Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...нно подавляется
в глубине его души. Иногда среди монотонности обыденной
жизни смутная грусть дает чувствовать присутствие
этого другого, лучшего я. Как отрадно в таком случае
встретить молодую душу, которой еще неизвестна мирская
суета и которая взывает к этим сдержанным в нас
силам, к этой скрытой поэзии, зовет нас к себе на помощь
и, прячась от света в своей семье, с доверием обращается
к отцу: "Говори... Я поверю одному тебе..."
Это самая лучшая, самая отрадная минута в жизни
отца. Дочь его послушна, как дитя, но она уже женщина;
она горячо, жадно воспринимает новые впечатления. Как
живо понимает она все прекрасное и высокое! Он сам
едва узнает ее. "Неужели это та самая девочка, - говорит
он, - что была мне по колено и просилась на руки?"
Он тронут... Заговори он в эту минуту, - я убежден,
что он будет красноречив.
Будем наслаждаться этими счастливыми часами, задушевными
беседами. Вот отец с дочерью прогуливаются
по тенистой аллее, окружающей маленький сад. Они идут
твердым, скорым шагом, слишком скорым для июльской
жары; но их увлекает живое биение сердца, быстрый
полет мысли. Дочь, зная вкус своего отца, воткнула
в свои черные волосы несколько колосьев, васильков.
Послушаем. Предмет разговора серьезный: о справедливости,
о праве.
Молодая девушка давно уже имеет о них представление;
она рано выучилась понимать в истории единодушие
народов в понятии о справедливости. Отец объяснил ей
римское право. Но тут дело не в истории, не в науке,
а в самой жизни. Он желает, чтобы в неизбежном кризисе,
в наступающей любви (может быть, страстной, слепой)
она могла руководствоваться справедливостью
и рассудком. В сущности, женщина - наш судья; если
она несправедлива и прихотлива, ее прелести и обаяние
становятся нашим несчастьем. Завтра этой прелестной
девушке, может быть, предстоит стать судьей. Одним
простым, скромным замечанием, сказанным вполголоса
своей матери, она заставит плакать того, кто отроду не
плакал, а иного, может быть, и убьет.
Но девушка так хорошо подготовлена примером своей
матери, наставлениями отца и той разумной атмосферой,
в которой она жила, что менее всего склонна к капризам
своего пола. Впрочем, о женщине вообще можно сказать
то, что сказал Прудон: "Она - наказание праведника".
Скажите ей, в самом деле, когда она полюбит: "Вы,
конечно, избрали его, найдя, что он достойнее других. Вы
открыли в нем что-нибудь хорошее, возвышенное".
Она наивно ответит вам: "Я избрала его, потому что
он мне понравился".
То же самое у нее и в религии. Она представляет себе
Бога по собственной мерке, Бога причудливого, пристрастного,
который хранит того, кто ему нравится. Любовь
кажется ей более свободным чувством, когда предмет
недостоин ее, когда он не имеет, чем заставить
любить себя. По женскому учению, Бог сказал бы: "Я
люблю тебя, потому что ты не стоишь этого, потому что
ты грешник; тебя не за что любить, но мне приятно
прощать".
Как я благодарен отцу за то, что он учит ее праву! Тем
самым он учит ее истинной любви. Благодарю его от
имени всех влюбленных сердец, которые вскоре будут
поражены ею, будут ожидать приговора из ее уст. Да
будет им известно, что при таком воспитании она достанется
только самому достойному из них - тому, кто
предъявит полезные, сильные дела, в которых отец научил
ее видеть высшую красоту, то есть героическую справедливость.
Что же такое эта справедливость? Это право свыше
всякого права, которое кажется даже неправым; это несправедливость
Деция, решившего, что справедливо, чтобы
достойнейший умер за всех; это высшая тайна самопожертвования.
Отец никогда еще не говорил ей о своем времени,
о великом девятнадцатом веке, величайшем по открытиям
и в то же время самом богатом случаями героического
самоотвержения. Теперь он открывает ей высокую, кровавую
сторону мира, в котором она жила, не зная о ней.
Он рассказал ей золотую легенду, рассказал о мучениках,
о мертвых, о живых. Какой великий день для молодого
сердца! Какое превращение в нем! Как сияет эта юная
дева! Кто не примет ее за образ будущего?
Нет! Она женщина. Она бледнеет и не может удержать
слезы... Из глаз ее катится восточная жемчужина.
Вот вам награда, герои. Вы сами сказали, умирая за
родину: "Нас оплачут девы".
Но довольно, довольно на сегодня. К ним кто-то тихо
подходит и, кротко улыбаясь, прерывает их. Как отрадно
матери видеть этот тесный союз между отцом и дочерью!
Она глядит на них, благословляет их и думает: "Бедная
малютка! Вот ее первая любовь!"
Но захочет ли она любить еще кого-нибудь? Отец
получил над ней огромную власть: это учитель, пророк,
открывший героизм ее молодому, героическому сердцу,
проникший в самые тайники его. Тот, кто так говорит
о героях, должен и сам быть им. Таким он и кажется
прильнувшему к нему ребенку. Отец хочет создать для
своей дочери идеал, а она видит этот идеал в нем.
Известна восторженная любовь г-жи де Сталь к отцу;
страстная, увлекающаяся, красноречивая, восхитительная
девушка ставила его выше, чем он был. Он показался ей
великим, и она сделала его таким, или по крайней мере
способствовала этому. Неккер^, вообще человек обыкновенный,
но смелый, молодой, в торжественный час как
будто преобразился и возвысился до высокой идеи 1789
года, до стремления к равенству. Он мог потом измениться,
мог понизиться; и она тоже, под его влиянием; все равно, на
минуту сбывшаяся мечта дочери отозвалась во всем мире.
В эту пору связь между отцом и дочерью так сильна,
что всякая другая кажется слабой, неудовлетворяющей.
Я встречал и других девушек, менее известных, чем г-жа
де Сталь, но не менее талантливых, у которых эта привязанность
к отцу закрыла сердце для всякой другой привязанности.
Чистота, тонкость чувства, сладость сближения
никогда ни в чем не нашли себе подобия. У одной отец
был слеп, и она была его светом; он видел ее глазами; она
любила его сердцем. Для нее не существовало иного
мира, кроме ее отца. Она уверяла его, что согласилась бы
жить с ним где-нибудь у полюса, в самой необитаемой
пустыне. "Не говори мне о разводе, - повторяла она,
- который называют супружеством".
Однако на нас лежит обязанность предупредить девушку
о ее неизбежном предназначении. Увы! Этот чистый,
нежный союз с отцом может быть только временным;
природа возьмет свое.
Трудная операция - разделить эти два сердца, умерить
порыв детской природы, убедить ум девушки.
"Дитя мое, в твоем прекрасном возрасте полнота
твоих жизненных сил живит все окружающее; но не надо
забывать и о смерти.
Как ни бессмертна наша любовь к тебе, моя и твоей
матери, но мы скоро покинем тебя... Что же было бы,
если бы, любя меня слишком горячо, ты в этом браке со
мной нашла бы только ранний траур?..
Наше нравственное сближение, глубокое счастье, которое
я испытывал, передавая тебе все, что делает великим
человека, слишком увлекли мое сердце, а в то же
время и твое, дитя мое. В твоей детской иллюзии, свежей,
молодой, как вечная молодость описанных мною героев,
я явился перед тобой твердым, сильным, мудрым, одаренным,
как ты говоришь, прелестью осени. Но все это
не то, что предназначено тебе Богом. Тебе нужно начало,
а не конец. Тебе нужны едкие, сильные соки тех, кому еще
многое предстоит сделать, в ком еще года будут многое
перерабатывать, улучшать. Их настоящие недостатки,
может быть, задатки будущих достоинств. Твоя собственная
кротость, разумеется, привязывает тебя к кроткому
отцу... Но я молю, прошу для тебя у Бога энергичного
мужа.
Теперь ты еще только начало женщины; тебя ждет
иное предназначение, иные обязанности. Жена, мать, умная
подруга, всеобщая утешительница создана на радость
и на спасение многих.
Мужайся же, дочь моя, и будь весела, как твердые
люди, идущие на исполнение своего долга. Как мне ни
больно, но я горжусь, открывая тебе эти законы жизни...
Найдем ли мы тебе такого мужа, какого желаем?
Этого я не знаю. Но как бы то ни было, ты будешь
любима (и это - лучшая любовь), ты будешь матерью
для всех. Все признают в тебе посланницу Провидения".
Часть вторая
ЗАМУЖНЯЯ ЖЕНЩИНА
1. КАКАЯ ЖЕНЩИНА СИЛЬНЕЕ ЛЮБИТ?
ЖЕНЩИНА ДРУГОЙ РАСЫ?
Прежде чем мы продолжим историю молодой девушки,
бросим общий взгляд на супружество, на физиологические
особенности рас и на смешение их.
Любовь есть всеобщий медиатор и обновитель человеческих
рас. Любовь - это мир, согласие, союз. Это
великий миротворец. Для нее не существует ни политических
распрей, ни противоположных интересов. Она
сглаживает, или преодолевает их, или же, смеясь, обходит.
Различие и есть главная причина любви; противоположность
привлекает; неизвестность составляет прелесть,
тайну, в которую стремятся проникнуть; несходство, которое,
кажется, должно отталкивать, усиливает желание.
Все, кто был в Берне, помнят портрет могучей Магдалены
Нагели, в грубых замшевых перчатках, этой сильной
женщины и плодовитой матери, которая была любима
за ее силу. Дочь бернского патриция, она стирала
у фонтана домашнее белье со своими служанками. В это
время проезжал мимо молодой человек из знатной семьи,
враждебной дому Магдалены той враждой, какую питали
друг к другу Монтекки и Капулетти. Увидев красивую
девушку, выжимавшую белье сильной рукой, молодой
человек остановился. Он понял, что дети этой женщины
будут сильны, как медведи, и тотчас пошел в дом своего
врага, с тем чтобы примириться с ним и просить у него
руки его дочери, не надеясь найти другой такой же.
Самые энергичные расы вышли от смешения противоположных
элементов (по-видимому, противоположных?):
так от смешения негритянки с белым рождается
мулат, отличающийся необыкновенной силой; или, напротив,
из одинаковых элементов: например, персы, греки
и др., женившиеся на ближайших родственницах. Так же
укрепляют беговых лошадей; сочетая их с сестрами, развивают
в них сильные соки.
В первом случае сила есть следствие сильного притяжения
между различными элементами. Негритянка обожает
белого.
Во втором сила проистекает из полной гармонии одинаковых
субъектов и с каждым поколением возрастает.
Породы, называемые низшими, кажутся такими только
потому, что им необходимы условия, противоположные
нашей. Первая их потребность - любовь. Как они
трогательны в этом отношении и как они достойны взаимности
со стороны более любимых рас, которые черпают
в них физическое возрождение и обновление!
Река жаждет облаков, степь - реки, черная женщина
- белого мужчины. Негритянка - самая страстная и самая
плодовитая из женщин, и причина этому не только
в свежести ее крови, но, надо сознаться, и в ее любящем
сердце. Она самая нежная, самая добрая (спросите у путешественников,
которым она часто спасает жизнь).
Я приписываю плодовитость этой женщины ее нежности,
ее бесконечной доброте.
Африка - женщина. Ее расы - женские, справедливо
замечает Густав Нахтигаль"'. Африка явилась нам в лице
красной, египетской расы: это царство Изиды" (Озирис
играет второстепенную роль). Многими племенами
Центральной Африки управляют женщины. Они умны,
добры и кротки. Мы видим это на Гаити, где они импровизируют
на празднествах прелестные песенки и делают
в уме, при коммерческих сделках, весьма сложные
вычисления.
Я был счастлив, узнав, что на Гаити, благодаря свободе,
благосостоянию, умственному развитию, негритянка
исчезает, даже без смешения, и является черная женщина
с тонким носом, тонкими губами; даже волосы изменяют
свое свойство.
Негр африканских берегов обязан (так же, как и гиппопотам)
своими грубыми, вспухшими чертами действию
знойного климата, где временами льются потоки теплых
дождей. Потопы засоряют долины разным хламом и обломками,
которые потом гниют. Все это набухает, приходит
в брожение, вздымается, как тесто в печи. Ничего
подобного нет в сухом климате Центральной Африки.
Анархия как следствие мелких войн и торговля неграми
опустошают африканские берега; немало способствуют
этому и беспорядки, которые сохраняются в американских
колониях.
Черная женщина, несмотря на грубые черты лица,
поражает красотой тела. Оно отличается особенной свежестью,
какой не имела греческая красота, выработанная
гимнастикой и всегда несколько мужественная. Негритянка
могла бы затмить не только отвратительного
Гермафродита", но даже мускулистую красоту нагнувшейся
Венеры (в Тюильрийском саду). Черная женщина
несравненно женственнее греческой; она свежа и кровью,
и сердцем, и телом; она по-детски кротка и покорна
и, не считая себя красивой, делает все, чтобы казаться
менее некрасивой. Послушанию ее нет границ. Она считает
себя дурной и не успокаивается сознанием совершенства
своих форм, восхищающих морбидеццей* и эластичной
свежестью. Она кладет к вашим ногам то,
чему вы стали бы поклоняться. Она трепещет, молит
о пощаде и бесконечно благодарна за наслаждение, которое
вы ей даете!.. Она любит, и эта любовь выражается
вся в ее страстном порыве.
Любите ее, и она все сделает, всему выучится. В этой
расе прежде всего следует воспитать женщину; потом она
воспитает силой любви мужчину и ребенка. Разумеется,
это воспитание должно быть совершенно противоположно
нашему. Развейте в ней прежде всего то, чем она так
богата: чувство ритма (танцы, музыка и пр.); затем,
посредством рисунка, приведите ее к искусствам. Она
будет обожать природу, когда вы расскажете о ней. Узнав,
что такое земля, негритянка (прекрасная, любящая
женщина) влюбится в нее и энергичнее, нежели можно бы
ожидать, будет стараться сочетать с нею человека. У Африки
была только красная Изида; у Америки будет Изида
черная, гений-женщина, оплодотворяющая природу
и возрождающая истощенные племена.
Свойство черной крови таково, что, куда бы она ни
попала, все расцветает. Старость исчезает; является свежая,
могучая энергия; это - источник молодости. В Южной
Америке и в других странах страдают благородные
расы, которые ослабели, истощились, погибают; отчего
же это, когда подле них такой источник жизни? Испанские
республиканцы, эта кровная знать, обращались с невольниками
лучше других плантаторов; одни из первых
*Морбидецца — итальянское слово, означающее телесную нежность,
особенно женщин и детей.
они уничтожили рабство. Взамен Африка может дать им
жизненные соки. Надо противопоставить сильное поколение
мулатов смешанному потоку наций, стремящемуся
под ложное знамя Соединенных Штатов. Этот отвергаемый
север, переселяющийся, кочевой, хищный, не принесет
ничего, кроме бесплодия и насилия.
Мы любим Соединенные Штаты; жаль, что они не
оправдывают наших надежд. Что пользы в их завоеваниях,
если смешение с иностранцами, рабство, алкоголь,
деньги уничтожают то, что составляло их жизнь, душу?
Не деньги, а любовь возрождает человека, вдохновляет
его, развивает способности.
Взгляните на африканскую расу; как много в ней
веселости, доброты, любви! Со дня своего возрождения, при
первом соприкосновении любви с белой расой, она развила
в последней силы; дала ей неистощимый источник жизни,
создала в ней не человека, а стихию, как неугасаемые вулканы
или как многоводные реки Америки. Она до сих пор остается
и самым могучим механиком, и самым живым драматургом,
какой только являлся нам со времен Шекспира.
Черная раса открывает нам неведомый источник красоты,
Надо признаться, что красная роза, которой прежде
только и любовались, весьма разнообразна. Посредством
смешения мы получили разные тона других сортов: чайные
розы, еще более нежные тона с примесью легкой синевы.
Художник Прюдон не написал ничего лучше цветной
женщины - картины, находящейся в Луврской галерее.
Она как тайна. Красота ее как будто подернута туманом.
Ее прекрасные глаза глубоки и полны обещаний. Зрителю
представляется, что эта ночь оттенена желаниями.
Страстная, с глубоким смыслом картина! Но я видел
лучше, тоном светлее. Прошлой зимой я посетил одного
гаитянина, человека известного в литературе и в делах; за
отсутствием хозяина меня приняла его дочь, скромная
молодая девушка поразительной красоты. Прелестный
лиловатый оттенок ее колорита придавал ему какую-то
таинственность. Девушка вспыхнула румянцем, и блеск ее
глаз ослепил.
Тысяча благословений на черную Францию! Я называю
так Гаити за то, что этот добрый народ любит тех,
от кого так пострадали его предки. Желаю всех благ
этому юному государству. Будем хранить его, во искупление
прошлого! Пусть на свободе развивается гений
великой расы, столь жестоко оклеветанной, от которой
Гаити остался единственным представителем. Он служит
в то же время представителем и гения женщины. Пусть
эти умные, добрые женщины образовывают молодую
страну, устраивают в ней школы. Они такие нежные
матери, что, без сомнения, сделаются превосходными
наставницами. Первым учреждением Гаити должна бы
быть школа для образования хороших наставниц (преимущественно,
по методу Фрёбеля).
Как была любима Франция! Как жаль мне того привета
дружбы и любви, который мы находили у племен
Северной Америки, у этой гордой, благородной расы.
Мы можем хвалиться тем, что эти люди, с дальновидностью
охотника, предпочли нас для своих дочерей, поняв,
что француз - превосходнейший самец. Как солдат, он
повсюду уживается; а как любовник, он повсюду создает.
Англичанин и немец хотя и кажутся крепкими, но
менее сильны и плодовиты, нежели француз. С иностранкой
они бессильны. Если их не сопровождает в путешествии
англичанка, немка, то их раса прекращается. В Индии
не останется вскоре и следа англичан, как не осталось
у нас следа франков времен Хлодвига^, ломбардов
- в Ломбардии.
Любовь к нам негритянки естественна; удивительнее
любовь краснокожей американской индианки. Последняя
серьезна, горда, мрачна. Легкомысленная веселость
француза должна отталкивать ее. Сивилловские свойства
такой женщины, по-видимому, не ладят с нашими удалыми
танцорами, которые плясали под парижские напевы
даже в степи, при восьмимесячной зиме. Но видя их
храбрость, воздержание, доброту, любезность и услужливость,
видя, как они дружат с мрачными туземными
воинами, краснокожие женщины примирились с ними.
Если они и отвечали иногда отказом дерзким ветреникам,
злоупотреблявшим уединением, то отказ этот делался
в мягких выражениях, не имевших ничего обидного.
Всем известен ответ молодой девушки, уже связанной
с другим: "Мой друг заслоняет тебя в моих глазах".
Они любили французов, как любят сестры, матери
слишком резвых детей, от которых они иногда страдают.
От этой любви остались метисы, франко-индейцы,
рассеянные, малочисленные; со временем они совсем исчезнут.
Эта прекрасная раса погибает. Что останется от
нее через сто лет? Может быть, бюст Прео".
Грустный образ (о, какой грустный!), инстинктивно,
бессознательно схваченный этим гениальным художником
могил и увековечивший бедную, благородную женщину
этих рас, так карикатурно изображенных Шатобрианом.
Лет десять тому назад какой-то американский спекулянт
вздумал выставить в Европе многочисленную семью
из племени иовай. Мужчины были великолепны
в своих ожерельях из медвежьих костей, свидетельствовавших
об их подвигах; они отличались гордой, царственной
красотой. Они были очень сильны, но не
с крепкими мускулами, как у боксеров или у кузнецов;
руки их, напротив, были красивы, как у женщин. Между
ними был десятилетний мальчик, напоминавший совершенством
форм египетскую статую, но страшно серьезный.
Глядя на него, невольно думалось: "Это сын
героя".
Эти люди, выставленные на эстраде, подобно обезьянам,
утешались, по-видимому, своим глубоким презрением
к блестящей толпе фрайтов, которая лорнировала их,
суетилась, болтала, жестикулировала, представляя из себя
толпу европейских обезьян.
Самым грустным существом в этой группе была женщина,
жена славного воина Волка и мать ребенка. Много
она настрадалась на родине, но еще более страдала теперь.
Она зачахла и умерла. Что дала Франция одной из
этих несчастных женщин, - увы! одной из последних,
- которые так любили Францию? Ничего, кроме гроба,
где сохранилось пламя этого потухшего гения.
Древность (даже еврейская) не имела, не знала и не
мыслила ничего столь мрачного. Вы сознаете, что это
высшее существо, которое не только перенесло все несчастья,
всевозможные страдания, но было лишено даже
законного продления своей расы. Страшное, подавленное
страдание американского мира! Находясь в постоянной
войне (охоте на медведя и на человека), он никогда не мог
заявить себя вполне. Потом его сдавила страшная сила
прозаической Европы с ружьями, алкоголем, всевозможными
орудиями уничтожения и войны.
И вот перед лицом всего этого стоит женщина, как
грустный, мрачный сфинкс... А между тем какое женственное,
материнское сердце бьется под этой мрачностью!
Она, не задумываясь, вырезала бы в долгие зимние голодные
дни кусок собственного мяса, чтобы накормить
своих детей. Чтобы спасти их, она охотно предала бы
себя на сожжение вражеским племенам. Какую неизмеримую
любовь нашел бы в ней герой, которого бы она
избрала!
Глядя на нее, угадываешь всю скрытую в ней тайну
гордости, молчания. Ее жизнь была нема, как и ее смерть.
Никакие пытки, ни Даже любовь не вырвали бы у нее ни
одного вздоха. Она не утратила дара слова. Она говорит,
как говорила, поразительным выражением того загадочного,
странного мира, который носит внутри себя.
Странного, но такого высокого в области духа.
II. КАКАЯ ЖЕНЩИНА СИЛЬНЕЕ ЛЮБИТ?
ЖЕНЩИНА ОДНОЙ РАСЫ?
У любви есть свои планы. Цель любви - слить
воедино все расы. Таким образом все люди, от Китая до
Ирландии, от Северного до Южного полюса, были бы
между собой братьями, зятьями, племянниками. Известно
шотландское родство: например, шесть тысяч Кэмпбеллов"'
- все двоюродные братья. То же было бы и для
всего человечества. Мы все составили бы один клан.
Прекрасная мечта! Но не следует увлекаться ею. Мне
кажется, если бы из такого единства, где смешалась бы
кровь всех рас, получилась гармония, то она дала бы
в результате неопределенный, бесцветный элемент, который
утратил бы множество ярких свойств. Такая победа
была бы пагубна для самой любви.
Нам необходимо серьезное сочинение о смешении человеческих
рас. Это смешение может иметь и вредные
стороны. Совершаясь стихийно, оно портит расы. Удача
возможна между расами, которые кажутся противоположными
только при поверхностном взгляде. Между негром
и белым не существует важных анатомических различий.
Метисы сильны и долговечны. Напротив, между
французом и англичанином, по-видимому родственными
народами, существует в самом скелете огромная разница.
Поэтому плоды их смешения недолговечны, - они или
карлики, или представляют в общем явное уродство.
От смешения француза с немкой результаты разнообразны.
Он находит большую прелесть в этом браке.
Сухощавый, пылкий, страстный, француз наслаждается
контрастом этой нравственной прелести. Музыка, любовь
к природе, наивность делают его жизнь очень приятной,
хотя несколько монотонной. Ребенок (если он бывает)
не всегда живет. Обыкновенно он очень мил, но слаб
и редко наследует отцовскую пылкость. Это ни француз,
ни немец, а европеец.
Я спросил однажды человека, искусного в дрессировке
птиц, которые у него читали и считали, не посредством
ли смешения пород он выводит таких искусников, не
метисы ли они? "Напротив, - ответил он, - они самые
чистокровные, без малейшей примеси".
Это навело меня на размышления о нынешней склонности
к смешению и о не совсем верном понятии, будто
метисы, соединяя в себе свойства двух простых элементов,
бывают совершеннее.
Из числа известных мне великих французских писателей
лишь трое метисы. Шестеро - чистые французы.
И даже эти трое метисов иностранцы не по отцам, а по
дедам и имеют три четверти французской крови.
Замечательно, - хотя с первого взгляда это покажется
парадоксом, - что нам легче узнать женщину самой
отдаленной от нас расы, чем европеянку, в особенности
француженку.
Если я женюсь на восточной женщине, то знаю заранее,
что выйдет из моего брака. Об азиатской женщине
можно сделать приблизительное заключение по другим
народам (расам, племенам). Даже в Европе, если жениться
на немке, взять ее к себе, пересадить, так сказать, ее на
свою почву, то можно поручиться за счастливую жизнь.
Французский ум сумеет расположить все шансы в свою
пользу.
Но в тех расах, где сильно развита личность, женщину
не так легко узнать. Говорят, что черкешенка сама желает
быть проданной, уверенная, что, куда бы ни забросила ее
судьба, она везде будет царицей, а господин - ее рабом.
Почти то же самое можно сказать о польке, венгерке,
француженке - этих европейских женщинах, передовых
по силе и энергии. Они обладают мужским умом и чаще
женятся на своих мужьях, чем выходят за них замуж.
Итак, нужно прежде узнать их, изучить характер, убедиться,
что они вполне женщины.
Из всех европейских народов нигде личность не выделяется
так рельефно, как у французов. Следовательно,
тем труднее изучить ее - так она разнообразна. В особенности
это касается девушек. Мужчины более консервативны:
на них накладывают отпечаток служба, централизация
и почти одинаковое воспитание.
Между двумя француженками уже есть громадная
разница; есть она и между француженкой-девушкой и замужней
женщиной. И так выбор между ними нелегок,
а предвидеть будущее еще труднее. Но зато если они
отдаются и любят постоянно, то влияние мужчины над
ними сильнее, чем над всякой другой европейской женщиной.
Англичанка, например, превосходная жена; она повинуется
материально, но никогда не переменится и всегда
немного упряма. Добрая и кроткая немка рада принадлежать
вам, рада принять ваши убеждения; но она
нежна, мечтательна, и вы теряете ее против ее собственной
воли. Француженка действует иначе, и когда она
сильно проникнется вашими убеждениями и мыслями, то
взамен этого отдает вам всю прелесть, все обаяние своего
женского сердца.
Однажды, после двадцатилетней разлуки, я встретился
с французом, поселившимся за границей. Узнав, что он
женат, я шутя спросил у него, кого он выбрал? Роскошную
английскую розу или бледнолицую немецкую красавицу?
Он отвечал мне серьезно и с некоторой живостью:
"Да, они прекрасны, гораздо красивее
...Поділитися у соцмережах
