Жанр: История
Ведьма. Женщина.
...ы она печет для всей семьи праздничный
пирог. Молоко используется у нее в тысяче видов; она
подает его в роскошном креме, легком и воздушном, как
сама. Она умеет сохранять фрукты, обильно расточаемые
осенью. Дети ее, распростившиеся с этими лакомствами
при первом зимнем снеге, будут пользоваться ими, благодаря
ее предусмотрительности, целый год. Дети похожи
на мать: они невинны, ровны, ясны, как ее сердце,
прозрачны, как ее жизнь.
О, чудное, сладостное влияние! Это второе рождение,
ежедневное, непрерывное. Мать создает и тело, и душу
детей, вырабатывает их характер, энергию. Она то усиливает,
то умеряет их деятельность, то натягивает, то ослабляет
нерв. Изменение неощутимо, но результат глубок.
Чего только она не может? Ветреный ребенок прихотлив,
упрям, изменчив, непокорен, но бодр. Мужчина,
подточенный трудом и напряжением воли, мало-помалу
обновляется под ее влиянием. Однажды утром он с любовью
скажет ей: "Ты возродила меня".
Впрочем, когда женщина разумно пользуется своим
преимуществом, ей не приходится переделывать, исцелять.
Она сама есть лекарство, гармоническое равновесие,
создающее здоровье день за днем и отгоняющее от
порога болезнь. Какое сердце жены, матери могло бы
при этом спорить с природой, предъявлять претензии?
Любовь - спиритуалист; любящая душа видит одну
духовную сторону там, где разговор идет о здоровье
любимого существа. Высокие результаты, даваемые
скромными заботами, облагораживают их, делают приятными
и дорогими. Одна молодая, изящная дама, весьма
слабого здоровья, всегда сама кормила своего соловья.
Крылатый певец похож, в некотором роде, на человека;
для обновления его крови нужен был львиный мозг.
Соловей требует мяса и крови. Служанка дамы почувствовала
бы отвращение; сама же она - ни малейшего.
Дама слышала только пение, одну страстную душу, которой
необходимо было придать силы. Соловей получал из
ее рук пищу вдохновения (кровь, коноплю и мак), жизнь
и восторженность.
Фулье" верно заметил, что дети любят стряпать
и охотно помогают матерям. Что это: подражательность,
жадность? Но я не согласен с ним, что подражательность
следует поощрять. Не нравится мне также, когда ребенка
приучают играть в таком важном деле, как стряпня,
и терять время в какой-нибудь пачкотне для своей куклы.
По-моему, лучше подождать, пока девочка не станет
серьезнее и ловчее для этого занятия; тогда мать может
приобщить ее к делу, столь важному для жизни ее отца.
Вместе они станут кормить того, кто кормит их, и девочка,
служа и угождая отцу, будет счастлива, когда он
скажет ей за обедом: "Благодарю, милая дочка".
Всякое занятие развивает в нас новые качества. Хозяйство
и кухня требуют чистоты и проворства. Ровность
характера также имеет большее значение, нежели предполагают.
Женщина вспыльчивого, неровного характера
не может хорошо вести хозяйство. Тут необходимы чувство
меры, решительность, умение делать все вовремя.
Прибавьте к этому качества, требуемые для ведения
садоводства. До определенного времени сад был лишь
забавой; но теперь стал предметом забот, потому что
осознали его значение для жизни и здоровья любимых.
Как помощник в хозяйстве, сад имеет большое значение,
но его необходимо содержать, замечать множество природных
явлений и приноравливаться к ним, уметь терпеливо
выжидать, подчиняя свою нетерпеливую волю
общему закону; прилагать свою деятельность, понимая,
что ей необходимо содействие природы; наконец, не обескураживаться
неудачами - вот из чего состоит садоводство,
включающее в себя все виды труда. Не полный ли
это образец человеческой жизни?
Кухня и сад, два отдела лаборатории, действующей
для одной цели. Кухня довершает созревание плода, начатое
в саду солнцем. Они делятся своими силами. Сад
питает кухню; кухня питает сад. С отвращением выливаемые
помои служат (если верить одному опытному садоводу)
отличной пищей превосходнейшим цветам. Не пренебрегайте
ничем. Любые отходы принимаются растениями
и служат для них источником жизни; они еще долго
ощущают тепло этих веществ.
Вы должны объяснить вашему ребенку непреложные
законы жизни. Нелепо оставлять его в неведении относительно
разложения вещества и его естественного круговращения.
Это роковое круговращение имеет свое величие,
свою серьезную сторону, которая тронет ребенка
благотворным удивлением: ежедневная трата частицы
наших сил заставляет нас почерпать их там, где их
скоплено много, у наших братьев, животных, и жить их
жизнью.
Двойной урок, весьма полезный для девочки при первых
порывах гордости, которые проснутся в ней, с годами,
от сознания своей красоты и избытка жизненных сил.
Она думает иногда: "Я живу; остальное ничтожно. Я цвет
и краса мира; все остальное - дрянь".
Цвет? Краса? Молодость? Согласен. Но не забудь, на
каких условиях. Будь скромна. Помни строгие условия,
на которых природа дает жизнь: умирать понемногу,
ежедневно, прежде нежели совершенно умереть, и ежедневно
возрождаться за веселым обеденным столом, но
- увы! - возрождаться смертью невинных созданий.
Пусть, по крайней мере, животные будут счастливы,
пока живы. Научим ребенка кротко обращаться с ними,
жалеть их, хотя наша организация и требует их смерти.
Объясним ему пользу, приносимую даже теми из животных,
которые могли бы навредить нам. Дети очень поэтичны,
но не поэты. Впрочем, девочка поймет инстинктом
своего доброго сердца то, что не ясно для ее ума. Ее
непременно тронет материнский героизм птицы, свивающей
с таким трудом свое гнездо, претерпевающей ради
своих птенцов столько тяжелых испытаний. А какое уважение,
благоговение почувствует она к муравью, к пчеле,
к этим изумительным искусникам, вдохновляемым материнской
любовью! Какое удивление внушит ей невероятный
труд муравья, который переносит яйца по искусно
построенной лестнице своего многоэтажного дома, сообразуясь
с изменениями температуры воздуха и солнца!
Знакомство с ними подарит девочке первый луч чудной
тайны, пока еще сокрытой для нее, - великой всемирной
тайны любви.
Так как единственное счастье на земле есть способность
творить, вечно творить, то я старался, чтобы моя
девочка пользовалась этим счастьем в каждом возрасте,
то есть чтобы она творила.
Когда девочке исполнилось четыре года, я дал ей
материал, неправильной формы, деревянные фигуры
(вроде кристаллов); она складывала их по-своему, составляя
из фигур домики и другие предметы своей детской
фантазии.
Впоследствии ей показали, как природа составляет из
противоположностей настоящие кристаллы, цветные,
блестящие, красивые. Она выучилась составлять их сама.
С той поры девочка сеяла, сажала растения и, поливая,
ухаживая за ними, выращивала их до поры любви,
до цветения.
Она выводила шелковых червей, брала маленькое зернышко
(семя бабочки), носила его, грела своим теплом,
держала день и ночь на своей детской, не развившейся
груди; и вот однажды утром она увидела живое существо,
свое дитя, плод своей любви.
Таким образом, она растет, творит и счастлива. Продолжай,
дитя мое, люби, производи. Помогай великой
матери-природе. Это пока еще легко для твоего любящего
сердца. Ты еще совершенно покойна. Потом будет труднее,
твое сердце будет надрываться... Поверь, и мое также.
Но пока будем наслаждаться. Для меня нет большей
отрады, как видеть тебя производящей в таком невинном
спокойствии. Это меня успокаивает за тебя. Что бы ни
случилось, ты принесешь свою долю пользы, ты будешь
участницей в великом труде природы, в творчестве.
IX. МАТЕРИНСКОЕ ЧУВСТВО
В ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ. ПРЕВРАЩЕНИЕ
Одного я боялся для этой девочки: мечтательности.
Я видел таких, которые мечтали с четырех лет. Но,
к счастью, моя была предохранена от этого, во-первых,
деятельной жизнью; во-вторых, тем, что она от самой
колыбели имела кому поверять свои мысли; у нее была
мать. Женщина во всех возрастах чувствует потребность
изливать свою душу. Поэтому, когда моя девочка была
еще совсем маленькой, мать сажала ее, по вечерам, к себе
на колени и, прижав к сердцу, заставляла высказываться.
О! Как отрадно изливать свои мысли, облегчать душу,
даже каяться!.. "Говори, дитя мое, говори! За хорошее
я поцелую тебя, а если найдется что-нибудь нехорошее,
то завтра мы вместе постараемся исправить это".
И она говорит все. Чего же ей бояться? "Но мама
огорчится, если я сделала что-нибудь дурно..." - "Ничего,
дитя мое, говори все; если бы даже я огорчилась до
слез, то и тогда продолжай изливать свое сердце".
Эта исповедь перед матерью составляет всю тайну
детства. Ребенок сам указывает ей, как следует воспитывать
его.
Девочка сладко спит на этом мягком изголовье. Но
что это? Она проснулась. Ей минуло тринадцать с половиной
лет. Отчего она такая томная? Что с тобой, малютка?
До сих пор у тебя не было недостатка в занятиях,
в забавах. Когда кукла не удовлетворяла тебя более,
я дал тебе другие, живые. Ты играла в куклы со всей
природой. Ты любила цветы и была любима ими. Птицы
летают за тобой, забывая свое гнездо, и однажды снегирь
покинул для тебя свою самку (это факт).
Понимаю, ей нужно бы друга, но не птицу, не цветок,
не бабочку, не собаку, а друга одной с ней породы. Когда
девочке было четыре, пять лет, мать водила ее играть
в детские сады. Но теперь, на даче, около нее пять
маленьких девочек. Правда, у нее был еще младший брат.
Она его очень любила, и он не расставался с ней. Но она
сделала бы из него девочку, или он сделал бы из нее
мальчика. Чтобы уберечь брата от чрезмерного баловства
со стороны матери и сестер, его отдали в другой дом,
к другу, где он будет готовиться к поступлению в училище.
Впрочем, мальчик приводил в дом толпу товарищей,
от которых не было покоя. Сестра его получила отвращение
к этому шумному народу; она бегала от их криков,
драк, выстрелов. Во всем схожая со своей кроткой матерью,
она любит порядок, тишину, спокойные игры.
Но вот она одиноко прогуливается по аллее. Я зову
ее. Всегда послушная, она подходит, но несколько медленно;
у нее бьется сердце, на глазах слезы. О чем это?
Напрасно целует, ласкает ее мать; девочка нема. Она не
может ответить, не зная сама, что с ней! Но мы знаем это
лучше ее и должны помочь ей, дать девочке то же, что
приносило ей пользу в любом возрасте: новую любовь.
Матери жалко девочку; она хочет вырвать ее из этого
состояния и дать ей не что-нибудь, а кого-нибудь.
Она ведет девочку в сельскую школу, показывает маленьких
детей. Но девочка уже большая, немного мечтательная;
эти малютки кажутся ей вначале глупенькими.
Ей дают заметить, что им недостает чего-то; одна плохо
одета, ей нужно бы платье; другая не принесла в школу
завтрак, потому что у ее матери не было хлеба. У третьей
нет ни отца, ни матери. Ей четыре года, и она круглая
сирота. Ее кормят из жалости... Сердце девочки пробуждается,
не говоря ни слова, она берет сиротку и приводит на
ней все в порядок. Девочка ловка, как будто всю жизнь
нянчилась с детьми. Она умывает малютку, целует, приносит
ей хлеб, масло, фрукты, - все, что у нее есть... Вертер
полюбил Шарлотту, увидя, как она делила тартинки между
маленькими детьми^. То же самое было и со мной.
Сиротка возбуждает в нашей девочке участие и к другим
детям. Одна из них хорошенькая, другая - такая
умненькая! Вот одна больная; а эту обидели - надо ее
утешить. Все ей нравятся, все занимают ее. Как весело
играть в такие прелестные куколки, которые говорят,
смеются, едят; у этих уже есть своя собственная воля; они
уже почти личности! Как приятно заставить их разыграться.
Под предлогом развеселить их наша девица и сама
принимается играть. Дома она продолжает думать
о детях; мечтательность прошла; девочка оживилась; она
и весела, и серьезна в одно и то же время, как человек,
получивший живой интерес в жизни. Она не сидит более
одна, а ищет мать, говорит с ней, советуется, выпрашивает
что-то; каждый день проводит с детьми свободные
минуты и совершенно приобщилась к столь разнообразному
маленькому миру. У нашей девочки там есть друзья,
приемыши; иным она отдает предпочтение; у нее
бывают порывы нежности, возбуждаемые жалостью,
иногда легкие заботы; порывы веселья, грусти, даже слезы.
Но она знает, о чем плачет. Хуже, когда молоденькие
девушки сами этого не знают.
В мае ей минуло четырнадцать лет. Это было время
первых роз. После дождей установилась прекрасная погода;
природа явилась во всей своей пышной красе. В девушке
также произошло изменение, легкое нездоровье,
лихорадка. Она вышла в первый раз, немного бледная.
Глаза ее были окаймлены синеватым кружком (может
быть, даже с лиловым оттенком?). Она не высока, но
фигура ее изменилась, стала тоньше, воздушнее. Она
слегла девочкой, а поднялась девицей. В ней нет прежней
живости, хотя она стала гибче и легче; но это уже не та
"птичка, бабочка", как называла ее прежде мать.
Первой заботой ее, по приходе в свой сад (который
изменился и стал красивее, как и она сама), было нарвать
цветов для отца и матери, которые берегли, баловали ее
больше обыкновенного. Она, улыбаясь, поднесла им
цветы. Они были тронуты и молчали, понимая друг
друга.
После долгого времени она снова стояла между ними.
Когда она была малюткой и начинала ходить, ей нужно
было иметь их подле себя, с обеих сторон. Но теперь она
большая, почти такая же, как и мать; она внутренне
сознает, что теперь им нужно, чтобы она была между
ними. Они глядят на нее с глубокой нежностью. Мать так
тронута, что едва удерживает слезы.
"Маменька, милая, что с тобой?" Дочь обнимает ее.
Мать отвечает на ее ласки, но молчит, боясь потерять
силу владеть собой. Наконец, успокоившись, она говорит
ей, улыбаясь, но со слезами в глазах: "Я рассказывала
твоему отцу мой сон нынешней ночью. Мне грезилось,
что ты одна в саду и укололась о шиповник. Я хотела
залечить твою рану, но не могла; ты так и осталась
раненой на всю жизнь... Я умерла, но все видела"... - "О
маменька! не умирай никогда!" Она, краснея, бросилась
в объятья матери.
Как тесно связаны в эту минуту три существа! Но что
я говорю? Это одно существо. Они живут в своей дочери;
она - в них. Слова были бы лишние; они так хорошо
понимали друг друга! Они и не видели один другого,
было уже темно. Вот они идут в комнаты; отец дает руку
дочке; мать обнимает ее, опирается на нее. Птицы умолкли
и только потихоньку чирикали: это были их вечерние
разговоры в гнезде. Сколько в них прелести, разнообразия.
Одни шумливы и торопливы, будто на радостях
свидания. Другие грустные, встревоженные мраком ночи,
будто говорящие: "Проснемся ли мы завтра?" Соловей,
доверчивый к судьбе, отправился в свое гнездо и перелетел
аллею почти под ногами у них. Мать напутствовала
его словами: "Храни тебя Бог, бедный малютка!"
Ничего нет проще, как это заявление пола для девочки,
подготовленной к этому. Но для той, которая была
оставлена в невежестве относительно общих законов природы
и вдруг узнает все разом, такой переворот может
быть опасен. Как неосторожны родители, полагающиеся
на случай! Иногда это - подруга далеко не невинная,
нечистая воображением. Иногда (чаще, нежели полагают)
легкомысленное слово молодого родственника. Матери
возразят на это, придут в негодование; все их дети
- совершенство. Они слишком слепо любят сыновей,
чтобы поверить очевидности.
Как бы то ни было, а это открытие, если мать не
предупредит его, поражает и потрясает девочку; оно убивает
волю. В минуты, пока бедная малютка не придет
в себя, она зависит от любого.
Но с детства ознакомившись с размножением цветов,
насекомых; узнав, что жизнь, в любой породе, воспроизводится
яйцеклеткой и вся природа подчинена общему
закону, девушка нимало не удивится, что и она ему
подчинена. Обновление, сопровождающее каждый месяц
это явление, покажется естественным тому, кто видел его
у низших пород.
В общем законе все это является благородным, чистым,
великим; тем более когда видишь постоянное восстановление
того, что истребляется смертью. "Смерть
догоняет, торопит нас, дитя мое, - говорит мать.
Единственное средство от нее - брак. И я, и отец твой
умрем. Это необходимо восполнить, и вероятно, что еще
до нашей смерти ты покинешь нас, выйдя замуж. Как и я,
ты будешь в страданиях рожать детей; они, может быть,
не будут жить, а если и будут, то со временем покинут
тебя... Вот что я предвижу, вот почему я плачу... Но
плакать не следует: все это наш общий удел. Так угодно
Богу".
X. ИСТОРИЯ КАК ОСНОВА ВЕРЫ
Мне кажется, что Руссо, первый из новейших философов
предложивший методическое воспитание, не понимал,
что метод еще не все. Он старается только решить,
как следует руководить воспитанником или, вернее, как
воспитанник, руководимый в своей самостоятельности,
может развиться и приобрести познания. Я не намерен
разбирать его книги, хочу только заметить, что он не
упоминает о второй задаче воспитания: что следует избирать
специальным предметом изучения? Что должен
изучать воспитанник? Предположим, что Руссо удалось
образовать энергичный, деятельный ум, не подчиненный
никакой рутине; к чему же приложить теперь этот ум?
В какой науке он найдет свое развитие? Недостаточно
создать субъект; нужно еще найти объект, над которым
бы он мог упражняться с наибольшей пользой. По-моему,
этот объект есть сама сущность воспитания.
Я нахожу, что оно должно быть разумным для мальчиков
и девочек. Для того чтобы воспитание давало положительные
результаты, необходимо понять различие, которое
разделяет два пола и противопоставляет их один
другому; у них разные стремления и разное предназначение.
Различным должен быть и сам метод: в девочке надо
развивать гармонию, в мальчике - силы, это касается
и специальности, на которой сосредоточится ум.
Для мужчины, призванного к труду, к мировой борьбе,
первым предметом изучения должна быть история,
описание этой борьбы. Затем следует изучение языков,
знакомящих с духом каждой нации, права, так как история
пишется под его воздействием и служит уяснению
вечных законов справедливости.
Наукой женщины, кроткого посредника между человеком
и природой, между отцом и ребенком, должна быть природа.
Мужчина идет от драмы к драме, из которых ни одна
не схожа с другой, от опыта к опыту, от битвы к битве.
История длится бесконечно и повторяет ему: "Вперед!"
Женщина, напротив, вращается в возвышенной и чистой
эпопее, которую природа совершает в своих гармоничных
сферах. Это постоянное круговращение удерживает
женщину в спокойствии, в относительной неподвижности,
если можно так выразиться. Вот почему
изучение естественных наук никогда не утомляет, не изнуряет
человека. Женщина может смело ввериться природе,
потому что природа - женщина. Истории вовсе не идет
быть женского рода: это грубый, дикий самец, запыленный,
загорелый путник. Избави меня Бог дать ему в спутницы,
на весь путь, эту нежную девочку; она поблекла бы,
запыхалась и остановилась бы на полпути.
Но необходимо и тебе, дочь моя, узнать, что такое
история. Я покажу ее тебе, но покажу простой и сильной,
какова она есть; не бойся, что я, из любви к тебе, постараюсь
подсластить ее. Но я не обязан, дитя мое, заставить
тебя испить до дна этот кубок Митридата, это лекарство,
укрепляющее силы, но переполненное ядом.
Я должен начать с твоей собственной истории, объяснить
тебе твое происхождение и все то, на что опирается
твоя нравственная жизнь. Я расскажу тебе, как ты родилась,
расскажу о страданиях, о бесконечных заботах твоей
матери, о том, как она горевала, молилась, почти
умирала из-за тебя. Пусть эта история будет тебе дорогим
воспоминанием, легендой, милой твоему сердцу.
Потом я вкратце расскажу тебе, что такое была и есть
твоя вторая мать, родина. Бог послал тебе честь быть
дочерью Франции, страны, от которой весь мир сходит
с ума, дитя мое; никто не остается равнодушным к ней,
все или бранят, или хвалят ее. Справедливо или нет? Не
знаю. Мы говорим о ней одно: "Люди весело страдают
только во Франции. Французы умеют умирать".
Из истории твоих предков ты узнаешь, что в минуту
грозной опасности Париж объявил Франции общее желание
всех ее сынов: "уничтожиться в великом целом".
Вся Франция слилась воедино в этом общем порыве;
сердце ее заговорило о святом братстве людей, и она
решилась освободить мир.
Вот начатки, дочь моя! Помни о них и люби только
героев!
От Франции ты перейдешь к целому миру; мы вместе
подготовим, как в твоем саду, почву для остальных наций.
Что может быть занимательнее изучения почвы,
климата, поверхности земного шара, имевших такое огромное
влияние на человечество и так часто предопределявших
историю? Иногда главным двигателем была земля;
человек повиновался ей; известный род растительности,
пищи развил цивилизацию. Иногда, напротив того,
внутренняя сила человека боролась с природой и подчиняла
ее себе. Во всей этой борьбе твоя старая подруга
- природа и естественные науки постоянно сталкиваются,
сливаются с нравственными науками, которые откроет
тебе жизнь.
Следует ли преподавать одинаково историю мальчикам
и девочкам? Как основу, конечно. И те, и другие
извлекают из нее нравственный урок и духовную пищу,
а именно: уразумение поразительной тождественности
в понятии человеческой души об истине и справедливости;
о человеческом долге и о Боге.
Но необходимо помнить, что мальчика история должна
готовить к общественной деятельности, к борьбе. Она
служит ему источником опыта, арсеналом всякого рода
оружия, которым завтра он будет сражаться. Для девочки
история служит преимущественно основой религии
и морали.
Женщина, существо подвижное, возрождающееся
каждый месяц, обязана между тем гораздо более мужчины
исполнять два условия. Женщина есть чистый, священный
предмет, в котором мужчина, колеблемый жизненной
борьбой, может ежечасно черпать веру, чистоту
совести, которая в женщине не подвергается стольким
искушениям, как в нем. Женщина есть школа; поколения
черпают из нее свои верования. Прежде чем отец начинает
помышлять о воспитании ребенка, мать уже дала ему
свое, которое никогда не изгладится.
Вера необходима для женщины. Ей рано расставляются
сети. Самые опасные те, что подрывают в ней веру. Ей
нет еще двадцати лет; она года два как замужем; у нее
ребенок, - и вот к ней приходят салонные говоруны. Они
смеются над всем на свете; осмеивают все, чему учил ее
отец; осмеивают искреннюю веру ее матери, серьезный
характер ее мужа; уверяют ее, что все на свете - вздор,
что ничего нет истинного и над всем нужно смеяться.
Тут женщине необходима вера, чтобы эти легкомысленные
насмешки, подсказываемые коварным расчетом,
встретили с ее стороны лишь отвращение; чтобы она
могла противопоставить им кроткую, но незыблемую
твердость души, носящей в себе прочную веру, основанную
на разуме, на естественном чувстве, на единодушном
голосе сердца всех наций.
Необходимо, чтобы между отцом и матерью было
полное единодушие в деле воспитания и чтобы они, преподавая
девочке историю в той форме, какой требует
каждый возраст, постоянно давали ей чувствовать нравственную
гармонию, святое единство.
Прежде всего, мать расскажет девочке, приноравливаясь
к ее детским понятиям, несколько главных событий,
которые ребенок опишет по-своему. Когда ей будет десять,
двенадцать лет (в переходный возраст), отец даст ей
прочитать несколько хороших, оригинальных сочинений,
что-нибудь из Геродота, отступление десяти тысяч",
жизнь Александра Великого, несколько избранных глав
Библии: к этому можно присоединить "Одиссею" и наши
новейшие одиссеи рассказы путешественников. Все это
должно читаться медленно, быть в одном и том же духе,
то есть показывать девочке, что под разнообразием нравов,
обычаев, вероисповеданий человек остается все тем
же. Большая часть разнообразия только внешняя или
обусловливаемая разнообразием рас и климатов. Здравый
смысл все объясняет.
Может ли, например, семья быть тем же, что и у нас,
- в Индии, где женщина выходит замуж ребенком? Но
повсюду, где есть возможность следовать естественному,
свободному закону, идеал семьи один и тот же. Таков он
и у Зороастра, и у Гомера, и у Сократа (V великолепная
мысль в "Экономистах" Ксенофонта"), таков и в Риме,
и у нас. Мы видим у Аристофана, что греческие женщины
вовсе не находились в зависимости"; они господствовали
у себя дома и нередко имели большое влияние на государственные
дела. Мы видим это у Фукидида, когда
мужчины решили истребить жителей Лесбоса, но потом,
вернувшись домой к своим женам, отказались от своего
намерения и отменили приговор"*.
Законы часто вводят нас в заблуждение. Полагают,
например, что когда зять платит отцу, то это значит, что
женщина продается и что она раба. Отнюдь нет. Такой
обычай брака есть даже в Африке, но как раз у тех племен,
где женщина свободна и господствует она, а не мужчина
(Ливингстон^). Плата вовсе не означает покупку жены,
а вознаграждение за будущих детей, которые будут полезны
не этой семье, а той, в которую жена вступает.
Любопытно слышать, как скептики стараются доказать
отсутствие общего правила на основании встречающихся
исключений. Враги разума и нравственности черпают
свои доводы в извращенных фактах, заимствованных
из подозрительных источников.
"Но, - скажет отец, - где же мне взять достаточно
проницательности, чтобы руководить ребенком в этом
темном лабиринте?"
Искренняя критика подсказывается сердцем вернее,
чем умом. Она черпается в прямодушии, в беспристрастном
сочувствии к нашим братьям, прошлым и настоящим.
Проникнитесь всем этим, и вы легко усмотрите
в истории общее направление нравственного чувства.
Поверите ли тому, кто уже не однажды делал эти
наблюдения? При этом усматриваешь то же самое, что
и путешественник, выплывающий из Антильского моря:
на первый взгляд поражает бесконечность вод; потом на
этой зеленой скатерти отличаешь широкую голубую полосу;
это огромный поток горячих вод, перерезывающий
океан. Он еще теплый у берегов Ирландии и не успевает
остыть, достигая Бреста. Его хорошо видно на пути, где
ощущается его тепло.
Точно таким же покажется вам и великий поток человеческой
нравственности, если вы со вниманием вникнете
в историю.
Но прежде чем молоден
...Поділитися у соцмережах
