Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...оставляют как бы единый
народ божий. Тем не менее "пенитенциарии" (покаянные
книги), в которых'на^одятся указания на грехи, наиболее
распространенные, упоминают о странных проступках,
редких и в царстве сатаны.
Они являлись следствием двух вещей: крайнего невежества
и общих жилищ, в которых смешивались близкие
и дальние родственники. Тогдашним людям, кажется,
едва была знакома наша мораль. Их же собственная,
несмотря на все влияния, оставалась моралью патриархов
самой глубокой старины, когда брак между чужестранцами
рассматривался как распутство и разрешался
только брак между родственниками. Связанные между
собой семьи составляли одну семью. Они не отваживались
еще разбрасывать свои жилища в окружавшей их
пустынной местности и обрабатывали только ближайшую
окрестность какого-нибудь меровингского дворца
или монастыря. Каждый вечер они со всем своим скотом
собирались под крышей одной обширной виллы. Отсюда
- условия жизни, аналогичные античному ergastulum^,
куда запихивали в кучу всех рабов. Некоторые из этих
общин существовали в средние века и позже.
Сеньора мало занимало, что происходило в результате
этого. Он смотрел как на одну семью на это поселение,
на это скопище людей, которые "встают и ложатся
спать вместе", "едят от одного каравая и из одного
горшка". При такой неразберихе женщина была очень
плохо защищена. Она занимала совсем невысокое место.
Если пресвятая дева, идеал женщин, подымалась из века
в век, то женщина реальная значила очень мало в простой
массе, в этой смеси людей и скота. Неизбежная бедность
могла уменьшиться только при разделе поселений, когда,
набравшись храбрости, люди решались селиться отдельно,
на выселках и, поставив хижину на лесной просеке,
обрабатывали где-нибудь вдалеке плодородную землю.
Изолированный очаг создал настоящую семью. Гнездо
создало птицу. С этих пор люди не просто вещи, это уже
души... Тогда впервые родилась женщина.
Момент весьма трогательный. Вот мы у нее. Она
может быть наконец святой и чистой, бедное создание.
Она может таить в себе какую-нибудь мысль и мечтать
в одиночестве, за пряжей, в то время как муж в лесу.
Жалкая хижина сыра и плохо защищена, зимой здесь
свищет ветер, но зато она тиха. В ней есть темные уголки,
которые женщина отводит своим грезам.
Теперь она является собственницей. У нее есть кое-что
свое. Прялка, кровать, сундук - вот все, о чем упоминает
старинная песня*. Если прибавить к этому стол, лавку
или пару скамей... Конечно, бедный домишко очень пуст,
но зато в нем есть душа. Огонь оживляет его; благословленный
буксус осеняет постель, иногда к нему прибавляется
хорошенький букет вервены. "Дама" этого дворца
прядет, сидя на пороге и присматривая за несколькими
овцами. Здесь еще недостаточно богаты, чтобы иметь
корову, но это придет позже, если Бог благословит дом.
Роща, немного пашни, пчелы в степи - вот и вся жизнь.
Пашни обрабатывают еще немного, так как ниоткуда не
может быть помощи при сборе урожая, так далеко от
селения. Жизнь, конечно, убогая сама по себе, но не очень
тяжелая для женщины. Она не измождена и выглядит
неплохо; такой она станет позже, во времена большего
развития земледелия. А пока у нее достаточно досуга.
О ней вовсе не следует судить по грубоватой литературе
рождественских песен и фаблио, по смешным глупостям
и вольным, сальным рассказам, появившимся на свет
позже. Она одинока. Соседства нет никакого. Дурная,
нездоровая жизнь темных, замкнутых поселков, взаимный
шпионаж, жалкие сплетни и всякого рода опасные
похождения еще не начались. Нет еще и в помине старухи,
приходящей по вечерам, как станет темной узкая
улица, смущать молодую женщину, говоря, что кто-то
умирает от любви к ней. У нашей женщины пока нет
иных друзей, кроме собственных дум; она беседует пока
лишь со своими животными да с деревом в лесу. Они
разговаривают с ней; и мы знаем о чем. Они будят в ней
то, что когда-то говорили ей мать, бабушка - старинные
вещи, в течение целых веков переходящие от одной женщины
к другой. Это - наивные воспоминания о старых
духах края, трогательная семейная религия, которая при
жизни общей и ее шумной неразберихе имела мало силы;
теперь она снова возрождается и часто посещает одинокую
хижину.
* Три шага до скамьи,
Три шага до кровати,
Три шага до Сундука,
Три шага... начинайте сначала.
(Старинная песенка учителя танцев.)
Странный, утонченный мир, мир фей, домовых, открывается
женской душе. С тех пор как великое творчество
легенд о святых останавливается, иссякает, эта легенда,
еще более древняя и гораздо более поэтическая, входит
в жизнь и царствует в ней тайно и незаметно. Легенда
эта - сокровище женщины, женщина забирает ее себе,
всячески лелеет ее. Фея - ведь тоже женщина, как бы
фантастическое зеркало, в которое, принарядившись, заглядывает
женщина.
Кто такие феи? Некогда, как говорят, они были
королевами Галлии; гордые и капризные, они невозможно
вели себя; когда явился Христос и апостолы, дерзко
отвертывались от них. В Бретани они изволили танцевать
в это время и не пожелали прекратить своих
танцев. Потому и такой жестокий приговор над ними.
Они осуждены жить до дня Страшного суда. Некоторые
из них были уменьшены до величины кроликов, мышей,
например ковриг-гваны (феи-карлицы), собирающиеся
по ночам возле старых жреческих камней и завлекающие
вас своими танцами. Например, прекрасная королева
Мэб, соорудившая королевскую колесницу из ореховой
скорлупки. Они немного капризны и иногда бывают
в дурном настроении. Но можно ли этому удивляться,
зная их печальную участь? Ведь как бы они ни были
малы и своенравны, в них тоже есть сердце и им
хочется, чтобы их любили. Они бывают и добрые
и злые и всегда полны всяких фантазий, причуд. При
рождении какого-нибудь ребенка они спускаются по
каминной трубе и наделяют его разными способностями,
предрешая его судьбу. Они любят тех, кто хорошо
прядет, и сами прядут превосходно. Потому и говорят:
"прясть, как фея". Рассказы о феях, испорченные смешными
украшениями, добавленными позднейшими авторами,
составляют душу народа. Ими отмечается поэтическая
эпоха между грубым коммунизмом примитивной
виллы и распущенностью того времени, когда
нарождающаяся буржуазия создавала свои циничные
фаблио.
В рассказах этих есть и частица истории; они напоминают
нам, например, о временах страшного голода (под
видом людоеда) и т. д. Но в общем они покоятся несравненно
выше. чем вся история, - на крыле Белой птицы
в области вечной поэзии и говорят о наших желаниях,
всегда одних и тех же, передают неизменную историю
сердца.
Мы часто встречаемся там с желанием закабаленного
бедняка вздохнуть свободно, отдохнуть, найти такое
сокровище, которое положило бы конец всем его
несчастьям. Чаще всего, по какому-то благородному
вдохновению, таким сокровищем оказывается душа,
сокровище дремлющей любви (спящая лесная красавица);
но часто прелестное создание прячется под видом
какого-нибудь другого существа, вследствие фатального
превращения. Отсюда - трогательная трилогия (замечательное
creszendo) "о горбуне с хохолком", "об ослиной
коже" и "о красавице и звере"*. Любовь не отступает ни
перед чем. Она преследует красоту, прячущуюся в образе
этих уродов, и добивается своего. В последнем из
названных рассказов это доходит до такого величия, что,
мне кажется, никогда никто не мог читать его без слез.
Под этим скрывается реальная и очень искренняя, но
безнадежная страсть, которую жестокая природа часто
порождает между бедными душами, находящимися
в слишком различных условиях. Горесть крестьянки,
которая не может стать настолько прекрасной, чтобы ее
полюбил рыцарь; подавленные вздохи крепостного,
видящего со своей борозды, как проезжает мимо на
белом коне ослепительно прелестная красавица, обожаемая
владелица замка. Это точно меланхолическая
идиллия недостижимой любви Розы и Соловья в восточной
поэзии. Но в этом есть и большая разница: птица
и цветок прекрасны и равны в своей красоте. Здесь же
существо, стоящее несравненно ниже, признается само
себе: я безобразно, я чудовище. И сколько льется из-за
этого слез! В то же время оно могущественнее, чем на
Востоке, и героическим усилием воли, силой желания,
оно сбрасывает с себя в конце концов ложную оболочку.
Оно так сильно любит, что и его, такое чудовище,
начинают любить так же, и тогда оно становится
прекрасным.
Все это полно бесконечной нежности. Очарованная
душа заботится не только о себе. Она старается также
спасти всю природу, все общество. Поэтому все угнетенные
- ребенок, побитый мачехой, младшая дочка, с которой
дурно обходятся старшие, держа ее в загоне,
- становятся ее любимцами. Она распространяет свое
сострадание даже на даму из замка, горюя о том, что та
находится во власти такого свирепого барона (Синей
* Из сказок Перро.
Бороды)*. Она жалеет животных, утешая их в том, что
они все еще имеют внешний вид животных. Все это
пройдет, пусть они потерпят. Их находящиеся теперь
в плену души в один прекрасный день снова получат
крылья и станут свободными, достойными любви и любимыми.
Таков скрытый смысл рассказа об "ослиной
коже" и других, подобных ему. Они в особенности убеждают
нас, что женщина наделена душой. Грубоватый
труженик полей довольно груб и со своими животными.
Но жена его совсем не видит в них животных. Она
рассуждает об этом, как дитя. Все человечество, во всем
- дух. Мир в целом совершенен. О, милое очарованье!
Стоя так низко и считая себя такой дурнушкой, она своей
красотой и прелестью наделяет всю природу.
Разве она уж так дурна собой, эта мечтательная "хозяюшка"
крепостного? Я уже говорил, что она ведет
хозяйство, прядет, стережет скот, ходит в лес собирать
сучья на топливо. На ней не лежит еще никакой особенно
тяжелой работы, и она совсем не похожа на ту изможденную
крестьянку, которая появляется позже, в эпоху большей
культуры хлебов. Не походит она и на толстую
горожанку, неповоротливую и праздную, о которой наши
предки сочинили столько грубоватых рассказов. Она не
чувствует никакой уверенности в своем положении, она
* Синяя Борода - герой французской сказки (в "Сборнике сказок
Перро"). Это страшно жестокий и ревнивый барон, убивший шесть
своих жен и повесивший их трупы в потайной комнате. Когда его
седьмая жена проникла в эту тайну. Синяя Борода хотел убить и ее, но
вовремя подоспели ее братья и убили самого барона.
Путем нескольких промежуточных песен и легенд эта сказка связывается
с действительной биографией Жилля де Рэтца, барона, графа,
маршала, жившего в первой половине XV века. По данным судебного
следствия, он действительно тайно убил одну за другой семь женщин,
на которых был женат. Он отбирал у своих крестьян мальчиков-сыновей,
предавался с ними противоестественному разврату и потом приносил
этих несчастных в жертву дьяволу, отрезая у них руки, ноги,
вырезая потом сердце. Этот гомосексуалист и садист был мистиком,
вызывая бесов и души умерших, служил черные мессы и в то же время
отличался церковной набожностью. В его подземельях нашли кости 149
мальчиков. Погиб он потому, что, не довольствуясь крепостными мальчиками,
захватил сына свободного горожанина. Родители и местный
епископ начали процесс. Жилль де Рэтц был сожжен в 1440 году, из
уважения к его знатности злодея удавили, прежде чем сжечь, чтобы
избавить от лишних мучений, и позволили родным похоронить его
останки с пышными церковными обрядами и соорудить на могиле
великолепный памятник.
молчалива, кротка, постоянно чувствует над собой руку
божью. На горе видит она черный, грозный замок, откуда
могут свалиться на них тысячи несчастий. Она боится
и почитает своего мужа. Для других он - крепостной,
для нее - король. В нем видит она все хорошее и ничего
дурного. Она стройна и миловидна, как святые в церкви.
Весьма скудная пища тех времен должна была делать
людей более стройными, но зато и более слабыми. Этим
и объясняется громадная смертность среди детей. Бледные
розы на щеках - чисто нервного происхождения.
Позже все это разрешится эпилептической пляской XIV
столетия. Теперь же - около XII - с этим состоянием
постоянного недоедания соединяются две слабости: ночью
- сомнамбулизм, днем - призраки, мечты и слезы.
Но и у этой женщины, такой непорочной, есть тайна,
которую она никогда не доверит церкви. В ее сердце
живет воспоминание и сожаление о бедных старых богах*,
падших до положения духов. Что касается жизни
духов, не думайте, что она протекает без страданий.
Зимой им приходится очень плохо где-нибудь под камнем
или в дупле дерева. Ведь они страшно любят тепло.
Что сталось бы с ними, не найдись ни одной сострадательной
души? Но такая есть, и она покровительствует
им. Будучи доброй христианкой, женщина отвела и для
них уголок в своем сердце. Им одним может доверить
она те незначительные тайны, совершенно невинные у целомудренной
женщины, за которые, однако, церковь стала
бы упрекать ее. Им она доверяет и исповедует свои
трогательные секреты. Бросая в огонь освященный буксус,
она думает о них. Рождество Христа совпадает с древним
праздником северных духов, с празднованием самой
длинной ночи. Точно так же канун майской ночи
- с римским pervigilium'OM^, когда сажают дерево. День
* Ничего не может быть трогательнее этой верности. Несмотря
на преследования, в V веке крестьяне носят на себе, в виде маленьких
кукол, набитых тряпками или мукой, богов этих великих религий
- Юпитера, Минерву, Венеру, Диану, чтут нерушимо до самых глубин
Германии. В IX веке все еще носят изображения богов. В некоторых
хижинах в их честь приносят жертвы, совершают гаданья. Капитулярии
напрасно грозят за это смертью. В XII столетии Бурхард Вормский,
упоминая об этих запретах, говорит, что они совершенно не приносят
пользы. В 1389 году Сорбонна снова осуждает остатки язычества,
а около 1400 года Жерсон свидетельствует, что старые суеверия упорно
сохраняются.
памяти святого Иоанна является настоящим праздником
жизни, цветов и любовных грез. У кого нет детей, кто
хочет их иметь, тот в особенности считает своим долгом
любить эти праздники и строго соблюдать их. Может
быть, даже обет святой деве не имеет такой силы. Это
совсем не дело святой Марии! И женщина скорее обратится
к старому духу-покровителю, который некогда
считался деревенским богом и которого теперь местная
церковь превратила в святого. Таким образом, постель,
колыбель, самые интимные тайны, кроющиеся в целомудренной,
влюбленной душе, - все это поручается старым
богам.
Боги не остаются неблагодарными. Проснувшись однажды
утром, женщина видит, что у нее уже все сделано
по хозяйству, хотя сама она ни к чему еще не прикасалась.
Она страшно изумлена, но, ничего не говоря, только
крестится. Когда уходит муж, она спрашивает сама
себя, что бы это могло значить, но все напрасно. Должно
быть, это какой-нибудь дух. Но какой же? И как он
сделал это? Как хотелось бы мне видеть его! Только
страшно... Ведь. говорят, кто видел духа. тот должен
умереть... В это время начинает шевелиться колыбель
и покачивается сама собой. Женщина садится и слышит
слабый, очень приятный голос, такой тихий, что кажется,
будто бы он говорит в ней самой: "Дорогая моя хозяюшка,
если мне нравится качать твоего ребенка, то это
потому, что я и сам ребенок". Сердце ее бьется, но тем не
менее она успокаивается. Колыбель невинна, следовательно,
невинен и этот дух, и это заставляет ее верить,
что он должен быть добр, мягок и во всяком случае
терпим Богом.
С этого дня женщина уже не одинока. Она очень
хорошо чувствует присутствие духа; он постоянно находится
около нее. Он здесь; она чувствует его легкое
прикосновение. Ежеминутно бродит он возле и, по-видимому,
не хочет оставлять ее одну. Когда она отправляется
в хлев — он уже там. И она уверена, что это он
побывал на днях в горшке с маслом. Какая досада, что
она не может схватить и рассмотреть его! Однажды,
когда неожиданно потухла головешка, ей показалось, что
она видела, как он, проказник, катался в искрах. В другой
раз она ошиблась, думая, что захватила его вместе с розой.
Такой крошка, он работает, подметает, прибирает,
избавляет ее от тысяч забот.
Есть у него, конечно, и свои недостатки. Он легкомыслен,
дерзок, и, если не сдерживать его, он, пожалуй,
отобьется от рук. Он слишком много видит и слышит.
Иной раз, утром, он повторит такое словечко, которое
она произнесла совсем тихо, ложась спать, когда уже был
потушен огонь. Она знает, что он очень нескромен, слишком
любопытен. Ей надоело, что он следует за ней всюду,
она жалуется на это сама себе и находит в том удовольствие.
Иной раз она примется гнать его от себя, грозит ему,
и когда подумает, что осталась одна, сразу успокаивается.
Но в ту же минуту чувствует, точно ее ласкает какойто
легкий ветерок или крыло птицы. Оказывается, он
сидит тут же, под листом... Вот он смеется... Милый
голосок его, без всякой насмешки, говорит о том, как он
доволен тем, что захватил врасплох свою целомудренную
хозяюшку: "Ну же, дорогая, милочка моя, не сердись на
меня за это".
Она смущена и не решается больше ничего говорить.
Но для нее становится ясным, что она слишком любит
его. Ночью ей кажется, что она чувствует, как он проскальзывает
в постель. Ей становится страшно, она молится
Богу, прижимается к мужу. Что станется с нею? У нее нет
сил сказать об этом в церкви. Она рассказывает об этом
мужу, но тот сначала только смеется и не верит ей. Тогда
она признается еще, что дух этот большой проказник,
иногда чересчур назойлив... "Что за беда, ведь он так
мал!" Таким образом, муж сам успокаивает ее.
Должны ли успокоиться и мы, видящие дело яснее?
Она еще очень невинна. Она пришла бы в ужас при мысли
о том, что можно подражать важной даме там, наверху,
которая на глазах у мужа имеет целый двор любовников
и собственного пажа. Надо сознаться, однако, что домовой
уже давно подвинулся вперед. Ни один паж не может
компрометировать женщину меньше, чем этот, прячущийся
в розе. И в то же время он ведет себя, как
любовник. Он навязчив больше, чем всякий другой, он
так мал, что незаметно проскальзывает всюду.
Он проникает даже в сердце мужа, ухаживая за ним,
даря своей благосклонностью. Он заботится об его инструментах,
работает за него в саду, а вечером, в награду
за все это, прячется позади ребенка и кошки в камине.
И тогда оттуда раздается его слабый голосок, совсем
точно песенка сверчка, но самого его не увидишь, по
крайней мере пока слабый свет не озарит какую-нибудь
щель, в которую он любит забираться. Тогда хозяева
видят, или им кажется, что они видят, его острую мордочку,
и они говорят: "Э, малыш, мы видим тебя!"
В церкви постоянно говорится о том, что надо остерегаться
духов, что тот, кто кажется совсем невинным
и скользит, точно легкий ветерок, на самом деле может
оказаться дьяволом. Но так трудно поверить этому. Уже
маленький рост духа заставляет думать, что он невинен.
И потом, с тех пор как он в доме, все идет хорошо. Муж,
как и жена, может быть, еще больше, думает именно так.
Он видит, что от проказника-домового зависит счастье
дома.
IV. ИСКУШЕНИЯ
Из этой картины устранены ужасные, темные стороны
того времени, которые могли бы страшно омрачить ее.
Я имею в виду ту неизвестность положения, в которой
находилась деревенская семья, постоянное ожидание
и вечный страх всяческих притеснений, которые с минуты
на минуту могут обрушиться на них из замка.
Феодальный режим поистине создавал ад двумя вещами:
с одной стороны, крайней неподвижностью человек
был прикреплен к одному определенному участку
земли, переход с которого был для него совершенно
невозможен; с другой стороны - страшной ненадежностью
положения.
Историки-оптимисты, так много говорившие о точно
установленных оброках, хартиях, выкупных вольностях,
забывают, как мало было гарантии в точном выполнении
всего этого. Полагалось уплатить сеньору вот столькото,
но ведь он мог взять себе и все остальное. Это,
в простоте душевной, называется "правом захвата". Работай,
работай, добрый человек! А в то время как ты будешь
в поле, страшная банда оттуда, сверху, может наскочить
на твой дом и взять с собой все, что ей угодно "для нужд
сеньора". Посмотрите на этого человека. Как он мрачен
на своей борозде, как низко опустил голову!.. И таков он
всегда - с нахмуренным лбом, стесненным сердцем,
точно постоянно ждет какой-нибудь плохой вести.
А, может быть, он замышлял что-нибудь дурное? Нет,
его осаждают две мысли, два острия, одно за другим,
пронзают его. Одна мысль: "В каком состоянии сегодня
вечером найдешь ты свой дом?" Другая: "Эх, если бы
поднять глыбу и увидеть под ней какой-нибудь клад!
Если бы добрый демон дал его мне, чтобы мы могли
выкупиться!"
Уверяют, что на этот призыв не раз появлялся, в виде
ребенка, из земли карлик, совсем крошечный гном и,
карабкаясь по борозде, говорил: "Чего ты хочешь от
меня?" Но растерявшийся бедняга уже не хотел ничего.
Он бледнел, крестился, и тогда все исчезало.
Жалел ли он потом об этом? Не говорил ли сам себе:
"И дурень же ты! Ты всегда будешь несчастным!" Охотно
верю, что это так и было... Но я думаю также, что
человека останавливал непреодолимый страх. Я не могу
согласиться, что договор с сатаною заключался (как хотели
уверить нас монахи, рассказывавшие о всяких колдовствах)
в легкомысленном порыве страсти у влюбленных
или жадности у скряги. Обратившись к здравому
смыслу, мы, напротив, поймем, что к этому можно было
прибегнуть только в крайности, отчаявшись решительно
во всем, под страшным гнетом оскорблений и несчастий.
Но, заметят мне, ведь эти великие бедствия должны
были очень смягчиться во времена святого короля Людовика
IX, запретившего частные войны между вассалами?
Полагаю, и довольно основательно, что это было как раз
наоборот. В течение восьмидесяти ста лет, протекших
со времени этого запрещения до начала английской войны
(1240-1340), сеньоры, не имея обычной забавы, состоявшей
в том, чтобы жечь и грабить земли соседей,
были особенно жестоки со своими вассалами. Так что
этот мир был для последних войною.
Сеньоры из среды духовенства, сеньоры-монахи и т. д.
заставляют содрогаться, когда читаешь дневник Эвда
Риго. Это омерзительная картина какого-то варварского
необузданного разврата. Сеньоры-монахи особенно часто
совершают набеги на женские монастыри. Суровый
Риго, духовник святого короля, архиепископ Руана, сам
производит обследование Нормандии. Каждый вечер он
посещает какой-нибудь монастырь. И везде он видит
монахов, живущих широкою жизнью феодалов, вооруженных,
пьяных, драчливых, яростных охотников, топчущих
все посевы. Монахини всюду с ними в связи, всюду
беременны от них.
Вот какова церковь. Какими же должны быть светские
сеньоры? Какова внутренняя жизнь этих черных башен,
на которые с таким ужасом взирали снизу? Два рассказа,
являющиеся, без всякого сомнения, рассказами историческими
- о Синей Бороде и о Гризельде, - говорят нам
кое-что об этом. Каков же он был со своими вассалами
и крепостными, этот любитель пыток, обращавшийся так
со своей семьей? Об этом мы можем судить по одному из
них, против которого был учинен процесс, и когда же
- в XV веке! Это был Жилль де Рэтц, похититель детей.
Фрон де Беф* Вальтера Скотта и сеньоры мелодрам
и романов - ничто по сравнению с этой ужасной действительностью.
Тамплиер из "Айвенго" также какой-то
слабый и слишком искусственный образ. Автор не осмелился
подойти вплотную к поганой действительности
безбрачия рыцарей храма и к тому, что царило внутри
замка. Женщин там бывало мало; ведь они были бесполезными,
лишними ртами. Рыцарские романы дают
картину, совершенно противоположную действительности.
Не раз уже замечалось, что литература часто изображает
нравы, вовсе не соответствующие действительным
(например, приторный театр эклог во вкусе Флориана
времен террора).
Внутренность замков, по крайней мере тех, которые
еще можно видеть, говорит больше, чем книги. Воины,
пажи, слуги на ночь сбивались в кучу под низкие своды,
а днем держались в амбразурах, на узких террасах.
Страшно скучая, они изнывают по свободе и живут только
во время выездов туда, вниз; выездов не только воинственных,
на соседние земли, но и для охоты, для охоты
на человека - я хочу сказать, для бесконечных притеснений
и оскорблений крепостных семейств. Сеньор прекрасно
понимал, что такую массу мужчин без женщин можно
было держать в повиновении, только отпуская их время
от времени "погулять".
Поражающая нас идея ада, где душам самых больших
грешников предназначено мучить души менее грешные,
это поэтическое верование средних веков применялась
буквально в действительной жизни. Человек чувствовал
отсутствие Бога. Каждый набег являлся доказательством
царствования сатаны и заставлял думать, что с этих пор
следует обращаться к нему. Там, наверху, над всем этим
только смеялись, забавляясь. Крепостные женщины чересчур
некрасивы. Но дело вовсе не в красоте. Удовольствие
заключалось в том, чтобы оскорбить, поколотить,
*См. "Айвенго", роман Вальтера Скотта.
43
заставить плакать. Еще в XVII веке знатные дамы умирали
от смеха, слушая рассказ герцога Лотарингии о том.
как его люди в мирных поселках насиловали и мучили
всех женщин и даже старух.
Особенно много оскорблений выпадало, как можно
полагать, на долю семей зажиточных, пользующихся относительным
почетом среди крепостных. Такими были,
например, семьи старшин; мы видим их уже в XII веке во
главе деревни. Знать их ненавидела, издевалась над ними,
разоряла их. Вследствие их происхождения за ними не
могли признать никаких нравственных качеств. Не допускалось
мысли, что их жены, дочери могли быть честны
и целомудренны. Они не имели права на уважение. Их
честь не принадлежала им. "Крепостные телом"- вот
жестокое слово, которое постоянно бросали им.
Нелегко поверить, что закон христианских народов
делал то, чему совсем не было места при существовании
античного рабства, а именно точно предписывал самое
страшное оскорбление, какое только можно нанести человеку.
Сеньор из духовенства, как и светский, пользовался этим
мерзким
...Закладка в соц.сетях
