Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...гает плачущим, утешает любовников
и матерей. Он прикрывает их своим состраданием
от нового Бога.
Средние века, со всеми своими книжниками и церковниками,
не могли не признаться, что в настроении народа
происходили глубокие, хотя и скрытые, перемены. Было
очевидно, что отныне сочувствие простого люда - на
стороне сатаны. Сама Пречистая Дева - идеал милосердия
- точно так же, как и церковь, не говорила ничего
самой настоятельной потребности души. Вызывание
умерших было строжайше запрещено. В то время как
книги, на потеху всем, заполнялись изображениями дьявола
то в образе свиньи (начало средневековья), то в образе
когтистого чудовища (позднейший период средневековья),
фигура сатаны изменялась и в воображении тех,
кто не умел писать. Он принял образ древнего Плутона,
только величие его сильно потускнело. Он уже не так
непреклонен и разрешает умершим приходить время от
времени из подземного мира, живым - видеть умерших.
Он делается все более и более похожим на своего отца
или предка Озириса, пастыря душ.
От этого изменилось и многое другое. На словах
исповедовали ад и кипящий котел в нем. Но веровали ли
этому в глубине души? Легко ли было сокрушенному
сердцу примирить эту симпатию к адским изгнанникам
с традиционным представлением об адских мучителях?
* Жезл, перевитый змеями; Меркурий, бог торговли, вместе с тем
провЬдник душ умирающих.
Одна мысль ослабляла другую, не уничтожая ее совершенно,
и в результате получалась какая-то неопределенная
смесь, все более и более приближавшаяся к представлению
об аде Вергилия. Это было большим облегчением, особенно
для бедных женщин, которых жестокое учение об адских
муках заставляло безутешно проливать слезы. Вся жизнь
их была сплошным воздыханием.
Сивилла размышляла о словах учителя, как вдруг
послышались тихие шаги. Едва рассветало (это было около
первого января). По скрипящей, покрытой инеем траве, вся
дрожа, приближалась маленькая белокурая женщина. Подойдя
ближе, она совершенно лишилась чувств, не будучи
в состоянии даже вздохнуть. Черное платье говорило о ее
вдовстве. Неподвижная безмолвная фигура сказала уже все
проницательному взгляду Медеи; для нее уже не было
никакой тайны в этой боязливой гостье. И тогда громким
голосом она сказала: "Ты не можешь заставить себя сказать
всю правду, немая дурочка. Так мы не придем ни к чему.
Я скажу сама за тебя... Ты умираешь от любви!" И после
минутного колебания, сложив руки, почти на коленях перед
ворожеей, пришедшая исповедуется ей, признаваясь во
всем. Она так мучилась, плакала, молилась Богу! Ей
хотелось терпеть до конца и умереть, не сказав никому
ничего... Но зимние праздники, когда вся семья собирается
вместе, откровенное счастье женщин, безжалостно выставляющих
напоказ свою законную любовь, - все это пронзило
ее сердце, точно раскаленной стрелой... Что можно
сделать для нее? Ах, если бы ее муж мог вернуться, хоть на
минуту, чтобы утешить ее... "Хотя бы ценою моей жизни...
Пусть я умру, только бы мне увидеть его еще раз!"
- Ты вернешься домой, запрешь получше двери
и ставни от любопытных соседей. Потом снимешь с себя
траурное платье и наденешь то, что было на тебе в день
свадьбы; накроешь стол для еды - но он еще не придет
к тебе тогда. Ты споешь песню, которую он сложил и так
часто пел тебе; но он и тогда не придет еще. Ты вытащишь
из сундука платье, которое он носил, и, целуя его,
скажешь: "Тем хуже для тебя, если ты не приходишь". И,
не медля ни минуты, выпьешь вот это горькое питье,
дающее глубокий сон, и ляжешь спать, как замужняя
женщина. И тогда не сомневайся больше - он придет".
Бедняжка не будет женщиной, если на следующее
утро, счастливая и нежная, не признается совсем, совсем
тихо своей лучшей подруге в этом чуде: "Не говори об
этом никому ничего, прошу тебя... Но он сам сказал мне,
что, если я буду надевать это платье и крепко спать, он
будет приходить ко мне каждое воскресенье".
Счастье не совсем безопасное. Что сталось бы с нею,
если бы церковь узнала, что она уже не вдова больше,
и воскрешенный ее любовью дух приходит утешить ее?
Но - редкий случай - этот секрет оберегается хорошо.
Все в полном согласии скрывают приятную тайну. Разве
найдется кто-нибудь, кто бы не был заинтересован в ней?
У кого никто никогда не умирал? Кто не плакал об этом?
Кому не доставляло бы радости видеть, как воздвигается
мост между двумя мирами? О, ведьма-благодетельница!
Будь же ты благословен, подземный дух!
VIII. князь ПРИРОДЫ
В угрюмом северо-западном крае печальная зима особенно
продолжительна и сурова. И даже когда кажется,
что она уже кончилась совсем, она вдруг возвращается
и начинает свирепствовать опять, точно утихшая на время
боль. В одно прекрасное утро все просыпается в уборе
из блестящих игл. В этом ироническом, жестком блеске
замерзает вся жизнь, весь растительный мир каменеет,
теряет все свое разнообразие, цепенея в шероховатых
кристаллах.
Бедная Сивилла, измученная несносным северным
ветром, коченея у своего мрачного костра из листьев,
чувствует себя так, точно в сердце ее вонзили холодный
кинжал. Она особенно чувствует теперь свое одиночество:
но это самое и поднимает ее. К ней возвращается гордость,
а вместе с нею и та сила, что согревает сердце
и просветляет разум. Взгляд ее, проницательный, быстрый
и острый, пронзает так же, как эти иглы на деревьях,
и мир, жестокий мир, заставивший ее так страдать, для
нее прозрачен как стекло. И она испытывает радость,
одержав над собою победу.
Разве она не королева? Разве нет у нее придворных?
Ведь вороны явно в сношениях с нею. Собравшись в стаи,
они прилетают к ней, степенные, важные, словно древние
авгуры, и рассказывают ей о том, что было. Боязливо
пробегают мимо волки, бросая ей исподлобья взгляд
в знак приветствия. И медведь (не такая редкость в те
времена), добродушный и неловкий в своей тяжелой неповоротливости,
садится у порога пещеры как отшельник,
пришедший навестить другого такого же отшельника;
точь-в-точь как мы видим это в житиях отцовпустынников.
Птицы и животные, с которыми человек
имеет дело только на охоте, убивая их, все они являются
такими же изгнанниками, как она. И все они живут
в согласии с нею. Сатана - великий изгнанник - дарует
своим младшим братьям радость пользоваться преимуществами
природы, дикую радость чувствовать, что ты
- целый мир, находящий удовлетворение в себе самом.
Привет тебе, суровое, свободное одиночество!.. Вся
земля еще покрыта белым саваном и скована тяжелой J
ледяной корой со множеством бесформенных, острых,
немилосердно колющих кристаллов. С 1200 года мир
особенно крепко запирается в какую-то прозрачную
гробницу, где все живое становится неподвижным и затвердевает,
замирает и коченеет^. 1
Говорят, что "готическая церковь есть сплошная кристаллизация".
Совершенно верно. Около 1300 года архитектура,
жертвуя всем, что было в ней оригинального,
живого, всем своим разнообразием, становится бесконечным
повторением одних и тех же форм, соперничая с монотонными
ледяными призмами острова Шпицбергена.
Правдивое и страшное изображение угрюмого кристал- ,
лизованного общества, в котором жестокое учение собирается
заживо погрести все живое, j
Но как ни стараются поддержать это здание всякими ^
контрфорсами, откосными подпорками, что-то все-таки \
расшатывает его. Не громкие удары снаружи, но еле ^
слышные толчки у самого его основания, точно еле за- ^
метная оттепель, делают свое дело над этим кристаллом. ^
Что же это? Тихая волна теплых слез, пролитых миром,
целое море слез! Что же это" Дыхание будущего, могуще- \
ственного, непреодолимого воскресения, возрождения '
живой природы. И фантастическое здание, у которою
обрушилась уже не одна подпорка, говорит не без страха: ''
"Это дыхание сатаны". {
То же происходит с каким-нибудь глетчером Геклы, 1
когда вулкан, не чувствуя необходимости производить ^
целое извержение, исподволь ласкает его теплым огоньком
снизу и, окликая его, говорит потихоньку: "Ну же, 1
спускайся вниз!"
Ведьме было бы над чем посмеяться, если бы среди
подземного мрака ей при пылающем светоче удалось
разглядеть, насколько Данте и святой Фома были не
в курсе истинного положения дел. Оба они воображали,
что сатана прокладывает себе путь с помощью ужаса
и лукавства. Они изображают его смешным и грубым,
как во времена его младенчества, когда Иисус мог еще
заставить его войти в свиней. А еще чаще они изображают
его хитрецом, логиком-схоластом, каким-то все отрицающим
юристом-хулителем! Если бы он был действительно
только таким животным или отчаянным спорщиком,
все смешивающим с грязью или все
опровергающим, он давно умер бы от голода.
Легко, конечно, торжествовать, показывая, как дьявол,
тяжущийся с женщиной (Пресвятой Девою), принужден
сдаться с обязательством уплатить все издержки по
суду. Но на самом деле на земле в то время происходит
совершенно обратное. Сатана одним ударом завоевывает
своего прекрасного противника - женщину, соблазняя ее
не словом, но весьма реальным аргументом, поистине
прекрасным и неопровержимым. Он дает ей в руки плод
знания и природы.
Ему не было никакой надобности вступать в споры
или заводить тяжбы, ему стоило только показаться
в раю. Таким вновь обретенным раем оказался Восток.
Ни с чем не сравнимая утренняя заря заблистала впервые
в Азии, которую считали совершенно побежденной, и лучи
ее проникли далеко в глубины угрюмого Запада. Мир
природы и искусства, проклинаемый невежеством, снова
поднял голову, чтобы в соблазнительной борьбе за право
любви и материнства покорить тех, кто раньше покорил
его. И все оказались побеждены, все безумно влюблены,
никто не хотел ничего, кроме Азии. Она пришла с полными
руками. Ткани, шали, ковры чарующей мягкости
и сказочных, красочных сочетаний, изящная, блистающая
сталь дамасского оружия - все подчеркивало наше собственное
варварство. Мало того, в этих странах проклятых
нехристей, где царствует сатана, находят явное доказательство
благодати Божией; ведь они дают высочайшие
произведения природы - эликсир божественной
силы, самое лучшее из растений - кофе; самое лучшее из
животных — арабскую лошадь. Да что я говорю? Это
целый мир драгоценностей, шелка, сахару, разных чудодейственных
трав, восстанавливающих сердце, дающих
утешение, облегчающих горе.
Все это обнаруживается около 1300 года. Даже Испания,
которая была покорена варварами-готами, но мозг
которой составляли мавры и евреи, говорит в пользу этих
нехристей. Всюду, где работают мусульмане, все преуспевает:
источники бьют ключом, земля покрывается цветами.
Добросовестно, честно работая, они украшают страну
виноградными лозами, в чудодейственной натуре которых
человек находит забвение и черпает новые силы,
думает, что пьет небесную благодать и утешение.
Кому же подает сатана пенящийся кубок жизни? Кто
в этом мире поста, в мире, так сильно ратующем за
воздержание, мог выпить этот кубок, не чувствуя головокружения,
не опьянев и не рискуя потерять рассудок?
Разве оставался на земле кто-нибудь, чей мозг еще не
окаменел, не превратился в кристалл стараниями святого
Фомы?' * Кто обладал еще способностью к жизни, растительными
силами, был открыт для жизни во всей ее
полноте? Три мага'" прилагают к тому много усилий.
Преодолевая все трудности, подходят они к природе, но
у этих гениев не хватает одного - народной мощи. Тогда
сатана обращается к своей Еве. Женщина остается единственным
существом, близким к природе. В ней еще
сохраняются черты той наивной и лукавой шаловливости,
которую замечаем мы у котенка или очень умненького
ребенка. А потому она и подходит больше всех для
мировой комедии, для той великой игры, которой развлекается
вездесущий Протей^.
Но так как женщина легкомысленна и непостоянна, то
и горести ее не могут быть постоянны. А вот когда,
гонимая всеми, она очутится одна в дикой степи, тогда
она может оказаться действительно хорошей добычей.
Остается узнать, может ли она, разбитая жизнью, ожесточенная,
полная ненависти, снова вернуться к природе
и сладостям жизни. Нет в ней гармонии, согласия с ними;
если она и придет наконец, то обходным путем, проселками
зла.
Чем слабее она, тем более напуганной и ожесточенной
выйдет она из жизненной бури.
Когда, с наступлением теплых весенних дней, воздух,
земля, цветы - все со всех сторон своим языком начинает
говорить ей о пробуждении природы, у нее кружится
голова. Сердце расширяется и выходит из границ. У жрицы
знания свои муки, как у Пифий Кум или Дельф.
Схоласты могли говорить: "Ее раздувает "аура", воздух,
и больше ничего. Ее любовник, князь воздуха, наполняет
ее видениями и всякой ложью; в ней - ветер, дым,
ничто". Нелепость! Напротив, причина ее опьянения
именно в том, что грудь ее не пуста, а полна самой
настоящей жажды жизни.
Видели вы когда-нибудь агаву, суровое, дикое растение
Африки, с острыми краями, горькое на вкус, колючее,
имеющее вместо листьев громадные пестики? Оно любит
и умирает раз в десять лет. В одно прекрасное утро
влюбленный отпрыск, так долго собиравшийся с силами
внутри сурового растения, выходит из него, с шумом
ружейного выстрела, устремляясь к небесам. Такой молодой
побег - целое деревцо, не меньше тридцати футов,
и весь унизан цветами.
Нечто аналогичное испытывает и суровая Сивилла,
когда, в прекрасное утро запоздавшей и теперь особенно
дружной весны, она вдруг чувствует всю вспышку жизни
вокруг себя.
И все это смотрит на нее, все существует для нее.
Потому что каждое живое существо тихонько говорит ей:
"Я принадлежу тому, кто поймет меня".
Какая перемена! Она - супруга пустыни и отчаяния,
вскормленная ненавистью, местью, а вся эта наивная
природа, точно сговорившись, улыбается ей. Деревья,
покачиваемые нежным, теплым ветром, тихонько кланяются
ей. Полевые цветы, во всем разнообразии своих
свойств и запахов, целебные и ядовитые (что всегда одно
и то же), предлагают себя, говоря: "Сорви меня".
Так ясно, что все это любит... Не правда ли, какая
насмешка?.. Для меня ведь уготован ад, а не этот странный
праздник... Скажи, дух, ты все тот же страшный дух,
которого я знаю давно, который оставил по себе след
- эту рану, что все еще горит во мне?..
Нет, не может быть, это не дух, на которого я возлагала
надежды в своем отчаянии. Тот всегда говорит
только - "нет". А это - дух любви, опьянения, исступления,
дух, который говорит - "да". Что сделал он
с ней? Разве это та же безутешная душа, боящаяся жизни?
Говорят, великий Пан умер. А не он ли ожил в Бахусе,
в Приапе, нетерпеливый от долго сдерживаемого желания,
угрожающий, страстный, оплодотворяющий?.. Нет,
нет, прочь от меня эта чаша. Потому что я почерпну из
нее только смятение, а может быть, и огорчения, еще
более сильные, чем мои.
И, несмотря ни на что, где только появляется женщина,
там она становится единственным предметом любви.
Все следуют за нею, пренебрегая всем остальным. Что
говорят о черном козле, будто бы любимце ее? Но это
и так всем известно. Лошадь начинает ржать, завидев ее,
разбивает все, подвергая ее опасности. Черный бык. глава
полей, жалобно мычит, когда женщина, проходя мимо,
удаляется от него. И упавшая из гнезда птица, не
желающая больше своей самки, трепеща крылышками,
шлет женщине свою последнюю любовь.
Новое проявление мощи владыки, фантастическим образом
превращающегося вдруг из царя мертвых в царя
жизни.
"Нет, - говорит женщина, - оставьте мне мою
ненависть. Я ничего не прошу больше. Я так измучена,
так страшна... Моя красота - это черные змеи волос,
лицо, изможденное горем, черты, пораженные молнией".
И высочайший дух злобы коварно нашептывает ей: "О,
как ты прекрасна! Ты доступнее всякому чувству в своем
гневе! Кричи же, проклинай! Это - лезвие обоюдоострое...
Буря вызывает бурю. Переход от ярости к сладострастию
быстр и незаметен; от ненависти до любви один
шаг".
Ни гнев, ни гордость не спасли бы ее от этих искушений.
Ее спасает только безмерность желания. Ничто не
может удовлетворить ее. Все живущее ограничено и немощно.
Отступи же назад, лихой конь, степной бык.
Отойди, пламенная любовь птицы! Назад, слабые созданья,
перед тем, что испытывает жажду бесконечного!
Она вся - одно женское желание. Желание чего? Да
всего, всей вселенной.
Сатана не предвидел того, что будет в состоянии
укротить женщину при помощи какого-нибудь другого
живого существа. Но чего не мог сделать он, свершилось
само собою. Обессиленная чрезмерным, глубоким, необъятным,
как море, желанием женщина задремала.
И в эту минуту, утратив способность воспоминания и ненависти,
без всякой мысли о мести, невинная, несмотря
ни на что, она спала на зеленой лужайке так, как спало
бы всякое живое существо - овца, голубка, - ослабев
всеми членами, с прояснившимся лицом и - не решаюсь
договорить - влюбленная.
Она спала и видела сон... Дивный сон! Сказать, какой?
Что она вместила в себе дивное чудовище мировой жизни,
что с этих пор жизнь и смерть хранится в ее чреве, что
ценою всех своих страданий она зачала природу.
IX. САТАНА - МЕДИК
Мрачная сцена "Коринфской невесты"* не раз повторяется
в действительной жизни XIII--XV веков. Темная,
долгая ночь все еще длится, а когда перед самым рассветом
оба любовника - человек и природа, обретшие друг
друга, обнимают один другого в порыве исступления,
в этот самый момент они чувствуют на себе страшные
удары бича... Кажется, все еще слышишь, как возлюбленная
говорит своему другу:
...волос твоих беру я прядь.
Ты их видишь цвет?
Завтра будешь сед...
Я мертва. - и ты умрешь...
Три ужасных удара в течение трех веков. Во-первых,
накожная болезнь проказа, уродующая человека; вовторых,
болезнь внутренняя - необычайное нервное возбуждение,
выливающееся в пляску эпилептиков; а когда
все это затихает - кровь уже испорчена, язвы подготовили
сифилис - бич XV столетия.
Болезни средневековья, до сих пор мало изученные,
происходили, по-видимому, главным образом от голода,
малокровия, плохого кровообращения, являлись результатом
истощения, следы которого заметны и в скульптуре
того времени. Кровь была прозрачна, как вода;
золотуха должна была царствовать повсеместно. Если не
считать лекарей - арабов и евреев, дорого оплачиваемых
королями, то с полным правом можно сказать, что врачевание
происходило только у дверей церкви, у чаши со
святой водой. В воскресенье, к концу службы, сюда стекалось
больных без конца. Они просили помощи и получали
в ответ: "Вы согрешили, и вот Бог покарал вас.
Возблагодарите его: тем меньше придется вам терпеть на
том свете. Покоритесь, терпите и умирайте. Церковь
молится за умерших". Слабые, изможденные, без надежды
на что-либо лучшее, без всякого желания жить, больные
точно следовали этому совету и уходили из жизни.
Это какой-то гибельный упадок духа, жалкое состояние,
*См. гл.
в результате чего свинцовый век мог длиться вечно и путь
к дальнейшему развитию становился невозможен. Хуже
всего было то, что люди послушно покорялись, легко
и безропотно принимали смерть, ничего не могли сделать,
ничего не хотели. И только новая эпоха, начинающаяся
в конце средневековья, ценою тяжелых усилий
находит верное средство, помогающее снова вернуться
к жизни; средство это - возрождение желаний.
Некоторые арабские писатели высказывают мнение,
что большое распространение накожных болезней в XIII
веке является следствием возбуждающих средств, результатом
стараний пробудить или оживить слабевшую способность
любви. Нет никакого сомнения, что вывезенные
с Востока пряности, действующие возбуждающим образом
на кровь, могли сыграть в этом некоторую роль.
Начавшееся винокурение и некоторые напитки, подвергнутые
брожению, могли производить такое же действие.
Но в это время происходило брожение еще более
сильное, имевшее еще большее значение. В жестокой
внутренней борьбе двух миров, двух настроений был
некто третий, заставлявший их молчать. Угасающая вера
и нарождающийся разум спорили между собой, а этот
третий, скользя между ними, завладевал человеком. Кто
же это? Нечистый, неистовый дух страстных желаний,
доводящий до клокотания кровь.
Не имея никакого выхода - ни телесных наслаждений,
ни простора для работы ума, жизненная сила, которую так
старались умертвить, приходит в упадок сама собою.
Лишенная света, голоса, слова, она проявляется в зловещих
сыпных заболеваниях. Тогда происходит нечто ужасное
и новое. Человек, постоянно подавлявший свои желания,
вдруг поражен страшными изменениями, происшедшими
в нем. Какое же лекарство предлагает Европа против этой
двойной болезни? Смерть и неволю, ничего больше. Как
и горестное безбрачие, безнадежная страсть, острая, раздражающая
приводит к болезненному состоянию. А когда
кровь твоя разложится - отправляйся на тот свет или строй
себе хижину в пустыне. Там ты будешь жить с колокольчиком
в руке, чтобы все бегали от тебя. Ни одно человеческое
существо не должно видеть тебя; у тебя не будет никакого
утешения. А если подойдешь близко - смерть тебе!
Проказа явилась последней степенью, апогеем всех
бед; но тысяча других болезней, менее отвратительных,
свирепствовала повсюду. Самые чистые, прекрасные женщины
бывали поражены ими, и это принималось всеми
как видимое наказание за грехи, как кара божья. Любовь
к жизни не могла больше с этим мириться, все запрещения
были отброшены; старая священная медицина и бесполезная
святая вода оставлены. Люди отправились
к ведьме. По привычке, а также из чувства страха они
продолжали еще посещать церковь; но настоящая церковь
с этих пор там - в степи, в лесу, в пустыне. Туда
несут люди свои желания. Желание избавиться от болезни,
желание пользоваться жизнью. Как только начинает
бурлить кровь, с большими предосторожностями, в час,
когда надеются никого не встретить, отправляются люди
к ворожее. "Что такое со мной? Что творится во мне?
Я весь горю, дай мне чего-нибудь, что успокоило бы
меня... Во мне все кипит, дай мне чего-нибудь, что утолило
бы это нестерпимое желание".
Шаг отважный и рискованный, и вечером за него
упрекают себя. Очевидно, вновь проявившаяся потребность
была уже очень настоятельна, огонь, сжигающий
человека, очень силен, и все святые оказались не в силах
помочь этой беде. Да что говорить об этом! Процесс
тамплиеров, процесс папы Бонифация^ разоблачают содом,
скрывавшийся за алтарем. Одна мысль о папе-колдуне,
друге дьявола, унесенном дьяволом, должна была
перевернуть все понятия. И разве могло случиться без
помощи дьявола, чтобы живший не в Риме, а в Авиньоне
папа Иоанн XXII", сын сапожника из Кагора, мог собрать
золота больше, чем все императоры и короли?
Каков папа, таков и епископ. Разве Гишар, епископ Труа,
не добился от дьявола смерти дочерей короля?.. А мы не
просим ни для кого смерти, мы просим только приятных
вещей: жизни, здоровья, красоты, радости... Все это дано
Богом, и Бог же отказывает нам в них... Как же быть? Не
обратиться ли к милосердию князя мира?
Великий и могущественный доктор эпохи Возрождения
- Парацельс сжег все древние книги по медицине - латинские,
еврейские, арабские, заявляя, что если он научился
у кого-нибудь медицине, то только у "добрых женщин"*,
пастухов и палачей, среди которых часто встречал
опытных хирургов (костоправов) и хороших ветеринаров.
* Так называли ведьм из вежливости и из страха перед ними.
77
Я не сомневаюсь, что для своей замечательной, полной
гениальных мыслей книги "О женских болезнях"
(первое сочинение по этому важному вопросу), такой
глубокой и содержательной, он воспользовался знаниями
женщин, к помощи которых прибегали другие женщины;
я имею в виду ведьм, которые всюду были известны как
опытные повивальные бабки. В те времена ни одна женщина
не шла со своей болезнью к врачу, не советовалась
с ним, не доверяла ему своих секретов. Одна ведьма знала
эти секреты и была для женщины единственным врачом.
Что касается медицины ведьм, то наверняка можно
сказать, что они для своих врачеваний в широких размерах
пользовались обширной семьей растений, не без
основания носящих название "трав-утешительниц" (пасленовые
растения)*. Растения эти обладают противоречивыми
и весьма опасными свойствами и употреблялись
в то время для самых разнообразных целей - и для
успокоения, и для возбуждения.
Это очень обширная семья общеизвестных растений,
большинство отдельных видов которых чрезвычайно распространены
и встречаются решительно всюду под ногами
у любого плетня. Семья эта до того многочисленна,
что один из ее родов имеет восемьсот видов. Нет ничего
легче, как найти это простое, всем известное растение. Но
пользоваться большей частью им очень рискованно, нужна
большая смелость в определении точной дозы, можно
сказать, смелость гения. Постараемся изобразить лестницу
этих растений по их восходящей силе**.
* Страшно сказать, до какой степени неблагодарен человек. Тысячи
других растений пришли на смену этим: мода заставила превозносить
сотни экзотических растений, а люди забыли все благодеяния,
оказанные им когда-то этими бедными "травами-утешительницами".
Кто вспоминает теперь о них? Кто знает, какие милости оказали они
в древности природе человека? Как знать, может быть, через несколько
тысяч лет люди забудут и пшеницу?
** Я нигде не мог найти чего-нибудь вроде такой лестницы. А между
тем она имеет тем большее значение, что ведьмы, производя свои опыты,
рисковали оказаться отравительницами; начинали, конечно, с самых слабых
ядов и понемногу переходили к более сильным. Каждый переход
к более сильной дозе связывался с определенной датой, и это дает
возможность установить нечто вроде хронологии по этому темному вопросу.
Я объясню это в следующих главах, говоря о мандрагоре и дауте, об
адамовой голове и дурмане. При этом я следовал главным образом
работе Пуше "Пасленовые растения и общие сведения по ботанике"; но им
не оставлены без внимания и древние авторы.
В самом низу будут находиться обычные огородные
овощи, вполне пригодные для еды (бешеная ягода, томат,
называемый "я
...Закладка в соц.сетях
