
Когда судьи прибыли, много жителей, спасаясь от
них, убежали в горы. Другие храбро остались, заявляя,
что сожжены будут не они, а сами судьи. Ведьмы так
мало боялись всего этого, что во время заседания суда
"засыпали сном шабаша" и уверяли, что тут же на самом
суде наслаждались всеми прелестями общения с сатаной.
Многие говорили: "Мы жалеем только, что не можем
засвидетельствовать дьяволу, каким горим желанием пострадать
за него".
Многие во время допроса отвечали, что они не могут
говорить: дьявол подкатывал к горлу и зажимал им
глотку.
Младший из двух комиссаров - Ланкр, написавший
книгу об этом деле, был человеком светским. Ведьмы сразу
догадались, что, имея дело с таким человеком, можно еще
попытаться спастись. Союз их раскололся. Семнадцатилетняя
нищая Мурги (Маргарита), ставшая ведьмой исключительно
из-за выгоды и приводившая к дьяволу
детей, будучи сама почти ребенком, принялась вместе со
своей подругой (Лизальдой, тех же лет) доносить на других
женщин. Живо и выразительно, с испанским красноречием,
она рассказывает и описывает все, перечисляя тысячи
бесстыдных подробностей, на самом деле бывших или
вымышленных. Она наводит страх и в то же время забавляет
судей, завладевает ими совершенно, водит их за нос,
как идиотов. Те поручают этой развратной, легкомысленной
и бешеной девице отыскивать на телах девочек и мальчиков
места, отмеченные знаком дьявола. Такое место
узнать легко: оно нечувствительно и потому его свободно
можно колоть иголкой. Какой-то хирург мучил таким
образом старух, а эта девица - молодых. Люди эти
призывались в качестве свидетелей, но если она заявляла,
что нашла печать дьявола, то они могли быть обвинены
и сами. Таким образом эта развратница делалась полной
госпожою несчастных; она колола их иголками и в любой
момент, по своей прихоти, могла предать их смерти.
Она пользовалась таким влиянием на Ланкра, что
уверила его, будто, в то время как он спал в де-Пэ,
окруженный слугами и солдатами, дьявол проник к нему
в комнату и там была совершена "черная месса". Ведьмы
были уже у самой кровати, собираясь отравить его, и спас
его сам Бог. "Черную мессу" служила будто бы дама из
Лансинена, с которой дьявол имел любовные сношения
в той же самой комнате судьи. Нетрудно догадаться,
с какой целью была изобретена эта выдумка: нищая
завидовала даме, которая была красива и могла также
оказать некоторое влияние на галантного комиссара, не
пусти Мурги в ход эту выдумку.
Ланкр и его коллега, напуганные всеми подробностями
дела, все же не желали отступать и продвигались вперед.
Было приказано соорудить виселицы в тех самых местах,
где сатана устраивал свои шабаши. Это произвело сильное
впечатление; чувствовалась сила и крепость королевской
руки. Доносы сыпались градом. Женщины приходили
вереницей, обвиняя одна другую. Потом .стали подсылать
детей, чтобы те доносили на своих матерей. Ланкр изволил
рассудить, что восьмилетнего ребенка можно считать
вполне приемлемым, вполне достаточным свидетелем.
Эспанье мог уделить процессу очень немного времени,
так как должен был скоро отправиться на заседание
беарнских штатов. Ланкр, подталкиваемый яростью молодых
доносчиц, для которых было бы очень опасно
остаться здесь, если старухи не будут сожжены, вел процесс,
так сказать, галопом, отпустив поводья. Уже порядочно
ведьм было приговорено к костру. Тогда, видя, что
им придется погибнуть, они начали в свою очередь доносить
на других. Когда вели на костер первых из них,
произошла ужасная сцена. Палач, судебный пристав, солдаты
думали, что настал их последний час. Толпа набросилась
на повозки, чтобы заставить этих несчастных взять
назад свои показания. Мужчины приставили им кинжалы
к горлу, разъяренные женщины царапали ногтями.
Правосудие с честью вышло из всех затруднений.
И тогда комиссары приступили к делу более трудному
- к суду над восемью священниками, попавшими в их
руки. Их вывели на чистую воду показания молодых
ведьм. Ланкр рассказывает об их нравах так, что, повидимому,
они доподлинно были ему известны. Он упрекает
их не только за их ночные похождения на шабаше,
но особенно за их женщин - за их ризничих, уборщиц,
старостих. Он повторяет даже явные сказки: что священники
старались сплавить мужей в Новый Свет, а из
Японии призывали дьяволов, которые и предавали женщин
в их руки.
Духовенство было очень взволновано всем этим. Епископ
Байонны хотел было оказать сопротивление, но
в конце концов, не решившись на это, удалился и предписал
присутствовать на суде своему генеральному викарию.
К счастью для обвиненных, дьявол помог им лучше,
чем епископ. Так как для него открыты все входы и выходы,
то в одно прекрасное утро оказалось, что из восьми
заключенных священников пятеро исчезли. Тогда комиссары,
не теряя времени, сожгли трех оставшихся.
Это происходило в августе 1609 года. Испанская же
инквизиция, ведшая процесс в Логроньо, устроила аутодафе
только 8 ноября 1610 года. У них было значительно
больше задержек вследствие громадного числа обвиняемых.
Каким образом сжечь весь народ? Они советовались
об этом с папой, с величайшими богословами Испании
и пришли к соглашению, что придется отступить. Решено
было сжечь только самых упрямых, упорно отрицавших
все, а тех, кого на основании их собственных показаний
можно было считать самыми развратными, отпустить.
Метод старый, спасавший всех попов, когда им предъявлялось
обвинение в разврате: удовлетворялись их сознанием
в вине и небольшой епитимьей в виде наказания.
Инквизиция, искоренявшая ереси, страшно жестокая
по отношению к маврам и евреям, оказывалась гораздо
менее суровой по отношеню к колдунам. Большинство
этих колдунов были пастухи, вовсе не помышлявшие ни
о какой борьбе с церковью. Наслаждения этих людей,
стерегущих коз, были слишком низменны и весьма мало
беспокоили противников свободной мысли.
Книга Ланкра была написана с особенной целью - показать,
насколько во Франции суд светский, суд парламента,
лучше суда духовного. Написана она легко, доступно, весело.
Чувствуется радость человека, с честью преодолевшего все
трудности. Радость чисто гасконская, хвастливая. Он с гордостью
рассказывает, что на первый шабаш после казни
ведьм явились их дети и обратились с жалобами к сатане. Тот
отвечал, что матери их вовсе не сожжены, а живы и счастливы.
И детям казалось, что они действительно слышат голоса
матерей из глубины облака и те говорят, что испытывают
полное блаженство. Тем не менее сатана струсил. Он
пропустил четыре шабаша, заменяя себя дьяволенком
невысокого ранга. Он снова появился только 22 июля. Когда
ведьмы стали спрашивать о причине его отсутствия, он
заявил: "Я отстаивал ваше дело против Жанико (Иванушки,
как часто называли Иисуса). И я его выиграл. Те, что сидят
еще в заключении, сожжены не будут".
Но великий обманщик обманулся на этот раз сам.
Судья-победитель уверяет, что когда сжигали последнюю
ведьму, то из головы у нее выскочила целая куча жаб.
Народ набросился на них с камнями, так что старуха была
не сожжена, а, вернее, убита камнями. Но как ни старались,
а одной черной жабы убить не могли. Увертываясь
от огня, палок, камней, она исчезла куда-то, точно дьявол
(это и был он, конечно). И найти ее не могли нигде.
V. САТАНА СТАНОВИТСЯ
ДУХОВНЫМ ЛИЦОМ. 1610 г.
Хотя служение сатане все еще по внешности представляется
фантастическим увлечением, тем не менее из рассказа
Ланкра и других авторов семнадцатого столетия следует,
что шабаш того времени являлся по преимуществу
коммерческим предприятием. Ведьмы почти силой взимают
контрибуцию, заставляют уплачивать за право присутствовать
на шабаше, берут штраф с отсутствующих.
В Брюсселе и в Пикардии они платят, согласно установленной
таксе, тому, кто приводит нового члена в братство.
В Страре Басков из этого не делается никакой тайны.
Тут мы имеем дело с собранием тысяч в двенадцать душ,
из людей всех классов, богатых, бедных, из духовенства,
дворянства. Сатана и сам дворянин и над тремя рожками
носит шляпу, как настоящий господин. Он пришел к заключению,
что его прежнее седалище - друидический
камень - чересчур твердо, и для этого теперь предназначается
прекрасное золоченое кресло. Можно ли сказать,
что он постарел? Он еще проворнее, чем в дни
молодости; он проказничает, выделывает невероятные
прыжки, выскакивает из громадного глубокого кувшина;
он священнодействует, вися в воздухе вниз головой.
Ему хочется, чтобы все происходило самым благородным
манером, и потому много денег тратится на обстановку.
Кроме обыкновенных свечей горят желтые,
красные, голубые, радуя глаза своим светом, то показывая,
то пряча блуждающие тени. Он же услаждает слух
странной музыкой каких-то "особенных колокольчиков,
которые щекочут нервы, точно звуки гармоники". Для
довершения великолепия, по приказанию сатаны, подается
серебряная посуда. Даже его жабы предъявляют некоторые
претензии. Они становятся элегантными и, точно
барчата, одеты в зеленый бархат.
В общем, все это имеет вид ярмарочной площади,
громадного маскарада, причем ряженых очень легко узнать.
Сатана, хорошо знающий свой мирок, открывает
бал с "епископом шабаша", с "королем", "королевой".
Столь почетные звания установлены с целью польстить
важным лицам из богачей и знати, которые делают честь
собранию своим присутствием.
Это уже не прежний мрачный праздник восстания,
зловещая оргия крепостных жаков, собиравшихся вместе
ночью для любви, днем для смерти. Здесь танцуют уже
не только круговой танец шабаша. Здесь в ходу мавританские
танцы, быстрые и медлительные, любовные,
непристойные, во время которых такие девицы, как Мурги
и Лизальда, изображали самые возмутительные вещи.
Эти танцы, как говорят, были у басков особенно сильной
приманкой, привлекавшей на бал все женское население
- женщин, девочек, вдов (последних было там очень
много).
Без этих развлечений и угощения трудно объяснить
восторженное неистовство шабаша. Это была любовь без
любви. Этот праздник был, несомненно, праздником бесплодия.
Богэ с точностью установил это. Ланкр в одном
месте расходится с ним, говоря о том, что женщины
уходили, боясь забеременеть. Но в общем он более откровенен
и во всем другом согласен с Богэ. Тщательное,
грязное обследование, произведенное им над телами
ведьм, уверило его, что они бесплодны и что бесплодная
пассивная любовь была основой шабаша.
Это должно было, конечно, весьма омрачать праздник,
если у присутствовавших мужчин имелись сердца.
Безумные женщины, приходившие сюда поплясать
и поесть, становились в конце концов жертвами этой
любви. Они покорялись, мечтая лишь об одном - уйти
отсюда, не забеременев. Шпренгер передает нам печальный
крик, уже в его время вырывавшийся у любовников:
"Плод будет принадлежать дьяволу"; если в прежние
времена (1500 год) человек жил на два су в день, то в это
время (1600 год), в царствование Генриха IV, едва можно
было прожить на двадцать су. Через век проходит все
возрастающее желание и необходимость бесплодия.
Эта печа
...Закладка в соц.сетях
