Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...как говорили, оплачивалось собранными пожертвованиями).
Кадьер была приглашена туда, но почувствовала
отвращение и не ходила больше.
Жирар мог завладеть только ее душой. Пусть она
вполне подчинится ему, пропитается учением о полной
покорности - вот какую цель поставил он пока себе.
Полагая, что пример сделает больше, чем слова, он решил,
что в этом деле ему должна помочь вполне преданная
ему Гюйоль, дочь которой, кармелитка, была подругой
детства Катерины. Хитрая женщина, чтобы внушить
Катерине больше доверия, старалась показать, что
она также впадает в состояние экстаза, и придумывала
для доказательства смешные сказки.
Например: однажды, сойдя в погреб отведать вина из
бочонка, она нашла, что оно испортилось; тогда она
принялась молиться, и в ту же минуту вино стало опять
хорошим. В другой раз она почувствовала у себя на голове
терновый венец, но ангелы, чтобы утешить ее, приготовили
для нее обед, который она и съела вместе с Жираром.
Кадьер добилась у матери разрешения отправиться
с Гюйоль в Марсель, причем мать взяла на себя все
расходы. Это было в августе 1729 года, самом жарком
в этом краю, когда всюду видишь только выжженные поля,
утесы и камни. На слабый мозг Кадьер, изнуренный
болезнями и утомленный путешествием, монахини марсельского
монастыря произвели сильное и мрачное впечатление,
особенно, конечно, сестра Ремюза, превратившаяся к этому
времени в совершенный труп. Кадьер восхищалась таким
совершенством, а вероломная Гюйоль старалась внушить
ей горделивую мысль стать такой же и успела в этом.
В это время Жирар, остававшийся летом в душном
Тулоне, опустился еще ниже. Он часто навещал молодую
Ложье, претендовавшую тоже на экстазы, утешал ее (и
так хорошо, что к этому времени она уже забеременела).
Когда Катерина Кадьер, одухотворенная и восторженная,
вернулась в Тулон, Жирар, наоборот, был настроен
весьма плотски.
Ложье, часто приходившая ночевать к Кадьер, имела
полную возможность поверить Катерине свое счастье
и открыть ей любовь "святого человека". Это было жестоким
ударом для Кадьер и сильно повлияло на нее. С одной
стороны, она вполне прониклась учением Жирара о том,
что "все, что исходит от святого, свято"; с другой, ее
природная порядочность и все предшествующее воспитание
говорили, что чрезмерная нежность к другому - смертный
грех. Эти противоречия угнетали бедную девушку,
страшно мучили, и она решила, что ею овладел дьявол.
Не желая показать Жирару, что ей все известно, и тем
унизить его, Кадьер сказала ему, что ей было видение
- ей явилась душа, объятая нечестием и смертным грехом,
и она, Катерина, чувствует, что она должна спасти
эту душу, предложить дьяволу свою душу взамен той,
другой, самой стать "одержимой". Жирар не возражал ей
и разрешил стать "одержимой", но только на один год
(ноябрь 1729 года).
Кадьер, как и всем в городе, были известны скандальные
похождения старого Сабатье, наглого, дерзкого,
ничуть не стесняющегося. Она видела, до чего пали
иезуиты, и однажды сказала Жирару: "Мне было видение
- темное море, барка, полная душ, разбитых бурею
нечистых мыслей, и на барке два иезуита. Я видела
Господа в небесах и сказала ему: Господи, спаси их,
потопи меня, я беру на себя вину; и Господь даровал мне
эту милость".
Никогда после, во время процесса, когда Жирар стал
врагом ее, желавшим ее смерти, не возвращалась
Катерина к этому вопросу, не желала ничего сказать
яснее. Она решила целиком отдаться искуплению чужих
грехов и, думая в гордости своей, что совершенно
свободна от страстей, мертва, бросила вызов дьяволу.
Несомненно одно: о вещах чувственных она не знала
ничего; с этим у нее соединялось только представление
о муках дьявола.
Жирар был холоден с ней и пользовался ее доверчивостью
пока только для своих религиозных плутней.
Он подсунул Кадьер послание, в котором сам Бог говорил
ей, что ради нее он спас барку с грешными душами.
Но оставить надолго эту смешную бумажку у Катерины
он боялся, так как, прочтя ее не один раз, она легко могла
заметить, что она сфабрикована человеком. А потому
ангел, принесший это послание, через день унес его обратно.
Видя, что Кадьер страшно возбуждена и даже не
в состоянии молиться, Жирар легкомысленно разрешил
ей принимать причастие в любой день, когда она захочет,
и в какой угодно церкви. От этого ей стало еще хуже. Ей
казалось, что теперь уже сразу два дьявола владеют ею
и борются между собой внутри нее, что она вот-вот
разорвется и умрет. Она падала без чувств и по нескольку
часов оставалась в таком состоянии. В декабре она уже
не могла вовсе выходить из дома и не покидала кровати.
Болезнь Катерины была прекрасным предлогом для
посещений Жирара. Он принял меры предосторожности
и просил всегда младшего брата Катерины провести его
к ней; тот провожал его, по крайней мере, до двери.
Комната больной находилась наверху. Мать всегда была
в лавочке. Жирар оставался с больной наедине, всегда
имел возможность повернуть ключ в замке и запереть
дверь. Катерина была очень больна. Жирар обращался
с нею как с ребенком, приподнимал ее на постели, поддерживал
голову, отечески ласкал. Катерина принимала
все это с почтением, нежностью, благодарностью.
Чистая и целомудренная, она, будучи страшно нервной,
очень легко возбуждалась. При самом легком прикосновении,
для другой совершенно незаметном, она
теряла сознание; для этого достаточно было слегка коснуться
ее груди. Жирар знал это, и это навело его
на дурные мысли. Он по своей прихоти доводил ее
до такого состояния сна, а она и не думала сопротивляться,
питая к нему полное доверие, и только смущаясь
немного, что такой человек уделяет ей так много
драгоценного времени.
Жирар действительно подолгу оставался у нее, и нетрудно
догадаться, что из этого вышло. Несмотря на то
что Кадьер была сильно больна, близость этой девушки
доводила его до опьянения, которое ему трудно было
преодолеть. Однажды, проснувшись, она увидела, что
лежит в странной, неприличной позе; в другой раз открыла
глаза, когда Жирар ласкал ее. Она краснела, плакала,
жаловалась. Но Жирар нагло отвечал: "Ведь я твой
господин, твой Бог... Ты должна всему покоряться, все
терпеть". Скоро у Кадьер появились признаки беременности.
К довершению всего и Ложье была беременной.
Все эти благочестивые собрания, угощения, обильно приправленные
местным винцом, вызывали, весьма естественно,
сильное возбуждение у этих легко воспламеняющихся
южанок, повергали их в экстаз. У тех, кто был
похитрее и поискуснее, все было поддельно и ложно, но
у Ложье, полнокровной и пылкой, экстаз был самый
настоящий. У себя в комнатке она действительно впадала
в исступление и лишалась чувств, особенно когда к ней
заходил Жирар.
Опасность была большая. Девушки жили не в пустыне
и не в монастыре, в интересах которого было бы скрыть
все это, а на виду у всех. Ложье была окружена любопытными
соседками, Кадьер жила в семье. Ее брату-якобинцу
начинали очень не нравиться длительные посещения
Жирара, и однажды он осмелился остаться в комнате
больной, когда туда вошел Жирар. Жирар с оскорбленным
видом вышел из комнаты, а мать в негодовании
выгнала сына из дома.
Дело грозило скандалом. Не было никакого сомнения,
что молодой человек, с которым обошлись так
сурово, выгнав его из дома, в порыве негодования нажалуется
доминиканцам, а те не упустят случая распространить
эту историю и постараются восстановить весь город
против отца Жирара. И вот он решается отразить опасность
дерзким ударом, спасти себя преступлением. Развратник
делается преступником. Он хорошо знал погубленную
им девушку, видел следы золотухи, которой она
страдала в детстве. Местами на теле оставались еще
следы, в виде маленьких ранок; кожа в этих местах была
розоватая, нежная и тонкая. Такие следы остались у Кадьер,
между прочим, на ногах и на груди. Жирару пришла
в голову дьявольская мысль сделать так, чтобы эти
раны снова раскрылись, и выдать их за стигматы, какие
были, например, у святого Франциска и у других святых,
вымоливших их у Бога.
Иезуитов страшно огорчало, что они ничего не могли
противопоставить чудесам янсенистов, и Жирар был уверен,
что приведет собратьев в восторг этим неожиданным
чудом и что его поддержат все иезуиты, вся их община
в Тулоне. Один из них, старый Сабатье, был готов поверить
всему; к тому же раньше он был духовником Кадьер,
и это чудо должно было принести и ему честь.
Другой - отец Гринье, был слабоумный блаженный,
который признал бы все, что угодно. А если бы кармелиты
или еще кто-нибудь вздумали сомневаться, на
них можно было нажать сверху, так что и они сочли бы
благоразумным молчать. Даже якобинец - брат Кадьер
должен был учесть то обстоятельство, что это чудо прославляло
всю семью и его, как брата святой. Когда
Катерина заметила открывшиеся раны, она страшно
огорчилась, боясь, что это не понравится Жирару. Она
побежала к соседке - мадам Трюк, занимавшейся немного
медициной, и купила у нее (как будто для младшего
брата) какую-то мазь для раны.
Но как добился Жирар того, что раны вскрылись?
Расковырял их ногтями или небольшим ножом, который
всегда носил с собою? Или, может быть, и в первый раз
притянул кровь сильным присасыванием, как проделывал
он это позже? Кадьер ничего не знала об этом и во сне,
конечно, не чувствовала никакой боли.
Думая, что совершит великий грех, если скроет чтонибудь
от Жирара, она сказала ему про раны. Жирар
разыграл комедию, упрекая Катерину в том, что она
хотела избавиться от этих ран, посланных ей Богом. Он
уверял ее, что это божественные стигматы, бросился на
колени, целовал раны на ногах. Катерина крестилась,
говорила, что она чересчур ничтожна для такого чуда,
что этому трудно поверить. Жирар настаивал, бранил ее,
заставил ее показать ему бок и пришел в восторг от этой
раны. "У меня такая же, - заявил он, - только внутри".
Итак, Кадьер принуждена была поверить, что она
- живое чудо. Этому помогло еще то обстоятельство,
что как раз в это время умерла сестра Ремюза. Кадьер
представлялась вся слава умершей, она видела уже, как
душу святой уносили ангелы. Кто будет преемницей ее на
земле, кто унаследует ее небесные дары? Жирар предложил
Кадьер это наследие и тем соблазнил ее.
С этих пор она совершенно изменяется. Все, что объяснялось
очень просто и естественно, она считает святым,
идущим сверху. Отвращение к пище, озноб, болезненные
ощущения беременной женщины, в которых она ничего
не понимала, объясняла она наитием духа святого. Ей
являются кровавые видения, всюду видит она только
кровь; Иисуса видит всего покрытого ранами и окровавленного
и сама кашляет и истекает кровью.
Временами она чувствует, что какая-то сила приподнимает
ее над землею и держит в воздухе. Ей самой
трудно поверить в это, но особа почтенная - мадемуазель
Гравье уверяет ее, что это правда, и все приходят,
поклоняются ей. Жирар приводит своего собрата-отца
Гринье, и тот преклоняет колени и плачет от радости.
Не решаясь ходить к Кадьер каждый день, Жирар
заставляет ее приходить в церковь иезуитов, и она приходит
туда в час после службы, во время обеда. В церкви
в это время не бывало никого, и Жирар перед алтарем,
перед распятием, предавался исступлению, еще более
пламенному от сознания совершаемого святотатства.
Неужели у Кадьер не являлось никаких подозрений?
Как могла она обманываться до такой степени? У нее
точно померкло сознание; она чувствует только странные
недомогания, слабость, бесконечную нежность. Все эти
новые ощущения сначала беспокоят и удивляют ее. Она
говорит о них с Гюйоль, а та улыбается и отвечает, что
Катерина глупа, что все это пустяки, и цинично прибавляет,
что она, Гюйоль, сама чувствовала то же самое.
Так эти кумушки помогали, как могли, Жирару развратить
чистую девушку, чувство которой очень поздно
и с большим трудом просыпается под давлением священ-.
ного для нее авторитета.
Весь великий пост Катерина почти ничего не ест, ее
тошнит от всякого проглоченного куска. Две последние
недели она постится совершенно и доходит до последней
степени слабости. Можно ли быть уверенным, что Жирар
и в это время не проделывал насилие над почти умирающей
девушкой? Он мешал закрыться ее ранам и вскрыл
новую на правом боку. Наконец, к довершению этой
жестокой комедии, в великую (страстную) пятницу Жирар
надевает ей на голову венчик из проволоки, отчего
кровь выступает у нее на лбу и каплями течет по лицу.
И все это проделывается без особенного старания
соблюсти тайну. Прежде всего Жирар срезал длинные
волосы Катерины и унес их; потом отправился к некоему
Битару, торговцу клетками, и заказал ему венчик. Кадьер
не показывалась посетителям в этом венце; они видели
только результаты - капли крови на лбу, окровавленное
лицо. К этому лицу прикладывали салфетки, и Жирар
уносил их, для того, конечно, чтобы раздать потом благочестивым
особам.
Мать Кадьер невольно оказывалась соучастницей
этих плутней. Но она уже подозревала Жирара; для нее
становилось ясным, что он виновник всего. Кто-то из
близких ему лиц (возможно, Гюйоль) сказал матери, что,
если она скажет хоть слово, дочь ее не проживет больше
суток.
Что касается Катерины, она не лгала никогда, говоря
обо всем этом. Рассказывая об этом после, она совершенно
определенно говорит, что кровь выступала у нее от
острых краев венчика, надеваемого ей на голову. Она не
скрывает также и происхождения маленьких крестиков,
которые раздавала она посетителям. Она заказывала их
по модели Жирара одному из своих родственников, плотнику
адмиралтейства.
В великую пятницу Кадьер целые сутки находилась
в бессознательном состоянии (это называли экстазом),
предоставленная заботам Жирара. Она была уже на третьем
месяце беременности; Жирар прекрасно видел, как
уже изменилась фигура этой святой мученицы, творящей
чудеса. Он мечтал о выкидыше и с этой целью постоянно
давал Катерине какой-то красноватый порошок.
Больше всего он желал смерти Кадьер; это сразу
вывело бы его из всех затруднений. Или, в крайнем случае,
ему хотелось удалить ее от матери, спрятать в какомнибудь
монастыре. Ему хорошо были известны эти учреждения,
и он отлично знал (как и Пикар в деле Лувье), как
просто и ловко скрывались там подобные вещи. Жирар
хотел отослать Кадьер или в картезианский монастырь
в Премоле, или в Оллиул, в монастырь святой Клары.
Об этом заговаривал он и в великую пятницу, но
Катерина была так слаба, что не решались поднять ее
с постели. Наконец, на пятый день пасхи у нее произошел
выкидыш в то время, как Жирар находился в ее комнате.
Катерина, не подозревавшая ничего особенного, кликнула
служанку, чтобы та вынесла посуду. У Жирара,
хорошо видевшего, в чем дело, вырвался при этом крик:
"Какая неосторожность!" И он имел глупость еще раз
повторить это.
Относительно выкидыша у Ложье подробностей не
имеется. Беременность ее обнаружилась тем же постом.
Были у нее странные конвульсии и довольно смешные
попытки изобразить стигматы. За таковые выдавала она
рану, сделанную ножницами во время шитья, и лишай на
боку.
Экстазы ее вдруг приняли характер отчаянного нечестия.
Она плевала на распятье; кричала по адресу Жирара:
"Где он, этот чертов отец, доведший меня до такого
состояния? Нетрудно обмануть девушку в двадцать два
года. Где он? Теперь он бросил меня. Пусть он придет!"
Окружавшие Ложье женщины сами были любовницами
Жирара. Они бросались разыскивать святого отца, но
тот не отваживался явиться и подвергнуться нападкам
беременной девицы. Кумушки эти сами были заинтересованы
в том, чтобы уменьшить шум, и могли и без помощи
Жирара найти средство кончить все без особого скандала.
Был ли Жирар колдуном, как называли его впоследствии?
Этому можно было поверить, видя, как легко
соблазнил он столько женщин, не обладая ни молодостью,
ни красотой. Особенно странно, что, несмотря на
все скандалы, он завладел и общественным мнением.
Можно подумать, что он околдовал и весь город. В действительности
все это объясняется проще: всемогущество
иезуитов было известно всем, и никто не считал безопасным
вступать с ними в борьбу. Небезопасно было говорить
о них плохо даже шепотом. Вся остальная масса
духовенства и монашества не пользовалась ни особенным
влиянием, ни высокой протекцией. Даже кармелиты,
очень завистливые и оскорбленные тем, что потеряли
Кадьер, и те молчали. Брат Кадьер, молодой якобинец,
укрощенный дрожащей матерью, дипломатично вернулся
в семью, сблизился с Жираром и в конце концов до такой
степени подчинился ему, что даже помогал ему в тех
странных маневрах, в результате которых Жирару приписывали
дар пророчества.
Если Жирар мог опасаться противодействия, так
только со стороны той, которая как будто была покорена
им вполне. Кадьер еще подчинялась ему, но уже обнаруживала
некоторые признаки независимости, которая
скоро должна была проявиться вполне. Тридцатого апреля
галантный Жирар устроил для своих молодых почитательниц
загородную прогулку, поручив их надзору
Гюйоль. Кадьер была охвачена мечтательным настроением
- весна, такая восхитительная в этом краю, оказывала
на нее сильное действие. В порыве искреннего благочестия
она воскликнула: "Только ты один, Господи...
Кроме тебя, я не хочу никого... Твои ангелы не удовлетворяют
меня". Одна из участниц прогулки, девушка
очень веселая, захватила с собой маленький тамбурин
(чисто провансальское удовольствие) и Кадьер вместе
с другими прыгала, танцевала, выкидывала тысячу глупостей.
Она казалась очень оживленной. В мае она добилась
у матери разрешения совершить путешествие в Сент-Бом,
к церкви Магдалины, величайшей святой из всех раскаявшихся
грешниц. Жирар разрешил ей идти не иначе как
под верным надзором Гюйоль и Ребуль. Хотя дорогою
у Катерины и бывали минуты экстаза, но было ясно, что
она устала и не желала больше быть послушным орудием
духа (адского или небесного?). Назначенный Жираром
годичный срок ее "одержимости" подходил к концу.
Разве она не заработала свободу? Вырвавшись из сумрачного,
колдовского Тулона, очутившись на свежем
воздухе, среди блеска солнца, бедная пленница снова
обрела свою собственную душу и не желала никакой
другой; она осмелилась стать самой собой и хотела
быть такою всегда. Обе шпионки Жирара были страшно
шокированы этим. Вернувшись из путешествия, они предупредили
Жирара об этой перемене, а скоро и он
сам убедился в ней. Кадьер не желала больше впадать
в экстаз, противилась ему.
Жирар пытался удержать ее и колдовством, и священным
авторитетом; старался развить в ней привычку
к плотским наслаждениям, но не добился ничего. Юная
душа Катерины, насильственно захваченная святым отцом,
но ничуть не убежденная, снова вернулась к своему
прежнему состоянию. Жирар был оскорблен. Властвуя
над детьми и над монахинями, не менее от него зависимыми,
он привык и тех, и других наказывать по своему
произволу. У него оставалось только одно средство, и он
прибег к нему, решив наказать Кадьер за это мятежное
сопротивление.
Двадцать второго мая, когда Кадьер, по обыкновению,
пришла на исповедь к Жирару, он отказался отпустить
ее грехи, заявляя, что она очень сильно провинилась
и должна на следующий день понести за это большое
наказание.
Какое же именно? Пост? Кадьер и без того была очень
слаба и болезненна. Длительные молитвы были не в обычае
у духовника-квиетиста; он даже сам запрещал их.
Оставалось телесное наказание, бичевание. Оно было
в большом ходу в те времена как в монастырях, так
и в коллегиях. Средство простое и легковыполнимое; в те
простые и грубые времена оно приводилось в исполнение
в самой церкви. В фаблио, в наивной живописи того
времени, можно часто видеть, как священник, исповедав
мужа и жену, без церемонии тут же, позади исповедальни,
наказывал их плеткою. Школьников, монахов, монахинь
наказывали таким же способом*.
Жирар знал, что Кадьер очень стыдлива (она терпела
его ласки против воли, только во сне) и будет страшно
страдать от подобного наказания; оно должно было совершенно
разбить ее, лишить последних сил.
Возможно, что при этом страдало и женское самолюбие
Кадьер, так как тело ее, доведенное до полного
измождения, было страшно худо и жалко. Ведь она
столько перенесла, столько постилась, и потом еще этот
выкидыш... От ее тела, и раньше очень слабого, осталась
одна тень; тем неприятнее, конечно, ей было, что все
увидят его - такое истощенное, худое, больное.
Кроме того, у нее опухали ноги, и было страшно
неприятно, чтобы все видели это. Рассказать, что
последовало за этим, у меня не хватает мужества.
*Сам дофин (наследник престола) бывал жестоко наказываем
таким образом. Молодой Буффлер (пятнадцати лет) умер от огорчения
после такого наказания (Сен-Симон). Настоятельница монастыря
в Буа, которой руководитель монастыря грозил телесным наказанием,
обращалась за защитой к королю. Из уважения к монастырю ее избавили
от публичного наказания и предоставили проделать эту экзекуцию
руководителю наедине. Постепенно начинают все больше и больше
сознавать, насколько опасны и безнравственны такого рода наказания.
Ужас и стыд доводили несчастных до жалких упрашиваний, позорных
поступков. Это слишком ясно обнаружилось в царствование императора
Иосифа, в громком процессе, вскрывшем внутреннюю жизнь иезуитских
коллегий. Отчет о нем был напечатан позже, при Иосифе II,
печатался он и в наше время.
Это можно узнать из показаний Кадьер. Она до такой
степени наивна и искренна, что, не будучи принуждаема
к тому никакой клятвой, считает своим долгом рассказать
всю правду, все, что в ее же интересах было бы скрыть, так
как это может послужить только во вред ей.
Первый допрос Кадьер был сделан церковным судом,
когда ее внезапно арестовали. Показания ее (это ясно
чувствуется в каждом слове) идут от самого сердца; она
говорит все, как перед самим Богом.
Второй допрос был произведен королевским чиновником,
гражданским и уголовным судьей Тулона.
И, наконец, третий и последний - парламентом
города Э.
Все эти показания, во всех трех случаях вполне согласные
между собою, были, конечно, тщательно просмотрены
врагами Кадьер и потом изданы в одном томе (я
пользовался им во время этой работы). При этом были
приложены все старания, чтобы уменьшить вину Жирара,
сосредоточить все внимание читателя на том, что могло
быть неблагоприятно для Кадьер. И все-таки редакторы
не могли не поместить вовсе показаний Кадьер, говорящих
против Жирара.
Непоследовательность Жирара чудовищна. Он запугивает
бедную девушку, потом внезапно набрасывается
на нее со своими ласками, пользуясь ее ужасом.
Любовь Жирара не может являться смягчающим вину
обстоятельством. Он слишком далек от этого, он никогда
не любил Кадьер. В этом и заключается особенный ужас.
Мы уже видели, как пичкал он ее опасными снадобьями,
как доводил до потери сознания. Ему она просто нравилась
больше, чем все другие женщины, бывшие в его распоряжении,
потому ему и хотелось соблазнить ее и погубить.
Но больше всего не мог он простить ей желания
сохранить свою душу, свою самостоятельность. Он хотел
только одного - подчинить ее себе. Часто повторяемые
Катериной слова "я чувствую, что не проживу долго",
только радовали его. Развратный негодяй! Он осыпал
поцелуями это немощное тело и в то же время желал ее
смерти...
Как сам Жирар объяснял такое противоречивое отношение
к Кадьер - нежность и одновременно жестокость
к ней? Называл ли он это испытанием ее терпения и покорности?
Или, вернее, это являлось доказательством
того, что он постиг всю глубину учения Молино: "Чем
больше грешишь, тем больше умерщвляешь грех"?
Могла ли Кадьер верить этому серьезно? Неужели ей
не приходило в голову, что все эти так называемые
искупления, покаяние, не что иное, как разврат?
Она ничего не знала и не хотела знать в том состоянии
нравственного расстройства, в каком находилась с двадцать
третьего мая и в течение всего июня. Она терпела
своего господина, отчасти боясь его, отчасти испытывая
странную, рабскую любовь к нему, и комедия покаяний
все продолжалась. Жирар так мало щадил Кадьер, что
даже не скрывал от нее сношений с другими женщинами.
Он хотел поместить ее в монастырь, а пока что она
была игрушкой для него. Кадьер видела это и терпела.
Слабая, все более и более теряющая силы, среди этих
нервировавших ее испытаний, она становилась все грустнее
и, не дорожа жизнью, повторяла: "Я чувствую,
что скоро умру".
XI. КАДЬЕР В МОНАСТЫРЕ. 1730 г.
Настоятельница монастыря Оллиуль была сравнительно
молода; ей было не больше тридцати восьми лет.
Далеко не глупая, живого характера, способная быстро
полюбить или возненавидеть, постоянно увлекаемая капризами
чувства или мысли, она не имела такта и чувства
меры, необходимых для управления подобным учреждением.
Этот монастырь черпал свои доходы из двух источников.
В нем было две-три монахини из Тулона; они
принадлежали к консульским фамилиям, сделали при
вступлении очень значительный вклад и поэтому могли
делать, что хотели. Они жили с монахами-обсервантами,
от которых зависел монастырь. С другой стороны, эти
самые монахи, орден которых получил большое распространение
в Марселе и повсюду, вербовали этому женскому
монастырю маленьких пансионерок и послушниц,
вносивших плату и вклады. Такая связь порождает скандалы
и бывает опасна для воспитываемых монахинями
детей; это обнаружилось уже в деле Обани.
В монастыре не было строгого затворничества. Внутреннего
порядка очень мало. В летние ночи, такие знойные
в этом африканском климате, такие манящие и томительные
для обитательниц Оллиуля, монахини и послушницы
выходили и возвращались совершенно свободно.
То, что было в Лудене в 1630 году, повторялось здесь
в 1730 году. Большинство монахинь (по крайней мере,
двенадцать из пятнадцати, насчитывавшихся в монастыре),
к которым относились довольно пренебрежительно
монахи, предпочитавшие им знатных дам, скучали и чувствовали
себя обездоленными; единственными их развлечениями
были болтовня, детские шалости, интимная
дружба не совсем невинного свойства между собой и с послушницами.
Настоятельница боялась, что Кадьер заметит, какую
жизнь ведут в мо
...Закладка в соц.сетях
