Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...еспособных детей почти не могла, зачинала
их только затем, чтобы оплакивать потом, и страшно
боялась беременности. И во время ночных празднеств
.она могла дерзнуть на все только вследствие особых
уверений, беспрестанно здесь повторявшихся: "Никогда
женщина не уйдет отсюда беременной"*.
Ее привлекали сюда угощение, танцы, освещение, разные
забавы, но отнюдь не плотские удовольствия. Одни
находили в них только страдания. Другие питали отвращение
к тому холодному омовению, которое следовало
за актом любви и должно было избавить женщину
от возможности зачать ребенка. Что делать! Она шла на
все, лишь бы не увеличивать еще больше своей бедности,
не произвести на свет еще одного несчастного, не дать
сеньору еще одного крепостного.
Вполне положиться можно было только на родственников,
объединенных одним и тем же игом, несущих одни
и те же повинности, увеличивать которые было не в их
интересах.
Таким образом, не может быть и речи о каком-то
общем влечении' друг к другу, беспорядочном сожительстве
целого поселка. Напротив, можно говорить только
о существовании замкнутых изолированных групп. Это
обстоятельство и должно было мешать шабашу принять
характер гнусный. Повальному разврату толпы здесь не
было места. Семья, твердо помня о необходимости бесплодия,
могла быть в нем уверена, только замкнувшись
в себе, в любви самых близких, то есть заинтересованных
в этом людей. Ограничение печальное, холодное, нецеломудренное.
Минутное счастье, таким образом, омрачалось,
загрязнялось. Увы! Все, вплоть до самой любви,
отзывалось нищетой и преступлением.
*Богэ, Ланкр, все авторы сходятся в этом пункте. Жестокое
противоречие в деяниях сатаны, но это вполне согласуется с желаниями
крепостного, крестьянина, бедняка. Сатана заставляет произрастать
посевы, и он же делает женщину бесплодной. Больше хлеба и поменьше
детей!
То было жестокое общество. Власть провозглашала:
"Женитесь". И она же воздвигала непреодолимые препятствия,
вследствие крайней бедности населения и чрезмерной,
не имеющей никаких разумных оснований суровости
канонических ограничений.
Результат получался совершенно обратный тому, чего
добивались проповедями о целомудрии и чистоте. Под
прикрытием христианства существовал азиатский патриархат.
Женился только старший в семье. Младшие братья
и сестры работали под его началом и для него*. На
изолированных фермах, в южных гористых местностях,
не имея поблизости никакого соседства, никаких женщин,
братья жили со своими сестрами, которые были их служанками
и целиком принадлежали им. Нравы, аналогичные
нравам Книги Бытия, напоминающие браки парсов,
согласные с обычаями, существующими и поныне в некоторых
общинах Гималаев.
Особенно неблагоприятна была участь матери. Она не
могла сама женить сына, не могла соединить его с родственницей,
подыскать невесту, которая относилась бы
к ней с уважением. Сын ее (если это оказывалось возможным)
женился на девушке из отдаленной, часто враждебной
деревни, и ее вторжение в семью было ужасно и для
детей от первого брака, и для бедной матери, так как
чужестранка частенько выгоняла всех их из дома. Этому
могут не верить, а между тем это доказано фактами. По
меньшей мере с матерью обращались страшно плохо,
гнали ее прочь от очага, от стола.
Швейцарский закон запрещает лишать мать ее места
в углу у очага.
Она должна была страшно бояться, как бы сын ее не
женился. Но участь ее была немногим лучше, если он и не
делал этого. Она была не в меньшей степени служанкой
молодого хозяина, к которому переходили все права
отца, вплоть до права бить ее. Я сам наблюдал это на
юге: двадцатипятилетний сын бил подвыпившую мать.
Тем более все это могло иметь место в те дикие
времена. Особенно когда возвращающийся с праздника
находился в полупьяном состоянии и плохо сознавал, что
* Очень распространенное обыкновение в древней Франции, как
уверял меня весьма точный в своих исследованиях ученый Монтейль.
делал. Одна и та же комната, общая постель (двух
никогда не бывало). Мать не могла не бояться. Он
только что видел женатых товарищей, и это еще более
раздражало его. В результате слезы, страшная слабость,
небрежение всем. Несчастная мать, с сокрушенным
сердцем переносившая все от своего единственного сына,
бывшего для нее Богом, живя в столь неестественном
положении, доходила до отчаяния. Она старалась заснуть,
не обращать ни на что внимания. Ни он, ни она не
могли дать себе отчета, как это происходило в конце
концов. А происходило так, как происходит еще и теперь
в бедных кварталах больших городов, когда какаянибудь
несчастная, принужденная силой, угрозами, может
быть и побоями, подчиняется под конец всему.
С этого времени, побежденная и, несмотря на все
угрызения совести, вполне покорная, женщина влачит
существование рабы. Постыдная, безрадостная жизнь,
полная тоски. С каждым годом разница в летах все
заметнее и все больше разделяет их. Женщина в тридцать
шесть лет может удержать около себя сына,
которому двадцать. Но в пятьдесят, и тем более позже,
что должно случиться? С какого-нибудь шабаша, на
который соберутся и дальние деревни, он может привести
чужестранку, молодую хозяйку, неизвестную ей,
жестокую, бессердечную, безжалостную, и та заберет
в руки ее сына, ее очаг, ее постель, весь этот дом,
созданный ею.
Если верить Ланкру и другим авторам, сатана оказывал
большую услугу матери, удерживая возле нее сына,
и таким образом обращал преступление в добродетель.
Если так, то можно предположить, что женщина в этом
деле вступилась за женщину, что ведьма действовала
в интересах матери, помогая ей сохранить место у очага
и избавиться от невестки, которая может отправить ее
просить милостыню.
Ланкр же уверяет, что "всякая настоящая ведьма рождена
любовью между матерью и сыном". Подобное мнение
существует и у персов относительно рождения мага,
который должен будто бы непременно происходить от
такого чудовищного союза. Потому-то и секреты магии
являются достоянием одной семьи, возобновляющейся
внутри себя.
И в своем нечестии они полагают, что подражают
великой тайне земледелия, вечному обороту, проходимому
растением, когда одно зерно родит другое.
Связи не столь чудовищные (между братьями и сестрами),
имевшие место на Востоке и у греков, обычно
были холодны и чрезвычайно малоплодородны. Весьма
мудро они были оставлены, и к ним мог снова привести
только дух возмущения, когда стесненным, не имеющими
никаких разумных оснований строгостями людям оставалось
только очертя голову броситься в противоположную
крайность.
Так противоестественные законы порождают и противоестественные
нравы.
Жестокие, проклятые времена! Времена, зачавшие отчаяние.
Мы заговорились, а между тем почти рассвело. Вотвот
наступит час, обращающий всех духов в бегство.
Ведьма чувствует, как вянут на ее челе печальные
цветы. Наступает конец ее царствованию, может быть,
конец всей ее жизни... Что, если ее застанет здесь день?
Во что превратить ей сатану? В пламя? В пепел?
Ничего лучшего ему и не надо. Он, лукавый, прекрасно
знает, что, для того чтобы жить, вновь возродиться, есть
одно средство - умереть.
Может ли умереть он, обладающий могуществом
вызывать мертвых, доставляющий всем плачущим единственную
радость здесь на земле - возвращение угасшей
любви, драгоценных грез? Нет, конечно, он должен
жить.
Может ли умереть он, могущественный дух, который,
видя, что все творение проклято, природа повергнута во
прах, что церковь, точно какого-нибудь нечистоплотного
ребенка, отталкивает ее от себя, подобрал ее и вскормил
своей грудью?.. Нет, конечно, этого не может случиться.
Может ли умереть он, единственный врачеватель
средних веков, изобиловавших болезнями, он, спасающий
людей ядами и говорящий им: "Да ну же, живи, неразумный!"
А так как он уверен, что будет жить, то он весельчак
и умирает в свое удовольствие. Проделывая фокус над
самим собой, он ловко сжигает свою прекрасную козлиную
шкуру, а сам исчезает в огне и в пламени рассвета.
Ну а она, создавшая сатану, создавшая все - добро
и зло, покровительствующая стольким вещам - любви,
самопожертвованию, преступлению, что станется с ней?
Вот она опять одна среди печальной пустыни.
И она вовсе не кажется страшилищем для всех. Сколько
благословений посылается ей*. Не один мужчина
находил ее прекрасной, не один променял бы свое место
в раю на близость с ней... Но кругом ее все та же
бездна... Ею слишком восхищаются и слишком боятся
этой всемогущей Медеи с прекрасными, глубокими глазами,
роскошным покрывалом черных волос, скрывающим
ее тело.
Одна навсегда! Навсегда без любви! Кто достался на
ее долю? Никого, кроме только что исчезнувшего духа.
"Ну, сатана, пойдем, мой милый, вместе... Мне тоже
поскорее хочется туда, вниз. Мне больше нравится ад.
Прощай, мир!"
Та, которая первая создала и разыграла эту драму,
недолго пережила ее. Послушный сатана приготовил ей
громадного черного коня, выбрасывающего пламя из
глаз и из ноздрей. Одним взмахом вскочила она на него.
Все провожали ее глазами. И напуганные, добродушные
люди говорили: "Что с ней будет?"
Уносясь, ведьма разразилась взрывом ужасного смеха
и исчезла, как стрела. Очень хотелось бы знать, но никто
не угадал, что стало с несчастной**.
*Ланкр рассказывает о ведьмах, которых очень любили и почитали.
** Такую сцену описывает Вильгельм Мальмсберийский, английский
историк XII века.
Книга вторая
1. ВЕДЬМА ВРЕМЕН УПАДКА.
РАЗМНОЖИВШИЙСЯ,
ВУЛЬГАРИЗОВАННЫЙ САТАНА
Итак, ведьма старого времени исчезла.
На ее место приходит новая, зачатая на "черной мессе",
безделушка дьявола, лукавая, гибкая, с ухватками
кошки. Она нисколько не походит на ту, первую; осторожная,
скрытная, уклончивая, тихонько плетет она свои
сети. В ней нет ничего титанического; она далека от всего
этого, низка, подла по своей природе; с колыбели похотлива,
полна дурных склонностей. Вся ее жизнь - в известном
ночном моменте, нечистом и потрясающем, когда
мысль, наводящая ужас днем, осуществляется в необузданных
грезах.
Она родится с этой тайной в крови, с инстинктивным
стремлением к познанию зла; она видит далеко и глубоко,
не уважает никого и ничего - ни одной вещи, ни
одного человека; для нее нет ничего святого в этом мире.
Для нее ничто и сам сатана, так как он все же дух, а у нее
склонности чисто материалистические. Ребенком она пачкает
все, подрастая и становясь уже хорошенькой, она
поражает своей нечистоплотностью. При ней колдовство
приобретает совсем иной характер; оно становится какой-то
стряпней, какой-то химией. С раннего утра корпит
она над всеми мерзостями; сегодня изготовляет какуюнибудь
аптекарскую дрянь, завтра готовит какие-нибудь
интриги. Любовь и болезни - ее стихия; она - ловкая,
опытная сводня и опасный врач-шарлатан. Ее преследуют
за то, что она травит людей своими ядами. Но у нее
мало желания заниматься такими вещами, мало любви
к смерти, ко всему мертвому. Вовсе не обладая никакими
добродетелями, она любит жизнь, и только потому старается
прогнать болезнь, продлить жизнь. Опасна она
в двух отношениях: с одной стороны, она продает рецепты,
как стать бесплодной, может быть, даже как избавиться
от зачатого ребенка; с другой - необузданная,
с развращенным воображением, она толкает женщину
к падению, помогая преступной любви своими проклятыми
настойками.
Какая разница между ней и той, первой. Эта - просто
промышленник. Та - вся нечестие, демон; она была
великим мятежником, женой сатаны, можно сказать, матерью
этой. Ведь сатана оплодотворил ее, уделил ей
частицу своей внутренней силы. А эта, вторая, - разве
только дочь дьявола; от него у нее две черты: она нечиста
и любит пользоваться жизнью за счет других. Это ее
специальность, и торгует она артистически. Познакомимся
же ближе с ее ремеслом.
Говорят, ведьма наследует свое ремесло, благодаря
кровосмешению, в котором она родится. Но эта ведьма
не нуждается в кровосмешении. У нее и без всякого
самца бесчисленное множество детей. Меньше чем за
пятьдесят лет к началу XV столетия, при Карле VI,
эта зараза распространяется всюду. Кому только взбредет
в голову, что он обладает особыми секретами, какими-то
рецептами, кто вообразит себя предсказателем
будущего, кто видит сны и разгуливает во сне, - тот
и называет себя любимцем сатаны. Всякая лунатичка
называет себя ведьмой.
Имя опасное и в то же время выгодное; оно пущено
в ход ненавистью народа, который попеременно то проклинает
ее, то умоляет о помощи. От, этого ее не меньше
принимают всюду, частенько призывают и вторично.
Когда преследующие ее дети или грозящие ей вслед
кулаком женщины бросают ей в лицо, как камень, это
слово, она, оборачиваясь к ним, говорит с гордостью:
"Да, это правда, вы говорите правду!"
Ремесло становится прибыльным, а потому все больше
людей хватается за него. Новая причина радения
этого искусства. Как ни пала ведьма, она все же сивилла.
А эти гнусные шарлатаны - грубые фокусники, кротоловы,
истребители крыс, те, что наводят порчу на скот,
продают тайны, которыми не обладают, - все они только
напускают всюду черного дыма, страху и глупостей.
Сатана размножается необычайно. Жалкая победа! Он
становится скучен и пошл. Но народ все еще верен ему
и другого Бога не желает. Скорее сатана сам недоволен
собой.
Пятнадцатое столетие, несмотря на два-три крупных
изобретения, тем не менее мне кажется веком усталым,
бедным идеями.
Оно достойно началось королевским шабашем в СенДени,
разнузданным траурным балом, устроенным Карлом
VI в этом аббатстве в память Дюгеклена"°, погребенного
много лет назад. Сумасшедший король, не дошедший
еще до полного идиотизма, прыгая по гробницам,
заставлял всех этих королей, своих предков, принимать
участие в его бале. Волей-неволей смерть становилась
сводней, особенно обостряя сладострастие. Здесь вовсю
проявились бесстыдные моды той эпохи, когда дамы,
украшенные "hennin", чепцом с двумя дьявольскими рожками,
оказывали особое внимание своим животам и казались
все беременными (прекрасное средство скрыть беременность!)*.
Они упорно держатся этой моды; она сохраняется
в течение целых сорока лет. Молодые девушки,
со своей стороны, стараются затмить их бьющей в глаза
наготой. У женщины сатана сидел на лбу - в ее рогатом
чепце; у бакалавра, у пажа - в модной обуви, кончавшейся
острым носком - жалом скорпиона. Под масками
животных они нагло выставляли себя с самой низкой
животной стороны.
Знаменитый похититель детей - Рэтц, бывший тогда
пажом, здесь набрался своей чудовищной разнузданности.
Все эти важные дамы - обладательницы поместий,
развращенные Изабеллой, еще менее стыдливой, чем ее
муж, вовсе не изволили стесняться. Они откровенно выставляли
себя напоказ. Их чувственная ярость, безумное
развратное остервенение, наглые, вызывающие выходки
были для короля и для всех - для разума, жизни, тела
души - бездной, бездонной пропастью.
Отсюда вышло жалкое поколение побежденных при
Азенкуре. Еще и теперь, глядя на миниатюры, изображающие
их, невольно вздрагиваешь, представляя себе, какое
жалкое, изможденное тело должно скрываться под
этой нарядной одеждой**.
* Даже в гениальной работе на мистическую тему художника Ван
Дейка все девы кажутся беременными. В этом сказывается смешная
мода XV столетия.
**Это измождение расслабленных, изношенных людей портит
мне все впечатление от великолепных миниатюр двора Бургундии,
герцога Де Берри и т. д. Все эти люди так жалки, что самое художественное
исполнение не может изгладить этого неприятного впечатления.
Мне очень жаль ведьму, которую важная дама, вернувшись
с королевского праздника, призывает к себе,
делает своей поверенной, своим главным министром
и требует от нее невозможного.
Правда, она почти единственная женщина в замке,
почти единственная в целом мире холостых мужчин. Если
верить романам, даме нравилось окружать себя хорошенькими
девушками. Но история и здравый смысл говорят как
раз обратное. Какая-нибудь Элеонора была не настолько
глупа, чтобы поставить рядом с собой Розамунду. Королевы
и важные дамы, при всей их распущенности, оказывались
не менее ревнивыми (например, та, о которой рассказывает
Мартен и которая принуждает умирать от насилий
солдат девушку, почтенную особым вниманием ее мужа).
Могущество дамы в делах любви, повторяем, держится
тем, что она одна. Будь у нее какая угодно фигура
и возраст, о ней все равно будут мечтать все. Ведьма может
вволю натешиться, подав ей мысль использовать во зло
свое положение богини и поиздеваться над этим покорным
стадом до безумия влюбленных самцов. Она подстрекает
ее действовать решительно и обращаться с ними, как
с настоящими животными. И вот все они превращаются
в животных. Они падают на четвереньки - льстивые
обезьяны, смешные медведи, похотливые псы, алчные
свиньи, ходят следом за оскорбляющей их Цирцеей.
Ее участь достойна сожаления. Все это надоело ей до
тошноты. Она отталкивает ногой этих пресмыкающихся.
Все это не только преступно, это погано. И вот она
обретает нелепое лекарство от своего несчастья. Оно
состоит в том, чтобы (раз уже все эти пресмыкающиеся
так ничтожны) завладеть еще большим ничтожеством
- взять себе в любовники совсем малютку. Совет, достойный
ведьмы. Раньше времени раздуть искру в невинном
ребенке, спящем детским сном! Такова безобразная
история маленького Жана де Сантре, типа Керубино
и других жалких кукол времени упадка.
Подлое бессердечие, кроющееся в глубине всего этого,
прикрывается якобы нравственными, добрыми побуждениями,
и все идет прекрасно.
Плод убивают в цветке. В этом смысле упрек, бросаемый
ведьме в том, что она "пожирает детей", справедлив.
Из них по меньшей мере высасывают жизнь. Разве
прекрасная дама, расточающая ребенку ласки под видом
материнской нежности, не вампир, пьющий его кровь?
О последствиях этих ненормальностей говорит тот же
роман. Сантре становится совершенным рыцарем, но
и совершенно истощенным, так что в конце концов должен
уступить свое место крепкому аббату - деревенщине,
который гораздо лучше удовлетворяет даму.
Все эти капризы только усиливали пресыщение, только
подчеркивали ничтожество окружающих. Среди этих
животных, изнывающих от тоски, перешедших все границы,
Цирцея испытывает желание и самой стать животным.
Она уже чувствует себя таким зверем и запирается
в одиночестве. Из башни бросает она зловещие взгляды
на угрюмый лес. Чувствуя себя пленницей, она приходит
в ярость, точно волчица, посаженная на цепь. "Чтобы
сейчас же пришла ко мне старуха!.. Она нужна мне.
Бегите за ней". И через две минуты снова: "Что же? Ее
все еще нет?.."
Но вот и она. "Слушай хорошенько. У меня явилось
одно желание (а ты знаешь, я добьюсь, чего захочу)
- желание удушить тебя, утопить, отдать в руки епископа,
который уже не раз спрашивал о тебе... И у тебя только
одно средство избегнуть этого - удовлетворить другое
мое желание: преврати меня в волчицу. Мне слишком
надоело все это. Довольно такой жизни. Мне хочется хоть
ночью побегать в лесу на свободе. Чтобы не было больше
этих глупых слуг, этих псов, доводящих меня до одурения,
этих ржущих жеребцов, выскочивших из лесной глуши".
- Но, сударыня, если вы станете...
- Ах ты, дерзкая!.. Ну, так ты погибнешь...
- Хорошо ли знаете вы, по крайней мере, историю той
дамы, что стала волчицей... Ей потом... отрубили лапу...*
Как должна буду упрекать себя я, случись это с вами...
* Подобные дикие фантазии были не редки у высоких дам, благородных
пленниц замка. Они испытывали голод и жажду по свободе.
Богэ рассказывает, что как-то ночью в горах Оверни один охотник,
стреляя в волчицу, промахнулся и только успел отрубить лапу. Та.
хромая, убежала от него. Охотник отправился в соседний замок, прося
приютить его на ночь. Хозяин замка, встретя его. спросил, хороша ли
была охота. Собираясь ответить на этот вопрос, охотник хотел вытащить
из сумки отрубленную лапу; каково же было его удивление, когда
вместо лапы он нашел там человеческую руку, на один из пальцев
которой был надет перстень. Хозяин сейчас же узнал руку своей жены.
Он немедленно отправился к ней и увидел, что та ранена и прячет одну
руку. Оказалось, кисть руки была отрублена. Муж заставил даму
признаться, что это была она под видом волчицы, что за ней гнался
охотник и она спасалась, оставив на поле битвы лапу. Муж имел
жестокость отдать ее в руки правосудия, и она была сожжена.
- Уж это мое дело. Больше я не желаю слушать тебя.
Я тороплюсь... слышишь - я уже начинаю завывать...
Какое счастье при лунном свете гнаться за кем-нибудь
совсем одной, загрызть оленью самку, а если удастся, так
и человека! Загрызть ребенка; такого нежного, а особенно
женщину! О, запустить зубы в женщину!.. Я ненавижу их
всех... не меньше, чем тебя... Но не беги, я не загрызу
тебя, ты мне слишком противна, и, кроме того, у тебя нет
крови. Крови, крови, вот чего нужно мне!
Отказать нет никакой возможности.
- Нет ничего легче, сударыня. Сегодня вечером, в девять
часов, выпейте вот это. Откройте дверь. Тотчас же вы
превратитесь в того, о ком будете думать, и побежите в лес.
Так все и происходит. Наутро дама чувствует себя
совершенно измученной, разбитой. Больше она не способна
на это. Ночью она сделала миль тридцать. Гонялась
за всеми, убивала... Она вся в крови; а может быть,
это кровь от колючек, исцарапавших ее.
Ведьма, совершившая это чудо, конечно, может быть
горда им; но в то же время оно является для нее и источником
величайшей опасности. Несмотря на то что дама сама
требовала этого, она встречает ее самым суровым образом:
"Ну, ведьма, какой же страшной силой обладаешь ты!
Я никогда бы не поверила. А теперь я боюсь тебя, ты
внушаешь мне ужас... Люди с полным правом ненавидят
тебя. Теперь я могу погубить тебя, как только захочу. Мои
крестьяне сегодня же вечером отточат на тебя свои косы,
стоит мне сказать им лишь одно слово о том, что было
этой ночью... Пошла прочь, черная, мерзкая старуха!"
Во всякие необычайные приключения ведьму вовлекали
ее покровители - люди знатные. Как могла она
отказать в чем-нибудь им, когда замок был для нее
единственной охраной от священника, хоть некоторой
защитой от костра. Что могла она сделать, если барону,
вернувшемуся из крестовых походов, из какого-нибудь
Никополя, приходила в голову мысль подражать образу
жизни турок, и он призывал ведьму и приказывал ей
красть для него детей? Набеги турок на греческие земли,
такие частые в те времена, были хорошо известны и христианам,
английским баронам с XII века, позже - рыцарям
Родоса и Мальты. Знаменитый Жилль де Рэтц, единственный,
против которого был начат судебный процесс,
был наказан не за то, что он похищал детей у своих
крепостных (это не было редкостью), а за то только, что
приносил их в жертву сатане. Ведьма, кравшая их, не
могла, конечно, знать заранее, для чего они предназначались,
и находилась между двух огней. С одной стороны,
вилы и косы крестьян, с другой - пытки в замке
в случае ее отказа. Человек Рэтца, его ужасный итальянец,
мог попросту истолочь ее в ступке.
С какой стороны ни посмотри, опасно и в то же время
прибыльно. Нет положения, которое бы больше сбивало
с пути истинного. Ведьма не могла не знать, какими
качествами наделял ее народ. Она сама откровенно говорила,
что если она возьмет куклу и начнет колоть ее
булавками, то может навести порчу на человека, он похудеет,
а то и совсем умрет, если она захочет. Она признавалась,
что с помощью адамовой головы (мандрагоры"",
выкопанной у подножия виселицы зубами собаки, которая
оттого непременно умрет), она может расстроить
рассудок человека, превратить человека в животное, сделать
женщину безумной. А то еще ужаснее: с помощью
дурмана (Datura) она могла довести человека до яростного
исступления, заставить его танцевать до полного
истощения сил*, заставить его натворить тысячу позорных
дел, так что тот не будет сознавать того, что делает,
не вспомнит об этом и потом.
Отсюда - страшная ненависть к ведьме, но в то же
время и крайний страх перед ней. Автор "Молота ведьм"
Шпренгер с ужасом рассказывает, как он видел однажды
зимой, когда дороги уже были испорчены, целые скопища
людей, потерявших голову от страха, страдающих разными
болезнями, наведенными на них порчей, целые толпы,
заполонившие все дороги к одному немецкому городку.
Никогда, говорит он, не видывали столь многочисленных
паломничеств даже к богоматери. Все эти люди, спотыкаясь
и падая в рытвинах, тащились к ведьме, чтобы испросить
милости у дьявола. Как должна была гордиться
старуха, видя столько людей у своих ног**.
*Воры очень часто пользовались этой настойкой. Однажды они
напоили ею палача города Э. и его жену с целью отобрать у них деньги.
Те оба пришли в такое неистовство, что всю ночь, совершенно голые,
проплясали на кладбище.
**Эта гордость приводила ее к отчаянному распутству. Потомуто
и создался немецкий рассказ "Ведьма у себя на чердаке". Ведьма,
показывая подруге пятнадцать красивых мальчиков, говорит: "Выбирай,
все они к твоим услугам".
II. "МОЛОТ ВЕДЬМ"
Ведьмы очень мало заботились о том, чтобы скрыть
свою игру. Скорее они хвастались этим, и множество
историй Шпренгер приводит в своей книге с их же слов.
Книга эта является педантичным сочинением, смешно
построенным на весьма наивных делениях и подразделениях,
обычно пускаемых вход последователями святого
Фомы. Автор ее - поистине запуганный человек. Для
прекращения ужасного поединка между Богом и дьяволом,
причем Бог допускает совершаться всему, что служит
на пользу только дьяволу, Шпренгер не видит иного
средства, как преследовать дьявола с огнем в руке
и сжечь поскорее все человеческие тела, в которые ему
угодно было вселиться.
Заслуги Шпренгера лишь в том, что он собрал в одну
книгу, являющуюся наиболее полным сочинением на эту
тему, все, что имеет отношение к системе ведовства, всю
литературу по этому вопросу. Древние пенитенциарии
- руководства для исповедников - составлялись соответственно
с directoria (специальными наказами) для розыска
ереси, считавшейся самым большим грехом. Для
величайшей же ереси - ведовства составлял
...Закладка в соц.сетях
