Жанр: Учеба
Античная литература
...онцов также и
киники являются проходимцами, обжорами и морочащими народ шарлатанами.
в) Сатира на суеверие, лженауку и фантастику
содержится в трактатах: "Любитель лжи", "О смерти Перегрина"
(после 167 г.), "О жертвах", "О приношениях", "О скорби", "Лукий,
или Осел", "Как писать историю" (165 г.). Специально против узколобых
риторов и школьных грамматиков - "Лексифан", "Парасит",
"Лжец".
Особенного внимания заслуживает небольшой трактат "О смерти
Перегрина". Обычно этот трактат рассматривается как документ
из истории раннего христианства, потому что изображенный
здесь герой Перегрин одно время состоял в христианской обшине,
увлекал ее своим учением и поведением и пользовался ее защитой. Это
совершенно правильно. Среди ранних христианских общин, несомненно,
могли быть такие, которые состояли из легковерных простачков и
поддавались всякого рода влияниям, не имевшим ничего общего с
доктриной самого христианства. Но о христианах здесь содержится
всего несколько фраз: христианская община отлучила от себя Перегрина
и тем самым, с точки зрения самого Лукиана, доказала свою полную
чуждость этому Перегрину. Несомненно, больше дает сам этот
лукиановский образ Перегрина, который еще и теперь способен потрясать
воображение читателя.
Перегрин начал свою жизнь с распутства и отцеубийства. Одержимый
честолюбием, он обходил города в виде какого-то пророка
чудотворца и проповедника небывалых учений. Он был жаден до денег и
страдал обжорством, хотя в то же самое время стремился быть и
аскетом, проповедуя самые высокие идеалы. Это также и киник со
всеми присущими этим философам чертами, включая крайнее опрощенство
и вражду к философам. Лукиан пытается изобразить его элементарным
шарлатаном, использующим людское суеверие в корыстных
целях, главным образом ради умножения своей славы. Издевательство
Лукиана над изображенным у него Перегрином весьма
злобное, порой весьма тонкое и говорит о ненависти писателя к своему
герою. Тем не менее то, что Лукиан фактически рассказал о своем
Перегрине, рисуя этого последнего шарлатаном, далеко выходит за
пределы обычного жульничества. Перегрин - это самая невероятная
смесь порочности, честолюбия и славолюбия, аскетизма, веры во всякого
рода сказочные чудеса, в свою божественность или, по крайней мере,
особую небесную предназначенность, желания властвовать над людьми
и быть их спасителем, отчаянного авантюризма и безбоязненного
отношения к смерти и силы духа. Это смесь невероятного актерства,
самопревознесения, но и самоотверженности. В конце концов, чтобы
еше больше прославиться, он хочет кончить свою жизнь самосожжением,
но как-то не верится постоянным утверждениям Лукиана, что
Перегрин делает это только для славы. Незадолго перед самосожжением
он вещает о том, что его золотая жизнь должна кончиться золотым
венцом. Своей смертью он хочет показать, что такое настоящая
философия, и хочет научить презирать смерть. В торжественной обстановке
устраивается для Перегрина костер. С бледным лицом и в исступленном
виде перед костром в присутствии возбужденной толпы он обращается
к своим умершим отцу и матери с просьбой его принять,
причем его охватывает дрожь, а толпа гудит и кричит, требуя от него то
немедленного самосожжения, то прекращения этой казни.
Сожжение происходит ночью при лунном свете, после того как
верные ученики Перегрина - киники в торжественной обстановке
зажигают свезенные дрова и Перегрин бесстрашно бросается в огонь.
Говорят, что потом его видели в белом одеянии с венком священной
маслины, радостно гуляющим в храме Зевса в Олимпийском
портике. Заметим, что свое самосожжение Перегрин устроил не в каком
другом месте и не в какое другое время, как именно на Олимпийских
играх.
Эта потрясающая картина индивидуальной и социальной истерии, с
большим талантом нарисованная у Лукиана, расценивается самим
писателем весьма плоско и рационалистически. Всю эту чудовищную
патологию духа Лукиан понимает только как стремление Перегрина к
славе. О Лукиане и его религиозном скептицизме Энгельс писал:
"Одним из наших лучших источников о первых христианах является
^Укиан из Самосаты, этот Еольтер классической древности, который
одинаково скептически относился ко всем видам религиозных суеверий и
У которого поэтому не было ни религиозно-языческих, ни политических
оснований относиться к христианам иначе, чем к любому другому
Религиозному объединению. Напротив, он их всех осыпает насмешками
^ их суеверие, - почитателей Юпитера не меньше, чем почитателей
Христа; с его плоско-рационалистической точки зрения и тот и другой
вид суеверий одинаково нелепы"'.
Вышеприведенное суждение Энгельса необходимо объединять также
и с лукиановской характеристикой Перегрина. Другие произведения этой
группы, особенно "Любитель лжи", "О сирийской богине" и "Лукий
или Осел", талантливейшим образом разоблачая тогдашнее суеверие
тоже далеко выходят за рамки простой идеологической критики.
Трактат "Как писать историю" разоблачает другую сторону невежества,
а именно антинаучные методы историографии, которые не
считаются с фактами и заменяют их риторически-поэтической фантазией,
в противоположность здравому подходу к ним писателей периода
классики Фукидида и Ксенофонта.
г) Критически-эстетическая группа произведений
Лукиана этого периода содержит трактаты: "Изображения", "Об изображениях",
"О пляске", "Две любви" - и относится больше к истории
эстетики или вообще культуры, чем специально к литературе.
д) Из моралистической группы произведений того
же периода назовем "Гермотим" (165 или 177 г.), "Нигрин" (161 или
178 г.), "Жизнеописание Демонакта" (177-180 гг.). В "Гермотиме"
весьма поверхностно критикуются стоики, эпикурейцы, платоники,
причем киники тоже не составляют для Лукиана никакого исключения.
Зато в "Нигрине" заметно редчайшее у Лукиана уважение к философии,
и притом к платоновской философии, проповедником которой как раз
изображен здесь Нигрин. Правда, и здесь Лукиана интересовала по
преимуществу критическая сторона проповеди Нигрина, громившего
тогдашние римские нравы не хуже великих римских сатириков.
5. Поздний период. Третий период деятельности Лукиана характеризуется
частичным возвратом к риторике и, несомненно, чертами
упадка и творческой слабости.
В этот период все же находим у Лукиана немало и прежних, весьма
острых художественных мотивов и приемов. Трактат "Александр, или
Лжепророк" с прежней силой разоблачает суеверие, трактат "О состоящих
на жалованье" по-прежнему громит философов, ведущих паразитический
образ жизни и играющих роль шутов у богатых людей. Но
"Правдивая история" относится к жанру, которым Лукиан никогда
специально не занимался, а именно к жанру фантастического рассказа.
Писатель пишет не просто фантастический рассказ, но карикатуру на
тех писателей и географов, которые не стеснялись расписывать местности,
не знакомые им и никому другому. Здесь изображается, как
автор рассказа со своими спутниками выплывает в Атлантический
океан, кого он там встречает, как он попадает на небо (например, на
Луну), как он оказывается в утробе кита, а затем попадает на острова
блаженных и т. д.
Новостью является частичный возврат Лукиана к риторике. Но
риторика эта поражает своей бессодержательностью и мелкотой тематики.
Таковы небольшие трактаты "Дионис" и "Геракл", где уже
отсутствует прежняя лукиановская острота и сила сатирического
Маркс К., Энгельс ф. Соч.. т. 22, с. 469.
изображения. Пустой схоластикой занимается он и в трактате "Об
ошибке, совершенной при поклоне". В трех произведениях - "Сатурналии",
"Кроносолон", "Переписка с Кроносом" - рисуется образ
Кроноса в виде старого и дряблого эпикурейца, который отбросил
всякие дела и проводит жизнь в гастрономических удовольствиях.
По-видимому, сам Лукиан сознавал свое падение, потому что ему
пришлось написать "Оправдательное .1и^"^мо", где он уже не осуждает, а
оправдывает состоящих на жалованье и где защищает даже самого
императора, получающего жалованы: от своего собственного государства.
В трактате "О назвавшем :.:еня Прометеем красноречия" Лукиан
высказывает опасение, как бы ему не оказаться Прометеем в духе
Гесиода, прикрывающим свой "комический смех" "философической
важностью".
6. Идеология Лукиана. Лукиан подвергает осмеянию все области
тогдашг^й жизни и мысли. Поэтому всегда был соблазн трактовать
Лукиана как беспринципного насмешника, лишая его решительно всяких
положительных убеждений и высказываний. Другая крайность заключалась
в том, что Лукиану навязывали глубокую философию, принципиальное
отношение к социальным вопросам и защиту прав неимущего
населения, включая даже рабов. Эти две крайние точки зрения невозможно
провести сколько-нибудь последовательно, если всерьез считаться
с литературным наследием Лукиана.
Писатель сам много содействовал огромной путанице взглядов на
него последующих поколений, потому что он не любил системы,
слишком увлекался красным словцом и бесстрашно высказывал самые
противоречивые взгляды.
а) Почему нельзя свести творчество Лукиана только на одно беспринципное
зубоскальство? Лукиан в своем "Нигрине" вполне по-ювеналовски
критикует порядки, царящие в Римской империи, убийства,
доносы, бедность и убожество жизни. Разве такая критика не есть нечто
положительное? Лукиан подвергает беспощадному осмеянию все
суеверия своего времени, а этих суеверий в тот век было бесконечное
множество. Далее, все то отрицательное в жизни тогдашних философов,
что действительно имело место и на что с таким талантом обрушивался
Лукиан, разве не свидетельствует о том, что он не только для
красного словца, но и вполне искренне бичевал подобных философов
и глубоко понимал их паразитическую сущность? Едва ли можно
сомневаться также и в его полной искренности, когда он вообще разносит
всякого рода лженауку, фантастику и глупость, прикрываемые
ученостью и цвилизацией. Здесь меньше всего беспринципности, так как
Лукиан прекрасно знал, против чего он восстает, и вполне отдавал себе
отчет в силе своего словесного оружия.
Однако мы сделали бы большую ошибку, если бы стали думать, что
в своих положительных убеждениях Лукиан всегда ясен и последователен,
всегда имеет в виду самое существенное, никогда не увлекается
внещнериторическими и поэтическими приемами, всегда отчетлив и
систематичен.
6) Если коснуться социально-политических взглядов Лукиана, то
первое, что бросается в глаза, - это, конечно, безусловное осуждение
богачей и несомненное сочувствие беднякам. Это мы видели уже и
выше, например в трактате "Нигрин" (гл. 13 и ел., 22-25).
Однако едва ли у Лукиана это вышло за пределы его эмоций и
простого, непосредственного протеста и едва ли дошло до какой-нибудь
продуманной концепции. В трактате "Парасит, или О том, что
жизнь на чужой счет есть искусство" очень остроумно доказывается
мысль, что (гл. 57) "жизнь парасита лучше жизни ораторов и философов".
Это - остроумная риторика, не оставляющая никаких сомнений
в подлинных взглядах Лукиана. С точки зрения Лукиана, жизнь философа-парасита
безусловно заслуживает всяческого порицания, и об этом
мы не раз читаем в его произведениях: "Как писать истор
и ю" (гл. 39-41)- о продажности историков; "П и р, или Лап иф
ы" (гл. 9-10) - о спорах философов на пиру у богача, чтобы сесть
поближе к последнему; "Т и м о н" (гл. 32) - о развращенности богатства
и о благоразумии бедности; "О состоящих на жалованье"
(гл. 3) - о значении лести. Весьма яркое осуждение богачей
мы находим в "М енипп е, или Путешествии в подземное
царств о", где (гл. 20) умершие выносят постановление:
телам богачей вечно мучиться в аду, а их душам вселиться на
поверхности земли в ослов и быть погоняемыми в течение 250 тысяч лет
и в конце концов умереть. Некоторым характером слабой утопии
отличается в этом отношении и "Переписка с Кроносом". В первом
письме (гл. 20-23) бедняки рисуют свое жалкое состояние; но во
втором письме, от Кроноса к беднякам (гл. 26-30) рисуются
разные тяжелые моменты в жизни самих богачей, хотя в третьем
письме (гл. 31-35) Кронос убеждает богачей смилостивиться и жить с
бедняками общей жизнью. Тем не менее в четвертом письме (гл. 36-39)
богачи доказывают Кроносу, что беднякам нельзя давать много,
потому что они требуют всего; если им дать все, то придется богачам
стать бедными, и неравенство все равно останется в силе. Богачи
согласны жить общей жизнью с бедняками только на время Сатурналий,
т. е. в дни, посвященные празднеству Кроноса. Такое решение
проблемы богатства и бедности у Лукиана никак нельзя считать четким
и продуманным до конца. Благоденствие бедных только во время
Сатурналий не есть решение проблемы, а только слабая утопия.
Суждения Лукиана о рабах еще более запутанны. Несомненно, он
сочувствовал беднякам и понимал невыносимое положение рабов. Тем
не менее его суждения о рабах отличаются не меньшим сарказмом, чем
суждения о богатых и свободных. В трактате "Как писать историю"
(гл. 20) Лукиан говорит о "разбогатевшем рабе, получившем
наследство от своего господина и не умеющем ни накинуть плат,
ни порядочно есть". В "Тимоне" (гл. 22) говорится о неимоверной
развращенности рабов, в "Учителе красноречия" рисуется "дерзость",
"невежество" и "бесстыдство" одного раба, отличавшегося противоестественным
развратом; в трактате "О состоящих на жалованье" рабы
ябедничают (гл. 28) и самый вид раба позорный (гл. 28). Но у Лукиана
есть целый трактат "Беглые рабы", который необходимо считать
прямым памфлетом против рабов; признавая их тяжелое и невынося'
мое положение, Лукиан все же рисует их прожорливыми, развратными,
невежественными, бесстыдными, льстивыми, дерзкими и грубыми,
неимоверными сквернословами, лицемерами (особенно гл. 12-14).
Что касается специально политических взглядов, то и тут Лукиан не
проявил той подлинной принципиальности, которой можно было бы
ожидать от такого глубокого сатирика.
Он не только сторонник императорской власти, но ему принадлежит
прямое прославление ее и чиновничьей империи, с оправданием всех
почестей, славословия и преклонения, творимых населением императору
(гл. 13).
Мало того, среди сочинений Лукиана имеется замечательный
трактат о женской красоте, построенный на весьма изысканной и
изощренной эстетике. Известно, что этот трактат под названием
"Изображения" написан для Пантеи, возлюбленной римского императора
Луция Вера.
В итоге необходимо сказать, что Лукиан весьма остро чувствовал
неправду современной ему жизни, глубоко переживал несправедливость
социального неравенства и своей ниспровергающей сатирой много способствовал
искоренению социального зла, но он был ограничен взглядами
рабовладельческой империи, а так как не был мыслителем-систематиком,
то допускал и всякого рода противоречия в своих взглядах.
в) Разрушительное действие религиозн о-м ифологических
взглядов Лукиана общеизвестно. Маркс говорил:
"Богам Греции, которые были уже раз - в трагической форме -
смертельно ранены в "Прикованном Прометее" Эсхила, пришлось ещё
раз - в комической форме - умереть в "Беседах" Лукиана. Почему
таков ход истории? Это нужно для того, чтобы человечество весело
расставалось со своим прошлым"'.
Скажем несколько слов об этих воззрениях Лукиана.
Здесь надо различать стародавнюю греческую мифологию и те
суеверия, которые были Лукиану современны. Стародавняя греческая
мифология уже не играла для него никакой жизненной роли и является,
попросту говоря, только художественным и академическим упражнением.
Это не есть мифология Аристофана, который действительно
боролся с еще живыми мифами и затрачивал на это свой огромный
литературный талант. Совсем другое впечатление производят сатиры
Лукиана на современное ему суеверие. Он настроен весьма запальчиво, и
это для него вовсе не формалистическое упражнение в художественной
стилистике. Но Лукиан в современных ему верованиях никак не может
Различить старого и нового, отстающего и прогрессивного.
В "Перегрине" Лукиана все спутано вместе: и язычество, и християнство,
и киническая философия, и комедия, и трагедия. Это свидетельствует
о литературном таланте Лукиана, сумевшего увидеть подобную
сложность жизни, но это не говорит о четком понимании им религиозно-мифологических
явлений его времени.
Лукиан не всегда является комиком и сатириком в религиозно-миФологической
области. Его трактат "О сирийской богине" не содержит
в себе ничего комического и сатирического, но, наоборот, здесь
Маркс К.. Энгельс Ф. Соч.. т. 1, с. 418.
находим объективное рассмотрение разных преданий и мифов с чисто
исторической точки зрения или описания храмов, обрядов и обычаев без
малейшего намека на какую-нибудь иронию.
Географ вроде Страбона (1 в. до н. э. - 1 в. н. э.) или путешественник-коллекционер
вроде Павсания (II в. н.э.) поступали так же. Ровно
никакой сатиры или смеха нет в письме Лукиана "Долговечные",
которые он направляет своему другу ради утешения и назидания и в
котором перечисляет долговечных мифических героев.
В трактате "Об астрологии" дается спокойное и объективное рассуждение
и даже высказывается мысль в зашиту астрологии (гл. 29):
"Если быстрое движение коня вздымает камешки и соломинки, то как
же движение звезд никак не влияет на человека?" В трактате "О пляске"
в положительной форме приводятся многочисленные мифы, играющие
роль либретто при танцах. В "Гальционе" тоже миф о зимородке далек
от всякого шаржа и комизма, не говоря уже о сатире. Правда, последние
пять упомянутых трактатов вызывали сомнение в отношении своей
подлинности. Но во всяком случае все эти трактаты всегда содержатся
в собраниях сочинений Лукиана. Критицизм Лукиана в отношении
мифологии не нужно преувеличивать.
г) В области философских воззрений у Лукиана тоже достаточно
путаницы.
Сочувствие Лукиана к платоникам в "Нигрине" совсем не относится
к учению самого Платона и платоников, а только к их критике разнородных
язв римского общества. Вообще Лукиан не различает философской
теории и образа жизни самих философов.
Кажется, больше других имеют для него значение киники и эпикурейцы,
как это и следовало бы ожидать ввиду их материализма. О киниках
имеется у Лукиана несколько положительных намеков. Но
киники, отвергая всю цивилизацию целиком, занимали весьма реакционную
позицию. Сам Лукиан независимо от этого часто отзывался о
них весьма зло. В "Правдивой истории" (гл. 18) Диоген на острове
блаженных женится на гуляшей женщине Лаисе и ведет весьма легкомысленный
образ жизни. Лукиан пишет в "Беглых рабах" (гл. 16):
Хотя они ни малейшего рвения не проявляют в подражании лучшим чертам собачьей
природы - бдительности, привязанности к дому и к хозяину, способности помнить
добро, - зато собачий лай, прожорливость, льстивое вилянье перед подачкой и прыжки
вокруг накрытого стола - все это они усвоили в точности, не пожалев трудов' (Б а ран
о в).
В "Продаже жизней" (гл. 10) киник Диоген, между прочим, говорит:
Надо быть грубым и дерзким и ругать одинаковым образом и царей и частных людей"
потому что тогда они будут смотреть на тебя с уважением и считать тебя мужественным. ^
Твой голос пусть будет грубым, как у варвара, а речь незвучной и безыскусственной, паи У ^
собаки. Надо иметь сосредоточенное выражение и походку, соответствующую такому
лицу, и вообще быть диким и во всем похожим на зверя. Стыд же, чувство приличия и.
умеренности должны отсутствовать; способность краснеть навсегда сотри со своего лип".
греческое слово суо"
' Здесь имеется в виду
(супiсох) - собака (собачий).
Это звучит у Лукиана скорее как издевательство над кинизмом, чем
как прямая проповедь его идеалов. Саркастически осмеянный у Лукиана
Перегрин рассматривается им как киник и умирает в киническом окружении.
Удостаиваются похвал у Лукиана еще эпикурейцы. В "Александре,
или Лжепророке" обманщик Александр больше всего боится эпикурейцев,
которые (гл. 25) "вскрыли весь его пустой обман и всю
театральную постановку". Эпикур объявляется здесь "единственным
человеком", "исследовавшим природу вещей" и "знавшим о ней
истину", "неприступный Эпикур был его [Александра] злейшим врагом",
так как он "все его ухищрения подвергал смеху и вышучиванию".
В "Зевсе трагическом" эпикуреец побивает своими аргументами стоика
в споре о деятельности богов. Материалисты вообще пользуются
симпатией у Лукиана. У Александра (гл. 17);
Все было так хитро устроено, что требовался какой-нибудь Демокрит, или сам
Эпикур, или Метродор, или какой-нибудь другой философ, имевший твердый как сталь
разум, чтобы не поверить всему этому и сообразить, з чем депо (С ергеевски и).
В сочинении "О жертвоприношениях" проповедуется материалистическое
понимание смерти, при этом выдвигается мнение, что плачущих
и скорбящих о смерти должен высмеять Гераклит й оплакать Демокрит
(гл. 5). При всем том, однако, это нисколько не помешало Лукиану
изобразить в "Пире" (гл. 33, 39, 43) кабацкук драку всех философов
между собой, не исключая платоников и эпикурейцев, а в "Гермотиме"
даже выставляется нигилистический тезис против всех философов (гл. 6):
Если когда-нибудь в будущем, идя по дороге, я встречусь вопреки моему желанию с
философом, я буду сворачивать в сторону и сторониться его, кал обходят бешеных собак
(Баранов).
Таким образом, идеология Лукиана при всех своих несомненных
прогрессивных тенденциях отличается неопределейностью.
7. Жанры Лукиана. Художественные приемы Лукиана заслуживают
не меньшего изучения, чем его идеология.
Перечислим литературные жанры Лукиана, пользуясь по преимуществу
уже приведенными материалами:
а) Ораторская речь, фиктивно-судебная ("Лишенный наследства")
или похвальная ("Похвала мухе"), представляющая собой
обычный школьный образец тогдашней декламации.
6) Комический диалог ("Разговоры богов"), переходящий
иной раз в мимический диалог ("Пир") или даже в сцену или сценку
Драматического характера ("Беглые рабы").
в) Описание ("О сирийской богине").
^Рассуждение ("Как писать историю").
Д) Мемуарны й рассказ ("Жизнь Демонакта").
^Фантастический рассказ ("Правдивая история").
ж) Эпистолярны й жанр, в котором Лукиан писал весьма
часто, особенно в последний период своего творчества ("Переписка с
КРОНОСОМ").
з) Пародий н о-т рагедийн ы й жанр ("Трагоподагра",
"Быстроногий" - две юмористические трагедии, где выступает хор
подагриков и основной идеей является борьба с подагрой).
Все эти жанры постоянно у Лукиана переплетались так, что,
например, "Как писать историю" является не только рассуждением, но
и письмом, "Долговечные" - и описание и письмо, "О жертвоприношениях"
- и диалог и рассуждение, "О смерти Перегрина" - описание
рассуждение, диалог и драма и т. д.
8. Художественный стиль. Стиль Лукиана исследован мало. Ограничимся
здесь только самым общим его анализом.
а) Комизм с полным равнодушием к осмеянному предмету("Разговоры
богов"). Лукиан поражает здесь своим легким порханием,
часто даже легкомыслием, быстротой и неожиданностью суждений,
находчивостью и остроумием. Когда комизм у Лукиана перестает быть
поверхностным и достигает известной глубины, можно говорить о
юморе. Если произвести внимательный литературный анализ, то
нетрудно будет найти в этом комизме и юморе Лукиана легко и быстро
проскальзывающие методы платоновского диалога, средней и новой
комедии и менипповой сатиры.
б) Острая сатира, объединяемая с весьма интенсивным
стремлением ниспровергнуть или хотя бы снизить и уколоть изображаемое
("Зевс трагический"). Эта сатира иной раз достигает у Лукиана
степени убийственного сарказма, стремящегося целиком ниспровергнуть
изображаемый предмет ("О смерти Перегрина").
в) Б урлес к, т. е. стремление представить возвышенное как.
низменное. Комизм, юмор, сатиру и сарказм надо отличать от
бурлеска, потому что он, преподнося возвышенное в низменном виде,
все же продолжает считать возвышенное именно возвышенным.
г) Сложны й психологический портрет с элементами
глубокой патологии, доходящей до истерии. Талантливейшие и
сложнейшие образцы этого стиля - Александр и Перегрин в сочинениях,
носящих их имена. Александр очень красив, любитель косметики,
неимоверно развратен, глубоко образован, шарлатан, мистик и глубокий
психолог, умеющий обвораживать людей, истерически чувствующий
свою божественную миссию, если не прямо божественность,
восторженный, хотя одновременно и фальшивый актер. В том же стиле
и еще больше того обрисован Перегрин.
д) Резко отрицательное изображение жизни с
нигилистической тенденцией ("Продажа жизней", "Гермотим"), когда
Лукиан не только клеймит позором тогдашние язвы жизни, но еще каж
бы и похваляется своей полной незаинтересованностью ни в чем
положительном.
е) Общий стиль классической прозы наблюдается
постоянно у Лукиана, который был, по-видимому, знатоком литературы
периода классики, так как все его произведения буквальвО
набиты бесчисленными цитатами из всех греческих писателей начиная с
Гомера. Элементом классики необходимо считать также и частое
наличие у него изображения произведений искусства, т. е. того, чем
славился уже Гомер и что в эпоху эллинизма только усилилось ("О пляоке",
"Изображения").
ж) Пестрота и дешевая забавность стиля, т. е. то, что как раз
противоречит художественным методам классики. Лукиан на каждом
шагу уснащает свое изложение разными смешными деталями, прибаутками,
поговорками, анекдотами (причем часто все это не имеет
никакого отношения к делу), стремлением кдетализации ивсякой мелкой
художественности, натуралистической передаче, доходящей иной раз до
непристойности. Он часто бывает чересчур болтлив, хвалится своей
незаинтересованностью ни в чем, скользит по поверхности, делает
двусмысленные намеки. Все это удивительным образом объединяется у
него с любовью к классике и образует хаотическую пестроту стиля.
з) Иногда прогрессивная тенденция невольно сквозит
в художественном изображении ("Нигрин^), и самый факт
ниспровержения жизни вызывает у читателя представление о ее возможных
положительных формах.
9. Общее заключение о Лукиане. Убийственный и ниспровергающий
смех
...Поділитися у соцмережах
