Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...блоком любви"). Из других, столь же
безопасных и равных по успокаивающей, болеутоляющей
силе, сюда можно отнести вербишник (царский скипетр),
с такой пользой употребляемый для примочек.
Дальше вы встречаетесь уже с подозрительным растением,
которое многие считали ядовитым. На вкус оно
сначала сладко, как мед, а потом оставляет во рту горечь
и приводит на память слова Ионафана: "Вкушая, вкусил
мало меду, и вот я умираю". Но это омертвение полезно,
потому что таким образом умерщвляется боль. Растение
это кисло-сладкий паслен. Употребление его является
первым отважным опытом этой гомеопатии, мало-помалу
переходящей к более сильным ядам. Вследствие производимого
им легкого раздражения, пощипывания оно
могло с пользой применяться при свирепствовавших в то
время накожных болезнях.
Хорошенькая девушка, видя появившуюся страшную
красноту, прыщи, лишаи, приходит в отчаяние и прибегает
к помощи этого растения. А женщину болезнь мучит
еще сильнее. Грудь, самая нежная часть тела, сосуды
которой, между прочим, особенно легко засоряются, причиняет
очень сильные боли. Нестерпимые, немилосердные
боли, без всякой передышки. С какою радостью
согласилась бы такая больная принять какой угодно яд.
Не торгуясь, она отдает в руки ведьмы свою отягченную
болью грудь.
Над кисло-сладким пасленом стоит паслен черный,
обладающий еще большей силой. На несколько дней это
дает облегчение. А потом женщина с плачем приходит
снова. "Ладно, - говорит ведьма, приди опять вечером...
Я поищу для тебя кое-чего, раз ты сама хочешь...
Но это сильный яд".
Ведьма сильно рискует при этом. Тогда никому еще
не приходило в голову, что при приеме внутрь в очень
слабых дозах яды могут оказывать целебное действие.
Растения, смешиваемые в одну кучу под общим названием
"ведьмовские травы", казались смертельно опасными,
а потому и ведьм, в руках которых эти травы находились,
люди считали отравительницами и колдуньями. Толпа,
слепая и жестокая в своей боязни, могла в одно прекрасное
у^ро избить ведьму камнями до смерти, устроить ей
"испытание водой" (попросту утопить). Или, наконец,
могли прибегнуть к еще более жестокому средству - набросить
ей веревку на шею, притащить на церковный
двор и устроить благочестивое зрелище для всего народа,
бросив ведьму на костер.
Ведьма все-таки отваживается и отправляется искать
страшное растение. Ищет она его поздно вечером или
рано утром, когда меньше опасности встретить людей.
И все-таки какой-то пастушонок видит ее и рассказывает
на деревне: "Если бы вы видели ее так, как я, когда она
шныряла там, в старых развалинах! Она оглядывалась во
все стороны и бормотала невесть что!.. У, как она меня
напугала!.. Если бы она заметила меня, я погиб... Ведь
она могла бы превратить меня в ящерицу, в черепаху,
в летучую мышь... Она собирала какую-то поганую траву,
самую поганую, какую приходилось мне видеть когда-либо;
цвет у этой травы бледно-желтый, точно у больного,
и всюду черно-красные бороздки, точно адское
пламя. Но самый ужас в том, что стебель ее точно
косматый человек... он весь покрыт длинными, черными,
липкими волосами. Она выдрала его с корнем из земли,
ворча что-то, и вдруг пропала. Она не могла бы убежать
так быстро, ее унес кто-то... Вот страшна-то эта женщина!
Сколько бед может причинить она всему краю!"
А вот и оно, это страшное растение. Это - белена,
действительно страшный и опасный яд: но она же обладает
и болеутоляющими свойствами и потому уменьшает,
смягчает, заглушает боль, часто и совсем от нее
избавляет.
Другой из таких же ядов - белладонна, красавка,
названная так, без сомнения, из благодарности за успокоительное
действие ее во время родовых болей. Сострадательная
рука, впуская этот яд, усыпляет мать-родильницу,
так что ребенок, как в наши дни, при применения хлороформа,
действует самостоятельно, пробиваясь в жизнь.
Белладонна, так сказать, вышибает клин клином.
Опасная гомеопатия, которая сначала должна была наводить
ужас. Это была медицина "наоборот", совершенно
противоположная той, которая была известна до того
христианам и которую одну они усвоили, приняв у арабов
и евреев.
Каким же образом пришли к этой новой медицине?
Несомненно, под влиянием очень простого и в то же
время великого сатанинского принципа, гласящего, что
все должно совершаться "наоборот", совершенно противоположно
тому, как совершается в христианском мире.
Этот мир боится ядов. Сатана пользуется ими, превращая
их в целебные средства. Церковь надеется духовными
средствами (таинствами, молитвами) подействовать
на тело; сатана, наоборот, употребляет средства
материальные с целью воздействовать на душу; ими он
дает человеку забвение, любовь, грезы, посылает любую
страсть. Благословениям священника он противопоставляет
магнетические пассы, производимые рукой женщины
и успокаивающие боль.
Благодаря перемене всего режима и в особенности
одежды (шерсть заменяется бумажной тканью), накожные
болезни утрачивают свою силу. Проказа уменьшается,
но, если можно так выразиться, входит внутрь и производит
болезни, еще более глубокие. Над XIV столетием,
можно сказать, висят три бича: эпилептическое
возбуждение, чума и язвы, подготовлявшие (если верить
Парацельсу) сифилис следующих веков.
Первое бедствие было не менее велико, чем два другие.
Оно разразилось около 1350 года в виде странной
пляски святого Витта, с той разницей, что пляска эта
имела не индивидуальный характер. Больные, точно охваченные
одним гальваническим током, схватывались за
руки, образовывали громадные цепи и кружились и кружились,
кружились до полного истощения. Сначала, глядя
на них, люди смеялись, а потом, точно заразившись,
пускались в пляску и сами, попадая в этот великий поток
и увеличивая ужасный хоровод.
Что должно было произойти, если бы болезнь эта
упорствовала так же сильно, как проказа, даже в период
падения последней?
Это был первый шаг по пути к эпилепсии. Если бы
болезнь такого рода не прошла, она неизбежно привела
бы к эпилепсии. Ужасная перспектива! Европа, наполненная
безумными, исступленными идиотами!
Нигде не говорится ничего о том, какие средства
употреблялись против этой болезни и каким образом она
прекратилась. Единственно, что рекомендовалось применять
по отношению к одержимым пляской, это - бить их
ногами, кулаками; но это должно было скорее усиливать
возбуждение и могло довести людей до настоящей эпилепсии.
Тут сыграло роль, без сомнения, иное лекарство,
о котором намеренно умалчивалось. В это время ведовство
достигает особенного развития, и пасленовые растения,
в особенности белладонна (красавка), являются главными
лекарствами, вступающими в борьбу против новой болезни.
Ведовские травы примешивались к меду, пиву, а также
яблочному или грушевому сидру*, и при большом стечении
народа, на шабаше, о котором мы будем говорить
дальше, они повергали толпу в пляску сладострастную,
но отнюдь не имеющую эпилептического характера.
Но величайшей революцией, произведенной ведьмами,
самым большим выступлением против духа средневековья
было то, что можно назвать реабилитацией желудка
и пищеварительных органов. Эти лекарки прямо
заявляли: нет ничего нечистого, ничего скверного. С этих
пор освобождается материя, открывается свободный доступ
к ее изучению. С этих пор становится возможным
существование медицины.
Что они злоупотребляли этим принципом, никто не
будет отрицать. Но он оставался ясен: нет ничего нечистого,
кроме дурной нравственности. Всякая физическая
вещь чиста сама по себе; изучать и исследовать должно
всякую вещь; запрещать это из пустого спиритуализма
или, тем более, из глупого отвращения нельзя.
Настоящей сущностью средневековья была вражда
к природе, стремление создавать различия, касты, иерархические
классы в том, что на самом деле едино. Не
только дух считается благородным, а тело неблагородным,
но и в теле есть части благородные и неблагородные,
парии. Все равно как небо благородно, а бездна нет.
Почему? Потому что небо высоко. Но небо ни высоко, ни
низко; оно и сверху и снизу. И что такое бездна? Ничто.
Нелепый взгляд на весь мир макрокосм, нелепый
взгляд и на маленький мир человека - микрокосм.
Человек - одно целое; в нем все связано между
собою. Если желудок - слуга мозга, доставляющий ему
пищу, то и мозг работает не в меньшей мере для него.
В проклятиях не было недостатка. Ведьм называли
грязными, безнравственными, развратными. А между
тем их первые шаги на новом пути были, если можно так
* Тогда совсем новые напитки; они появляются только с XII
столетия.
выразиться, счастливым поворотом в сторону высшей
нравственности, доброты и милосердия. Вследствие
страшной извращенности понятий средневековье смотрело
на плоть, представляя ее себе в образе женщины, как
на что-то нечистое. Пресвятая Дева. прославляемая именно
как дева, а не как женщина, нисколько не возвышала
реальную женщину. Наоборот, этим только подчеркивалось
низкое положение женщины, а мужчине предоставлялся
путь схоластической непорочности, на котором он
и изощрялся во всяких тонкостях и пустых измышлениях.
Кончилось тем, что сама женщина стала разделять
этот чудовищный предрассудок и считать себя нечистой.
На время родов она старалась скрыться от всех. Она
краснела, проявляя свою любовь и доставляя другому
счастье. Трезвая и умеренная (по сравнению с мужчиной),
питающаяся почти исключительно растениями и молоком,
целомудренная и невинная, она, несмотря на это,
почти просила прощения за то, что осмеливалась существовать,
жить, иметь потребности живых людей.
Средневековая медицина занимается исключительно
существом высшим и чистым мужчиной, который
один может быть священнослужителем и славить Господа
у алтаря.
Занимается она и животными; с этого она и началась.
Заботились ли тогда о здоровье ребенка? Очень редко.
А о женщине? Никогда.
Романы того времени, со всеми их тонкостями, представляют
совершенную противоположность действительной
жизни. Вне придворного романа, рисующего любовные
приключения знати, женщина почти всегда является
бедной Гризельдой и рождена для того, чтобы исчерпать
все горести, терпеть побои и вовсе не быть предметом
забот и попечений.
Надо было, чтобы сам дьявол, давнишний союзник
женщины, ее искренний друг еще в раю, и ведьма, это
чудовище, делавшая все "наоборот", все по противоположности
с христианским миром, вместе занялись женщиной,
позаботились о ней помимо ее воли. Бедное
созданье уважало себя так мало!.. Она приходила, краснела
и не желала говорить о себе ничего. Ведьма, проницательная
и хитрая, догадывалась сама обо всем, проникала
во все тайны. В конце концов она заставляла и ее
разговориться, вытягивала ее секрет, преодолевала ее
боязнь, стыдливую нерешительность и униженность. Ей
хотелось бы лучше умереть, чем терпеть дальше все это.
Но ведьма заставляла ее жить.
X. ПРИВОРОТЫ, ЛЮБОВНЫЕ НАПИТКИ
Да не спешат мои читатели из предшествующей главы
заключить, что я без достаточного основания заранее
решил во что бы то ни стало оправдать и показать во
всей непорочности мрачную невесту дьявола. Если она
часто делала добро, то могла делать и много зла. В ее
распоряжении было целых три столетия, когда она царствовала
самым настоящим образом, в промежутке между
двумя мирами - старым, умирающим, и новым, едва
народившимся.
Церковь к XIV веку тонет в грязи. Прочтите правдивое
описание ее, сделанное Клеманжи". Рыцарство,
гордо украшавшееся новым оружием, падает (под его
же тяжестью) при Креси, Пуатье, Азенкуре^. В конце
концов вся знать оказывается в плену у англичан. Какой
богатый сюжет для насмешек! Горожане и даже крестьяне
издеваются, пожимая плечами. Повсеместное отсутствие
сеньоров никак не могло действовать, я полагаю,
подавляющим образом на собрания шабаша.
Если они имели место и раньше повсюду, то теперь
еще скорее могли стать многочисленными народными
празднествами.
Каким могуществом обладала возлюбленная сатаны,
если она могла излечивать болезни, предсказывать будущее,
угадывать прошлое, вызывать души умерших! Она
могла навести на вас порчу, обратить в животное, могла
указать, где находится клад, и, самое главное, могла
заставить любить... Страшная сила, превосходящая всякую
другую. Не могла ли какая-нибудь жестокая душа,
чаще всего порочная, иной раз страшно развращенная,
воспользоваться этой силой из чувства ненависти и мести,
ради злостного удовольствия или порочного наслаждения?
Ведьме рассказывается все, что некогда поверялось
только исповеднику. Ей признаются не только в грехах
уже содеянных, но и в тех, какие хотели бы совершить.
У каждого отбирает она самую задушевную тайну, признание
в самых грязных желаниях. Ей зараз поверяются
и физические и душевные мучения, горячие, острые вожделения
пылающей крови, настойчивые, бешеные желания,
острые иглы которых снова и снова пронзают
сердце.
Все идут к ней. Никто не чувствует больше стыда
перед нею. Говорят обо всем напрямик. У нее просят
жизни, у нее же просят и смерти, просят лекарств и ядов.
Приходит к ней девушка, вся в слезах, прося избавить от
зачатого ребенка. Приходит мачеха, жалуясь, что ребенок
от первого брака ест чересчур много и живет слишком
долго. Приходит скорбная супруга, каждый год рождающая
для того, чтобы ребенок тотчас же умер. Она
умоляет пожалеть ее, научить, как охладить себя в момент
наслаждения, просит сделать ее бесплодной. А вот
и юноша: какой бы то ни было ценою хочет он приобрести
такой пламенный напиток, который поколебал бы
сердце высокой дамы, заставил бы ее забыть все различия
и взглянуть на него - маленького пажа.
В то время существовало два типа, две формы брака,
совершенно противоположные и исключающие одна другую.
Гордая наследница ленов, приносящая в приданое
трон или обширные домены, какая-нибудь Элеонора
Аквитанская" имела, на глазах у мужа, свой двор любовников
и стеснялась весьма мало. Оставим романы
и поэмы и возьмем действительную жизнь во всей ее
неприглядности, вплоть до необузданной ярости дочерей
Филиппа Красивого и жестокости Изабеллы, посадившей
на раскаленный железный кол Эдуарда II (короля английского)
руками своих любовников. Наглость феодальной
женщины отражается в триумфальном чепце с двумя
дьявольскими рогами и в бесстыдных модах того времени.
Но в эту эпоху, когда уже начало совершаться некоторое
смешение классов, женщина низшей расы, становясь
женою барона, должна была опасаться самых жестоких
испытаний. О них повествует история о Гризельде^, покорной,
мягкой, терпеливой. О том же, в форме более
народной, говорит и очень серьезный и исторический,
я полагаю, рассказ о Синей Бороде. Жена, которую муж
может убить, когда ему вздумается, или заменить другой
женщиной, могла быть только крепостной. Совсем иначе
он обращался бы с дочерью или сестрою какого-нибудь
барона, из боязни, что этот может всегда отомстить за
нее. Если я не ошибаюсь, эта особенность рассказа указывает
на его принадлежность XIV веку, но никак не более
раннему времени, когда сеньор не удостаивал еще чести
назвать женщину, стоящую ниже его, своею женой.
В трогательном рассказе о Гризельде замечательно
еще то, что среди всех испытаний она не ищет утешения
ни в чрезмерной религиозности, ни в другой любви. Нет
сомнения, что она верна мужу, целомудренна, чиста. Ей
и в голову не приходит, что она могла бы полюбить
кого-нибудь другого.
Из двух феодальных женщин - богатой наследницы
и Гризельды - только у первой имеются свои рыцари,
только она возглавляет "дворы любви", приближает к себе
людей самых низких в качестве любовников, придерживаясь
(как Элеонора) знаменитого правила, ставшего
классическим в те времена: "Никакой любви между супругами
быть не может". Отсюда-то и тайная, но жаркая
и дерзкая надежда, зарождающаяся в сердце какого-нибудь
юноши. Очертя голову бросается он в любовные
приключения, хотя бы при этом пришлось отдать душу
дьяволу. В замке, так крепко со всех сторон запертом,
открывается прекрасная лазейка для дьявола. Можно ли
надеяться на какой-нибудь успех в столь опасной игре?
"Нет", - отвечает мудрость. А что, если сатана скажет:
"Да"?
Надо твердо помнить, какую пропасть кладет феодальная
гордость даже между отдельными лицами из
знати. Одинаковые названия могут создать ложное представление
об истинном положении дел. От одного "рыцаря"
до другого было частенько весьма большое расстояние.
Рыцарь, пользовавшийся правом иметь свое знамя,
сеньор, приводивший к королю целую армию из своих
вассалов, с глубочайшим презрением смотрел на бедных
рыцарей "без земли" (смертельное оскорбление в эпоху
средних веков, как это видно на примере Иоанна Безземельного),
сидевших за его большим столом. Как же
должен был смотреть он на простых слуг - оруженосцев,
пажей и т. д., питавшихся его объедками? Сидя на нижнем
конце стола, у самой двери, они выскабливали почти
пустые блюда, отсылаемые им важными господами, сидящими
там вверху, у камина. Такому важному сеньору
и в голову не могло прийти, что кто-нибудь из сидящих
там, внизу, осмелится поднять глаза на прекрасную хозяйку,
гордую наследницу ленов, сидящую возле матери
"под сенью белых роз". Он прекрасно мирится с любовью
какого-нибудь рыцаря-чужестранца, объявившего
его жену дамой своего сердца, носящего ее цвета, но
самым жестоким образом накажет дерзость слуги, метящего
так высоко. Такое чувство бешеной ревности испытывает
сир Файель, приходящий в ярость не потому,
что жена имеет любовника, но потому, что любовник
этот - один из его слуг, кастелян его замка Куси".
Но чем глубже, непроходимее кажется пропасть между
важной дамой, наследницей ленов, и каким-нибудь
стремянным, пажом, у которого своя - только рубашка.
так как даже платье получает он от сеньора, тем сильнее
искушение перепрыгнуть эту пропасть.
Именно невозможность и воспламеняет юношу. И вот
в один прекрасный день, когда можно наконец выйти из
замка, он бегом пускается к ведьме и просит у нее совета.
Достаточно ли будет любовного зелья, приворота, чтобы
приворожить его красавицу? Или придется прибегнуть
к особому договору? Он не отступает и перед ужасной
мыслью отдаться сатане. "Теперь тебя будут видеть во
сне, молодой человек. Возвращайся в замок, и ты увидишь,
что уже кое-что изменилось".
А изменился прежде всего он сам. Не знаю, какие
надежды обуревают его, но беспокойное пламя помимо
воли вырывается из его опущенных, ставших более глубокими
глаз. И вот кто-то (вы, конечно, догадываетесь,
кто именно), видя его таким, тронут и, проходя мимо,
бросает несколько сочувственных слов. Он в восторге.
О добрый сатана, о восхитительная прелестная волшебница!
Он не может ни есть, ни спать, пока не увидит еще раз
ведьму. Почтительно целует он руку, почти падая к ее
ногам. Пусть она просит у него, чего хочет, приказывает,
что ей угодно, он повинуется ей вполне. Может быть, она
хочет взять его золотую цепочку или перстень, что у него
на руке (подарок умершей матери)? Он отдаст их ей сию
же минуту. Но ведьма, ненавидя барона, испытывает
большую радость при одной мысли, что сумела нанести
ему втихомолку такой удар, так зло посмеяться над ним.
А в замке уже смутное беспокойство. Немая туча, без
грома и молнии, нависает над ним, как туман над болотом,
Тишина и молчание. Но дама чувсгвует особое
возбуждение и подозревает, что тут замешались сверхъестественная
сила. Почему, действительно, именно этот,
а не другой, более красивый, более знатный, уже прославленный
подвигами?
Что-то скрывается во всем этом... Может быть, он
сглазил ее, приворожил чем-нибудь?.. И чем больше спрашивает
она себя об этом, тем больше трепещет ее сердце.
Ведьма может чувствовать удовлетворение. Она не
только царствует в деревне - сам замок приходит к ней,
предает себя в ее руки, рискуя своей гордостью. Для нас
интерес такой любви - в устремлении сердца к идеалу,
вопреки социальным преградам, наперекор несправедливостям
судьбы. Для ведьмы же возможность унизить эту
важную даму является величайшим удовольствием, может
быть, местью за прошлое. Какое удовлетворение
- отплатить сеньору тем же, что совершал он по отношению
к женам своих крепостных и прежде всего к ней
самой, угрожая им опасностью иметь ребенка, оскорбляя
права мужа. Нет сомнения, что во всех интригах такого
рода не могли не влиять на ведьм естественные, общие
всем крепостным побуждения.
Заставить даму унизиться до любви к слуге - это уже
не пустяк. Жан де Сэнтре или Керубино^ не должны
вводить нас в заблуждение. Молодой паж выполнял самые
низкие обязанности домашней прислуги. Слуг, в собственном
значении этого слова, тогда не было, а, с другой
стороны, было очень мало или почти вовсе не было
женской прислуги, особенно в замках-крепостях. Все обязанности
слуги выполняются молодыми людьми и отнюдь
не унижают их. Услуга сеньору и госпоже, особенно
имеющая отношение к потребностям их тела, только
возвышает, придает честь. Тем не менее это ставит частенько
знатного юношу в весьма плачевное, прозаическое,
не решаюсь сказать, смешное положение. Сеньору
это нисколько не мешает. Что же касается дамы, то надо
быть совершенно околдованной дьяволом, чтобы не видеть,
как ее любимец изо дня в день выполняет самую
грязную и низкую работу.
Соединение самого высокого и самого низкого составляет
особенность средневековья. Что стараются скрыть
от нас поэмы, то можем мы узнать из других источников.
Ко всем этим эфирным страстям примешиваются самым
явным образом весьма грубые вещи. Сведения относительно
любовных напитков и всяких приворотных
средств, которыми пользовались ведьмы, обычно очень
фантастичны, и утверждение, что ко всему этому примешивались
вещи, по-видимому, менее всего способные
пробудить любовь, может показаться простой насмешкой.
А между тем ведьма заходит в этом так далеко, что
даже слепой должен заметить, как она делает из этого
забаву для себя.
Любовные напитки были весьма различны. Одни из
них вызывали возбуждение, волновали кровь, как все те
возбуждающие снадобья, которыми изобилует Восток.
Из других весьма опасны были напитки, с помощью
которых можно вызвать всякого рода иллюзии, лишить
человека воли, отдать его в полное распоряжение другого.
Были, наконец, и такие, которыми хотели испытать
силу страсти, узнать, до какой степени страстное желание
может изменить все чувства, заставить все, что имеет
отношение к предмету любви, даже вещи весьма мало
приятные, принимать как высшее благо, как святое причастие.
Вследствие грубой конструкции замка, в виде нескольких
громадных зал, вся внутренняя жизнь его протекала
на виду у всех его обитателей. И только гораздо позднее
появляются отдельные комнаты для молитвы, уединенные
пристройки в какой-нибудь башне. Благодаря этому
следить за женщиной было чрезвычайно легко, и, воспользовавшись
удобным моментом, смельчак, получив
соответствующее наставление от ведьмы, мог легко подменить
один напиток другим, подмешав туда приворотных
снадобий.
Но это все-таки было опасно и потому применялось
редко. Гораздо легче было стащить у дамы что-нибудь
такое, чем она нисколько не дорожила или что бросала
сама. Так, тщательно собираются еле заметные обрезки
ее ногтей, с благоговением подбираются волосы, упавшие
с гребня. И все это относится к ведьме. Ведьма (как
и наши гадалки) часто требует чего-нибудь такого, что
имеет самое близкое соприкосновение с женщиной, все
пропитано ею, но чего в то же время сама женщина дать
не могла бы, например несколько ниток, вырванных из
какой-нибудь принадлежности ее одежды, и именно такой,
которая долго ею носилась, загрязнилась, вся пропиталась
ее потом. Все это, само собой разумеется, покрывается
поцелуями, хранится, как святыня, и отдается
ведьме с великим сожалением. Но все это должно быть
сожжено, чтобы потом можно было собрать пепел. Когданибудь
проницательная дама заметит, конечно, появившуюся
дырку, догадается, откуда взялась она, но заговорить
об этом не решится, а только вздохнет... Колдовство
уже возымело свое действие.
Однако если дама колеблется, решив блюсти святость
брака, то жизнь в одном помещении, когда постоянно
видятся, находятся так близко один к другому и в то же
время так далеко, становится настоящей пыткой. И даже
если бы дама оказалась более решительной, счастье возможно
так редко при жизни на глазах у мужа и всех других,
не менее ревнивых мужчин. Этим и объясняется множество
всяких безумств и неистовств неудовлетворенной страсти.
Чем меньше близости, тем сильнее желание. Расстроенное
воображение ищет ее в странных вещах, противных природе
и здравому смыслу. Так, например, чтобы дать любовникам
возможность незаметно для других сообщаться
между собой, ведьма накалывает на руке каждого из них
знаки, являющиеся, так сказать, буквами тайного алфавита.
Когда кто-нибудь из них захочет передать свою мысль
другому, он обнажает руку, присасывает кровь к тем
буквам, которые изображают именно это слово, так что
они становятся более ясными, - и в тот же момент (как
говорят) те же буквы ясно проступают и на руке другого.
Бывало много всяких других безумцев. Любовники,
например, пили кровь друг друга, что должно было, как
говорили, сделать более тесным общение душ. Самым
трагическим доказательством такой безумной любви,
в духе людоедов, является чудовищный рассказ о поступке
де Куси; даме подают на блюде сердце ее возлюбленного,
и она заявляет, что "никогда в жизни не приходилось
ей есть ничего вкуснее". Если же умирает не любовник,
а его любовь к даме, то последняя идет за советом
все к той же ведьме, прося снова привести его к ней,
вернуть его любовь.
Заклинания волшебниц Феокрита^ и Вергилия, употреблявшиеся
и в средние века, обычно имели мало успеха.
Вернуть утерянную любовь старались посредством
известных магических действий, также, по-видимому, заимствованных
из времен античной древности. Для этого
прибегали к помощи confarreatio - пирога, обычно считавшегося
и в Азии и в Европе приношением любви. Но
в данном случае надо было привязать не только душу, но
и тело, создать такую тесную связь, чтобы для "него" не
существовало
...Закладка в соц.сетях
